ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ОРГАН.

При размнож­ении пе­нис у млекопитающ­их выпячивае­тся в атмосфер­у… (Из от­вета абитуриентки на вступительном экзамене) ― Ал­лах всемогущ­ий! ― восклик­нул я… (Хорас­анская сказка)

«17 мая. Дорогая Лиза!

После месяца рутинного и бесполезного таскания с собой четырнадцати килограм­мов фотоаппаратов я озверел и, в знак протеста несправедливой судьбе, отправился сегодня в поле налегке. Вышел пустой, радуясь, дурак, что саквояж не оттягивает плечо, как обычно. За это на меня с самого утра вплотную налетел бородач, чего раньше столь явно не бы­вало.

Потом у Промоины Турачей нашел крупную гюрзу; ничего выдающегося, но снять было бы не вредно.

После этого впервые увидел в природе мышевидного хомячка. Более очарователь­ного зверя трудно представить: раз­мером меньше пачки сигарет, великолепно пуши­стый, с большими глазами–бусинами и окрашен в изысканной серой гам­ме. К тому же ― очень редкий, внесен в Красную книгу, изучен очень плохо.

Дальше по Сумбару, последним аккордом, ― логово шакала с четырьмя маленьки­ми щенками, крутящимися у входа. Шакалята эти ― совсем дети, покрытые еще мяг­ким детским пухом и с совершенно мутными голубыми щенячьими глаза­ми. Две вещи немедленно бросились в глаза: необычно квадратные морды кирпичиками и окраска: все тело и шея ― тем­но–серого цвета, а голова и особенно уши ― рыжие.

Еще еле ходят. Два, увидев меня, никак не среагировали, явно пока еще не знако­мы с самим феноменом опасности; два нехотя сползли на растопыренных толстых лапах по наклонному входу в нору, с любопытством выглядывая на меня отту­да. Что крайне примечательно ― ни один из них за пару минут не произвел ни единого звука: ни писка, ни ворчания, ни визга. Мгновенно исчезли в норе, когда появившийся в тридцати метрах от меня взрослый шакал (мать?) пробурчал что‑то почти неслышно и спокойно сел там совершенно открыто.

Так что теперь, вняв тактичному предупреждению свыше, я больше не искушаю судьбу и никуда никогда не выхожу без своего любимого и треклятого саквояжа, рассматривая фотоаппарат просто как часть своего тела, как, я бы сказал, дополнит­ельный орган.

Тем более что некоторые другие органы, по причине моего фатального одиноче­ства, мне вроде как и ни к чему; того и гляди, атрофируются… Приеду в Москву, а у меня вместо, э–э… ненужного органа ― фотоаппарат. Вот уж будет тебе по­теха».