Пляжи на рассвете.
* * *
Словно спрут шевелится бухта,
раскачав отраженья буков.
Твои письма – косые буквы,
торжество полоненных звуков.
Твои письма, как россыпь зерен,
пахнут ветром и пахнут морем.
Ветер треплет осенний куст,
как пронзительный знак прощенья.
Твои письма – как мир на вкус
и на первое ощущенье.
Осень.
Остыло Солнце,
в ожиданье стужи
трава и листья медленно опали,
а небо будто на клочки порвали —
такая осень
и такие
лужи…
* * *
Километры,
километры,
на ресницах
стынет соль.
Море всюду
пахнет ветром,
море всюду
лечит боль.
То, как сумерки, седое,
то как дым из черных труб,
чем-то схожее с судьбою —
море
вкуса
женских
губ.
Пляжи на рассвете.
Магнетиты, что сажа, а кальциты, что сахар.
Прополосканы пляжи, как цветная рубаха.
Косы пеной одеты, облака, что гусыни.
Ах, на пляжах рассветы, что рассветы в пустыне!
На любом километре волн косматая толочь.
И в рассеянном ветре океанская горечь.
* * *
Я написал стихи,
и все мои печали,
надежды и грехи
вдруг обрели причалы,
и где-то до утра,
откинув покрывало
со смуглого бедра,
их девушка читала.
Она была одна,
и плакала в сорочку,
узнав, что глубина
вместима даже в строчку,
а ветер, гол и бос
летел по белу свету
среди густых берез
к далекому рассвету…
Я написал стихи —
и все мои надежды,
печали и грехи
приобрели надежды,
и где-то среди лап
морских, что к небу встали,
сменившись с долгих вахт,
их рыбаки читали…
Я мало получил
от бешеных молений,
от ласковых пучин,
бросавших на колени.
Меня несут моря
доверчиво и слепо.
Но с мачты корабля
я повторяю это:
мужчинам – соль морщин,
а женщинам – их жемчуг!
Я славлю мир мужчин,
обожествляя женщин.
Курилы впервые.
Зелеными судами рыбаков,
следами весел на прозрачной глади,
каскадами рифленых облаков,
катящихся по темным скулам Тяти,
сплетением бесшумных птичьих крыл,
бегущих от вечернего тумана,
восстали очертания Курил
из бешеных ладоней океана.
А мне осталось помнить белый снег
да черные, забытые пещеры,
в которых первый человек,
отравленный парами едкой серы,
да бухту, над которой тишина
плыла в такие медленные дали,
что кажется – суда Головнина
российских бух еще не покидали.
* * *
А будет берег гол и пуст,
тепло последнего патрона.
Ты проклянешь колючий куст,
сползая с каменного склона.
И ляжет на затвор рука,
и полыхнет звездою рана.
И стают в море облака,
как кровь убитого баклана.
Мыс Желания.
Не дотянешься,
не коснешься,
не уснешь на твоей руке.
Водопады летят, как лошади,
расшибаются на песке.
А над ними – сплошная глыба
отшлифованных ветром скал.
Круглый, скользкий, седой, как рыба,
диабаз над водой восстал.
И ревет посреди сияния,
пена звездами в скальном лбу.
Мыс Желания, мыс Желания
искушает мою судьбу.
Залив Северный.
Северный ветер. Кусты разбухли.
Вспучились мутные облака.
Тонут в густой взбаламученной бухте
ломкие лучики маяка.
Будто плотину рядом взорвали,
берег забило подушками мхов.
Видно в насмешку июль назвали —
месяц
сушения
лопухов.
Падают ветки.
Как лоб Сократа,
мокрые скалы блестят вдали,
где перечеркнут вершиною Брата
край утонувшей в дождях земли.
Край, где и воздух горчит, как кальцекс,
край, где от бед и мертвой тоски
нас берегут не женские пальцы,
а загрубелые
кулаки.
* * *
Счастливый Стан – угрюмый мыс,
он всажен в глотку океана,
и с темных лав сползают вниз
лохмотья пены и тумана.
Я помашу ему рукой,
взойду на палубные доски,
и ткнусь небритою щекой
в осенний куст твоей прически.
Вулкан Богдана Хмельницкого.
Баллада о спящем боге.
Богдан угрюм.
Богдан колодник.
Его тайфунами колотит.
С подошвы к пику
его укрыли
шиповник, ирис
и лилий крылья.
А сверху шапкой
навис сугроб,
короной шаткой
венчая лоб.
Богдан колодник.
Он не раскаялся.
Как зверь голодный,
он выл и плавился.
И нерпой в пламени
стонало дерево,
и айны плакали,
сбегая к берегу.
За их спиною
в слепом экстазе
над фумаролами
клубились газы,
и руки взрывов
вставали в небо,
застлав полмира
слепящим пеплом.
Но годы, годы…
Но старость, старость…
Пришли невзгоды,
пришла усталость.
И голый череп
в парик упрятав,
Богдан нацелен
в ночную вату.
Сияет сажей,
сияет серой.
Как богу спящему
ему не верят.
А мне – по нраву.
Богдан – по мне!
Вершиной рваной
припал к Луне.
* * *
А звезды,
тающий ручей,
трава —
все это там осталось,
в соломе солнечных лучей,
что, тая, в море осыпалась…
* * *