I.
Поэма начала.
(фрагменты).
Снова ты о ней? Но я не тем взволнован.
Кто открыл ей сроки? Кто навел на след?
Тот удар – исток всего. До остального.
Милостью ее теперь мне дела нет.
Борис Пастернак
1.
Там,
в устье слов,
щетина рыжих сосен.
А грусть – весло,
гребу к началу вёсен,
потерянных в заснеженном лесу,
где деревом – ствол света на весу…
2.
Белой тоской нас
запорошил снег.
Не закрывай глаз,
не опускай век.
Пусть этот путь крут,
крепче его держись.
В матовый скол слюд,
взвитых, как пух, высь.
Хрипло скрипит наст,
гулко кричит ночь.
Пусть из твоих глаз
слезы бегут прочь.
«Нет, никогда, нет!» —
мечется ветра крик.
Бледен фонарный свет,
и набухает тик
тут, у виска, где
бьется одна мысль:
я на чужой звезде,
это другая жизнь…
3.
Где, как в плену кошмарном, неделями мне томиться,
где, как в бреду, попарно
проходят чужие лица.
Где не мои руки ищут твои плечи,
где через эти груды
бреда —
мои речи.
Температурный пыл
падающий и хрупкий,
регистратур пыль,
хрип телефонной трубки.
Каждое слово ловлю,
Каждое слово – месть,
«Чем занята?» – «Люблю…»
4.
Груз,
но его несть.
5.
Несть, припадая к земле,
царапая небо взглядом;
несть, потому что везде
имя твое рядом;
родиной преданной звать
родинок грусть немую;
несть, продолжая лгать,
несть на звезду иную, —
ту, что придумал сам,
синюю высь отринув,
веря твоим губам,
несть,
подставляя
спину…
6.
Я кощунствовал,
я проклинал,
я смеялся,
я плакал,
я цеплялся за вал
твоих слов
и заплаты
удивительно нежных,
но прошлых,
но прожитых
слов заснеженных,
отданных ночи задешево.
И в больничном аду, между коек не застланных,
в смутном сонном бреду слов, никак не подвластных нам,
я пытался найти и забыть, но смеющийся
тот же голос крутил диском о стену трущимся.
И пытаясь молчать,
забывая себя,
я боялся терять
не миры, а тебя…
7.
Стало далеким
вчера еще близкое,
снова – дороги,
а сосны огрызками
встали по кругу,
смеются:
«Гони!» —
в пыльную вьюгу,
в седые дожди.
Чтобы в смятенье
по вымершим станциям
прыгали тени:
останься…
останься…
Поздно!
Ни в чем оправданий не надо.
Стоит ли снова дороги мостить
если за каждой плетеной оградой —
только бы жить?…
8.
…убегаю,
и вправду
вижу – иные летят на меня
горы,
откосы,
леса,
полустанки
и – поезда.
Сквозь глухую мглу
в небо вперяю прожектора глаз.
«Как там у вас?» —
грохочу по мосту.
Эхо в ответ:
«А у вас? А у вас?»
Дальше!
Все дальше! —
Сибирь за спиной.
Горы маячат зеленой стеной.
О, как спешу,
ухожу на пределе
в долгую мглу
трехминутных тоннелей.
С юрким грузином
под лязг бытия
жуем апельсины,
глотаем сопя.
Ничего на свете нет,
ночи, и дорога.
За окном —
тьма и свет,
смешанные строго…
9.
Но к черту боль ненужных откровений,
я обернуться не хотел назад.
Дожди, тоска, тяжелые ступени,
и сквозь дожди —
осенний Ленинград.
С Московского такси бежит, как такса,
и мною счетчик снова пущен в рост.
Метался дождь —
измучившийся Надсон,
и я – один.
Нева.
Литейный мост.
Спокоен сон ночных кариатид —
безмолвное немое исступленье.
Окраина империи, гранит,
дождливое немое искупленье.
Не ночь, а квинтэссенция веков,
тяжелая, как зло и ревность мавра.
Лежит Нева меж плоских берегов
чешуйчатою шкурой динозавра.
Быть может, этим бредил Мандельштам
и, отрицая исступленье ночи,
пел гимны исчезающим вещам
уже за то, что время их источит.
И на Литейном, уставая ждать,
я проклинал себя под ветром грубым
за то, что я руки твои не сумел удержать,
за то, что я предал соленые нежные губы…
10.
Знаю, где-то позади
могут люди веселиться:
дескать, что ему? – гони! —
но на это стоит злиться.
Ведь покой мной не презрен,
а летящая гроза —
не на жизнь,
но все же плен,
те же самые глаза,
где, оставив часть души,
я опять в тебя поверил
и в ночных кострах сушил
слезы прожитых поверий.
Как же ты могла уйти
в непонятный долгий вечер,
если все мои пути
приводили к этой встрече?
Ведь отчаявшись, кляня,
всем, чем можно было клясться,
ты бежала от меня,
чтобы снова возвращаться…
11.
Как пилигрим, я шел в святых местах.
Клубился дым на выжженных кустах.
Неосторожно таял у ресниц.
Был сложен мир закатов и зарниц.
Не по стихам – по руслам древних лет,
по деревням элегией телег
тащилась боль, ее я превозмог.
Лишь исподволь смеялся темный Бог.
Я не один бывал в его плену
среди картин, распахнутых во тьму.
Но я не так играл своей судьбой:
я не был слаб наедине с тобой.
Ведь не вином нам нежность заменять.
Нам о земном блаженстве вспоминать.
Уральский пояс, дымное лицо,
и поезд – обручальное кольцо…
12.
И все-таки, мы были, были!
И мы хотели быть и сметь!
Теряли, плакали, любили
не для того, чтобы стареть, —
а чтобы смыть слезами плесень
годами копленных обид,
что так вплеталась в ритмы песен,
в любовь и ненависть молитв;
и чтобы чувствовать последний
порыв, сминающий цветы…
Смотри,
как нежно и бесследно
под небом таем
я и ты.
1961–1962