I.

* * *

О, я без вас схожу с ума! Моя судьба — моя сума. Но все, что есть в моей суме, принадлежит уже не мне. Я прихожу и говорю: «Я пригожусь, пока горю, я пригожусь, пока горяч!» А вы опять в тишайший плач. О, этот плач, ваш женский плач! Я был царем, а стал палач. И холод слов моих, что нож, и правды в нас – на мелкий грош. Но этот грош в такой цене! Не разменять ни вам, ни мне.

* * *

Будет время, и березы вспыхнут желтою листвой над раскрашенной морозом полосой береговой, и к стволу прижавшись ухом, ты услышишь, как Луна шепчет ласково и глухо прямо в ночь. А ночь нежна. Будет время, и на поле, где горит, дымя, ботва, прорастут глухие колья, распустившись, как трава, и навзрыд пойдут осины голосить, что так влажна эта осень под гусиным косяком. А ночь нежна. Будет время, и над взрывом веток, листьев и травы ты не справишься с порывом сумасшедшей головы. И не плакать. Не смеяться. только слушать. Тишина. И губами вновь касаться глаз как звезд. А ночь нежна.

Иркутск. Выставка японской живописи.

Темный ветер. Злая мгла. Иероглифы на флаге, отблеск лунного стекла. Сто прекрасных видов Эдо не заменят никогда сей игры теней и света. Бодхисатва Манжушри — он глядит, Будда грядущий, не извне, а изнутри. Ощущение вины перед медленным теченьем потрясенной тишины. Потеряю? Сберегу? Что там выше? Чайный домик? На каком он берегу? Кто там стынет на пороге? Отчего тебя мне жаль, куртизанка Ханаоги? Бронза – век мой золотой… И опять мороз по коже: этот век, конечно, твой, не забудь, и мой он тоже!

Заметки на полях.

Какая странная дорога, как выполощен ветром куст. Пейзаж безрадостен и пуст, и все же он – пейзаж от Бога. Какая странная судьба, почти не знавшая пролога. И все-таки она – от Бога, и потому она – судьба. Ты говоришь: люби меня, ведь я дана тебе от Бога. А за словами вновь дорога, и до звезды как до порога, а за порогом вновь звезда… И это все опять от Бога.

* * *

Я знаю, что отныне так и будет: с утра пожар, под вечер теплый дождь. Осудят нас? – пускай. Нас не убудет. Ведь истина пережигает ложь. Мы вечны. Мы взломали наши клетки. Мы – бег звезды. Мы – щедрый дар полям. Нам яблоко судьба протянет с ветки, мы и его поделим пополам.

* * *

Броди, смотри, как лезет лебеда, как прут кусты подобием тарана. Твоя любовь, конечно, не беда, хотя порой она саднит, как рана. Коснись рукой, под пальцем дрогнет синь, ступи ногой и – глина, камень, трепел. Твоя любовь, конечно, из святынь и никогда не обратится в пепел. Броди, смотри, как бьет в ключах вода, как рвутся реки – кони разной масти. Твоя любовь, конечно, не беда, как все, что ветром выбито на насте.

* * *

Снег идет. Снег идет. Беспредельно, бесконечно, нежно, медленно и млечно, вверх и вниз, легко и вечно — снег идет. Снег идет. Снег идет. Звездный дым. Седые крыши. Все светлей, нежней и тише, все стремительней и выше — снег идет. Снег идет. Снег идет. Белым лбом прижавшись к раме, я теряюсь в этой драме: где я? в поле? или в храме? — снег идет. Снег идет. Снег идет. Нежно, медленно, беспечно, беспредельно, бесконечно, я люблю тебя, ты вечна. Снег идет.

Бранденбургский концерт № 1.

Опять этот кантор из церкви святого Фомы терзает педали забытого Богом органа. А в Лейпциге ночь. И тяжелые влажные сны плывут над кварталами, будто обрывки тумана. Ночь гаснет и гаснет. Будь звезды, как свечи, давно по небу расползся бы матовый шлейф стеарина. Саксонская ночь под готическим стынет окном и черною кистью витраж покрывает рябина. И движется ночь, как недели и годы, а мы не можем понять, отчего это с гибелью схоже. Храни же нас кантор из церкви святого Фомы, и длись этот холод, так странно бегущий по коже.

Бранденбургский концерт № 4.

Когда уже нечему больше случиться, когда за окном ни звезды, ни просвета, когда через ставни уже не пробиться ни ветру, ни ливню, ни даже рассвету, когда на столе засыхает посуда, а сумерек даже огнем не прогонишь, я жду тебя, кантор… И вот оно – чудо! — две флейты и скрипка приходят на помощь. Когда уже нечего больше услышать, все сказано, спрошено, взято, забыто, когда, как дожди по заржавленным крышам, струится и плачет слепая обида, когда даже память условна, как ссуда, а боль ни словами, ни жестом не скроешь, я жду тебя, кантор… И вот оно – чудо! — две флейты и скрипка приходят на помощь. Когда уже некому больше молиться, когда ожидать нет ни веры, ни силы, когда никуда от себя не укрыться, а где-то настойчиво плачут клавиры, и небо закрыто, и листья, как люди, врываются в душу, и ты их не гонишь, я жду тебя, кантор… И вот оно – чудо! — две флейты и скрипка приходят на помощь.

Бранденбургский концерт № 3.

Спит город Баха. В темном старом доме спят старые старушки, вещи, люстры, все спит, все убаюкано дождем. Спит ратуша, размокшая афиша, спит мокрый дуб, к стене прижавшись тесно, и спит орган, как айсберг на мели. О, этот город замерших бульваров, ночных, уснувших намертво базаров, в листве опавшей, в сумерках дождя — огромным неподвижным великаном, уснувшим над наполненным стаканом, он спит, и разбудить его нельзя. Но музыка… Но музыка… Но жизнь… Вдруг свет в окне, то вскрикнет где-то скрипка, то звук шагов раздастся, то улыбка, как лист, проснется…

Лебеди.