НУ И ДЕЛА…

Вдруг на небе появил­ось тем­ное облак­о, из него про­тянулась ка­кая‑то рука и похит­ила малик­у… (Хорас­анская сказка)

На подходе к Кара–Кале я почти наткнулся лбом на огромный сугроб, вдруг встав­ший передо мной на длинных мосла­тых ногах: это был присыпанный полуметровым слоем липкого снега верблюд. Я не мог не вспомнить, как Чача в свое вре­мя декла­мировал: «…В дни холодных встреч мне было худо, как в снегу голодному верблюду…».

У–у, кэмэл, морда горбатая, напугал меня. А ведь у верблюдов и свой особый по­кровитель есть ― святой Султан–Вейс–и-Гарни; похоронен где‑то в Афганистане; Мухаммед его в свое время отправил в странствования по Востоку апостолом… А я в Туркмении в аспирантуре… У каждого свое дело, слава Аллаху…

На следующий день рано утром снег лежал везде серьезным всамделишным сло­ем, но на небе без единого облачка уже вовсю сияло солнце. Я отправился посмот­реть, как в этом снегу отсиживаются по Сумбару турачи, для которых такое дело ― труба.

Проходил по снегам часа четыре и обгорел от альбедо так, что к вечеру не мог ни есть, ни пить, ни дышать: рожа была как светящийся изнутри помидор, причем больше всего не нос и лоб, как обычно, а подхарник ― подбородок и щеки снизу ― сожгло отражением от снега.

Ночь не спал, сидел, в очередной раз перечитывал Стругацких, меняя на пылаю­щей ряхе холодное мокрое полотенце».