КИЗЫЛ–АРВАТ.

Ме­сто, из­бранное мной,. хоть и не столь пре­красно, как твое владен­ие, од­нако мне оно при­шлось по душе… (Хорас­анская сказка)

«18 января. В Кизыл–Арват из Ашхабада я ехал на поезде.

Согласен с мнением, услышанным от приехавшего из Туркестана воронятника Константинопольского, побывавшего разок в этих местах раньше меня. Он тогда хо­хотнул заговорщически, крутанул свою черную бороду–горбушку, закрутив ее упругой спиралью, и поведал мне, в ту пору ~ зеленому аспиранту–первогодку, что, мол, го­товься. П–в; Кизыл–Арват производит на россиянина незабываемое впечатление…

Позже, уже лучше зная Туркмению, я посмотрел места и поядренее, но Кизыл–Арват был первым провинциальным туркменским поселением транспортно–инду­стриального типа, с которым я познакомился, и он действительно запомнился мне на всю жизнь».

«18 января…. Деревьев в Арвате очень мало; всюду асфальт, пыльные пустыри и не менее пыльные широкие улицы. Но на улицы не похоже, так как дома вокруг толь­ко одноэтажные, а улица, в представлении москвича, ― это что- то узкое, окружен­ное чем‑то высоким. Поэтому и кажется, что здесь все широкое, как и окружающая пустыня: с боков не давит.

Вдоль улиц глухие заборы из досок, за которыми одноэтажные побеленные азиат­ские дома. Около ворот грязновато; черноватенькие туркменчата играют босиком в холодной пыли (маленькие девочки в затасканных цветастых платьицах по­стрижены наголо, но с золотыми сережками в ушах). Женщин как‑то не заметно. Мужчины ча­сто кучкуются на углах или у приметных точек ― на остановках, у ларьков, на рынке. По–азиатски сидя на корточках, переговариваются, покуривая и поглядывая по сто­ронам. Аксакалы в огромных бараньих шапках ― тельпеках. Поразившим меня откровением явилось то, что под тельпеком на гладко выбритой голове надета еще и тюбетейка (а сама голова у стариков яйцевидная потому, что им ее в детстве специ­ально тугими повязками стягивали; сейчас уже, наверное, так не делают).

Интересно, как выглядел Кизыл–Арват в 1884 году (лишь через три года после присоединения Закаспийского края к Рос­сии), когда Зарудный приехал сюда во вре­мя своего первого путешествия по Закаспию?

Среди прочего, коллеги, бывавшие в Туркмении, напутствовали меня в Москве: «Не джентльменствуй чрезмерно в Арва­те перед автобусом, а то останешься там на­всегда». Я вспоминал эти слова, ожидая автобус до Кара–Калы и наблюдая людей вокруг.

На автостанции нищий туркмен–дурачок побирался, что- то пел, приставая с просьбами к ожидавшим автобус пасса–жи­рам, в большинстве игнорировавшим его каждый по–своему, давая иногда мелочь. Потом он вдруг, сидя на коленях, начал ис­тово молиться, заунывно распевая непонятные мне слова, касаясь в низких покло­нах лбом грязного пола. В этот момент ему все, находящиеся поблизости, сразу напихали в карманы подаяний, поругиваясь и посмеиваясь (опять совершенно без­злобно), посоветовали ему идти куда подальше, но когда он, закончив истерику и мо­литву, встал, всхлипывая, многие вокруг очень быстро и скомкан но сделали это му­сульманское движение, заключающее молитву, ― омовение ладонями по лицу. Даже туркмен–подполковник в форме. И в отношении окружающих к этому дурачку, и в естественном всеобщем при­общении к его молитве мгновенно угадывалось что‑то исконное и важное, отличающее этих людей от меня самого и от всех тех, с кем я привык общаться дома.

Что значит «не джентльменствуй чрезмерно», я понял после прихода самого авто­буса. Многочисленные ханумки, по­явившиеся на автостанции гораздо позже меня и даже не бравшие, по моим наблюдениям, билетов, ломанули в автобус с такой эман­сипированной энергией, что аж дух захватывало.

Я подсаживал под локоть пожилых женщин, втискивающихся в жалкий «пазик» не­прерывным потоком, и не решался сам вступить в этот поток со своими рюкзаками. Кончилось тем, что я не влез. Рассевшиеся в автобусе бабульки и прочие пас­сажиры посматривали на меня через окна автобуса с уже успокоившимися лицами и сокру­шенно качали головами: «Вах, вах, вах», ― с трудом скрывая удовлетворение от того, что уж они‑то сами не такие лохи, как эти иностранцы- русские.

В тот первый раз я еще не знал о возможности доехать до Кара–Калы на попутке, и мне ничего не оставалось, как отпра­виться в кизыл–арватскую гостиницу, чтобы переночевать, а утром, уж точно «не джентльменствуя чрезмерно», все же уехать в Кара–Калу.

Дойдя на следующее утро с двумя рюкзаками (один на спине, другой на груди) до злополучного автовокзала и сменив сдержанно–джентльменский стиль на смешливо–панибратский, я проник‑таки, с шутками–прибаутками борясь за жизнь, в утренний автобус и поехал в Кара–Калу».

Через несколько лет, проносясь от Ашхабада до Кара–Калы по прекрасному ас­фальту за каких‑то пять часов, я всегда вспоминал тот первый автобусный маршрут, когда пассажирам приходилось выходить из автобуса перед крутыми подъ­емами, а местами и подталкивать надрывно фыркающий «пазик» по неровной, каменистой до­роге.