Семь поклонов в сторону Тихого океана.

I. Над течением Куро-Сиво.

Корабль уходил, а я оставался на склоне горбатого вулкана, жерло которого, затопленное водой, просматривалось до самого дна, стоило лишь мне оглянуться. Я знал, что взойдет Луна, вздыбит холодную воду и туманы затопят обломок земли. Но это знание приносило мне радость. На склоне вулкана я лежал в траве, и земля подо мной вздрагивала — единственная, достойная тебя, соперница.

II. Рождение мира: Солнце над Симуширом.

А ветер, как песочные часы, сорил песок и с ним же падал наземь. Валунный берег. Звезды как весы. И – Азия. Стеною поднимался океан, стеклянной неподвижною стеною. И вот оно, лучом проткнув туман, восстало Солнце прямо предо мною! И луч его проваливался в глубину медленно, как цветной парашют, в конусе которого таинственно вспыхивали медузы, водоросли, голотурии — всяческие подводные чудеса, а потом, сразу, высветилось дно, покрытое бурыми валунами, между которых боком и суматошно носился краб. Попробуй разберись, откуда мир начинается — с воды, как ощущения беды, иль с неба — ощущенья чуда?

III. Пески тихоокеанского побережья.

Барханы. Рыжее стадо. Бредут над водой барханы. Круглые спины впитали дикую злую пыль. Толкаются, суетятся, вертятся, как бараны, орут на низкие звезды, вытаптывают ковыль. Лоскутное одеяло брошено под копыта, звезды поводырями светятся сквозь дожди. Стадами бредут барханы, каждый бархан упитан, каждое стадо верит, что впереди вожди. Дымка. Соленый ветер. Долгие перепалки. Блеют жадные ярки. Самцы слепо верят в ложь. И все же любое стадо встречают когда-то палки, а самых жирных самок находит острый нож. Барханы. Бредут барханы. Сквозь дымку, сквозь вечный трепет. Окрашенные закатом, не знающие тоски. И медленно гаснут вопли, стоны, любовный лепет. Проходят стада барханов, молчат над водой пески.

I V. Тихий ночью.

Мы в тумане вторые сутки и локаторы сквозь туман, как сквозь тело гигантской губки, жадно щупают океан. С низких палуб несется пенье, голос низок и чуть устал. Океан нацепляет пены на бредущий в ночи металл. Но не скажет, кому тоскливо ощущать этот влажный мир, отделенный от Сахалина первобытной грядой Курил. И не скажет, дано ли встретиться нам среди этих вод? Туман. Медно светится. Мерно светится. Мирно светится океан.

V. Родина.

Я – как ветка. Имею собственные колебания, а раскачиваюсь вместе с деревом. Боюсь однажды увидеть отрубленную ветку или голое дерево.

VI. Берега южного Итурупа.

А море вновь оставило богатства неведомые. Кто их стережет? Медведь, что роет груду ламинарий? Или баклан, что сер, как птеродактиль? Или огромный сивуч в белых шрамах, похожий на немецкого студента — задиру, хама, дуэлянта? Я собираю банки и бутылки, сдираю с них цветные этикетки, откручиваю пробки с плоских фляжек, рунические знаки на которых мне говорят о старых крепких винах, которых я не пробовал. Мой остров пуст, плывут по горизонту на паруса похожие обрывки далеких туч, но мой корабль не виден, и я дружу с бакланом и с медведем, и с сивучем вступаю в перебранку. Ах, как он прост, мой остров, как он пуст! Я так давно искал его пустыню, дарящую покой и удивленье. И вот нашел. Рассвет. Глухие взрывы прибоя всюду рушат тишину и окаймляют вотчину мою зеленой пеной.

VII. Миле Доротеевой.

Как жаль, что вы не видели океана, этой дымно сгустившейся, но прозрачной мглы, медленно выкатывающейся из тумана на базальтовые углы. Скопидом, он раскладывает груды кораллов, листы ламинарий, скелеты морских ежей, перья высохших крабов, обрывки потерянных тралов, поплавки – рассвета нежней. Мот, расшвыривает богатства в камни, в грохот, в пучину, куда-то на скальное дно — в мир погибших надежд, в мир какого-то вольного братства чаек, волн, кораблей – всех, кто с ним заодно. Как жаль, что вы не видели океана, как, начавшись пластинами ало прозрачной слюды, он лениво и медленно выкатывается из тумана — посмотреть на мои следы. 1967–1969