ЗМЕИ.

…Након­ец сжалилс­я над ним Ал­лах, и он до­стиг чер­ной зем­ли, обитал­ища чер­ных змей. Как только на зем­лю спустил­ись су­мерки, Ха­тема со всех сто­рон окружи­ли чер­ные змеи, готов­ые бро­ситься на него… (Хорас­анская сказка)

«10 мая. Родители, привет!

Для человека, приезжающего из северных столиц, экзотика Туркмении неизменно подчеркивается обитанием здесь ядо­витых змей. Включая самых серьезных для этой части континента: гюрзы, эфы и кобры. Только не беспокойтесь там, пожалуй­ста, что жизнь моя здесь висит из‑за этого на волос­ке. Чтобы змея тебя укусила, надо очень и очень этого захотеть. Бывает, конечно, что гюрза или эфа, по своей га­дючьей натуре, цапнет, даже предварительно не зашипев, но такое ― исключитель­ная редкость, когда совсем уж лопухнешься: наступишь или сядешь на змею. Обыч­но же они уползают задолго до того, как ты сам их замечаешь. А кобра, так и вообще до того деликатная змея, что заставить ее кусаться может лишь совсем уж хамское обращение.

Кобра ― это моя любовь. Во–первых, она потрясающе красива. Если гюрза и эфа выглядят серыми и матовыми, как бы запыленными, то кобра сверкает гладкой ко­ричневой чешуей, как полированный шоколад. Во–вторых, у нее очень привлекательн­ая круглая морда. Когда на меня своими щелевидными зрачками смотрит гюрза, я безо всякого энтузиазма сознаю, что дела мои плохи. Когда же я вижу закругленную мордочку кобры с выразительными, целиком черными глазами, мне приходится сдерживать себя, чтобы не протянуть руку и ее не погладить.

Кобра ― самая скрытная (самая выдержанная и интеллигентная) из здешних ядо­витых змей. Проглотив добычу (мелко­го грызуна, или жабу весной, или пойман­ную на кустах во время осеннего пролета птичку), кобра не укладывается на солн­це свернутым шлангом, как гюрза, а скрывается где‑нибудь в укромном уголке, выстав­ляя на солнце лишь тот участок тела, где находится проглоченная жертва. По мере того как обед продвигается по телу, змея меняет положение, подстав­ляя солнцу дру­гую свою часть.

Если вы увидели торчащую из‑под камня петлю кобриного тела в блестящей чешуе и, подцепив змею змееловным крюч­ком, вытащили ее на открытое место, она мгно­венно пытается спастись бегством, стремительно уползая к ближайшему укрытию. Если вы упорствуете и не даете ей уйти, она встает в капюшон, качаясь и отчаянно шипя, ― картина, которую представляет себе каждый по выступлениям факиров, фильмам и картинкам; выглядит устрашающе. Это знак того, что сама змея очень ис­пугана и готовится защищаться.

У Зарудного (про другой вид кобры): «Случилось мне выстрелить по чекану… подстреленная птица улетает и скрывает­ся в узкой горизонтальной щели под нависаю­щим слоем конгломерата… я лезу плашмя в щель и… холодею от ужаса: не далее фута от своего лица вижу голову крупной очковой змеи, которая бросает схва­ченную ею птицу и, уставив на меня свои неподвижные стальные глаза, громко ши­пит и раздувает шею, как это она обыкновенно проделывает, когда находит­ся в раз­драженном состоянии; тихо и осторожно я пячусь назад, а вслед за мною, держа свою поднятую голову в том же футе расстояния от моего лица, подвигается змея; достигнув отверстия щели, я вскакиваю на ноги, вздыхаю наконец сво­бодно, хватаю ружье, оставленное около, и убиваю своего врага».

Во дела; «убиваю своего врага» ― каково, а? «Врага»! Поэтика чувствуется без­ошибочно, но ведь ни стыда, ни совести. Видать, сильно переволновался Н. А., силь­но…

Вот она, природа большого белого человека: чуть что не по нам, за ружье хватаем­ся, мстим (!) безмозглым тварям (!), как равные равным (!), когда и опасности уже нет (!)… А потом еще и рассказываем с придыханием о своих приключениях и отваге… (Это я уже не о Зарудном, а вообще; большинство полевиков этим грешит, а уж не полевики ― и подавно.).

Из капюшона кобра почти никогда не кусает. Она раскачивается и делает выпады, отпугивая агрессора, сама при этом нервничает, но, даже если вы не оставляете ее в покое, кобра в этой ситуации еще не использует яд. Она несколько раз ударит носом приближающуюся палку, будет выбрасывать на противника голову, широко разевая розовую пасть (этот по–кошачьи розовый цвет ощеренного рта, неестественно контрастирующий с окраской их тела ― единственное, что мне не­приятно и страшно­вато в змеях), но не укусит. И лишь после этого, если ни одно из продемонстрирован­ных предупрежде­ний на вас не подействовало, змея свернет капюшон, опять попро­бует ускользнуть, а при продолжении преследования укусит.

Гюрза намного опаснее. Она гораздо быстрее и, если разогрета на солнце, совер­шает броски с быстротой, недоступной не только человеческому, но и звериному гла­зу. Так что никакому Рики–Тики–Тави с гюрзой не справиться: за ее выпадами мангу­сту не уследить.

Я сам, впервые попробовав поймать гюрзу, наткнулся на здоровенную змеюку, по­сматривавшую на меня со скептиче­ским холодком, как бы не принимая меня все­рьез. Потянувшись к ней крючком, я ничего не заметил, кроме метнувшейся серой тени ― крючок вылетел из моих неопытных рук от сильного удара, а змея продолжа­ла лежать на том же самом месте, шипя, как компрессор, и перетекая на месте петлями длинного тела. Я несолидно скакал вокруг нее, пытаясь выбрать удобную позицию, а когда сунулся совсем уж вплотную, она со свирепым шипением рвану­лась мимо меня вдоль скалы, держа переднюю треть тела на весу (признак крайнего раздражения) и двигаясь со скоростью, которой просто не ожидаешь от безногой твари.

Эфа не менее ядовита, чем кобра или гюрза, но она намного меньше, выглядит не так эффектно: гадюка и гадюка, разве что песочно–серая, с крестом на голове, да лежит еще всегда свернувшись особой лепешкой (так называемой «тарелоч­кой»). Но, зная ее смертоносность, я лично вижу в этой неброской внешности особый шарм.

Наблюдая змей в естественной среде, я не перестаю удивляться причудам и ма­стерству эволюции. Вот ведь как: ли­шить–ся ног, но приобрести столь потрясающие способности передвижения по любому мыслимому субстрату: по песку, между кам­ней, по ветвям деревьев и кустов; распластываясь в блин на жидкой грязи или сжи­маясь в вертикальную пла­стинку, протискиваясь в скальную расщелину. Однажды я видел гюрзу, стремительно уползавшую от меня по скале, ока­завшейся, когда подо­шел ближе, почти вертикальной гладкой стенкой! И уж конечно, каждый раз поража­юсь тому, в каких укромных и уютных местах всегда видишь змей: у камня, под ку­стом, на пеньке, в канавке между корнями дерева. Каждая встреча ― иллюстрация удивительной приспособленности и избирательности по отношению к месту, его мельчайшим осо­бенностям, к окраске и фактуре субстрата, точно соответствующего окраске тела. А ведь это не только укрытие, спасаю­щее от безжалостных когтей змее­яда, но еще и охотничьи угодья, где надо уметь подсторожить добычу. Потрясаю­щая гар­мония мозаики жизни. И что самое изумительное ― если только присмотришься повнимательнее, ― точно так же и с каж­дой прочей живой тварью, с каждой козявкой и с каждой травинкой… Клёво».