Раздел 3. Арт-терапия в лечении зависимостей. К. Макклин. Смешанные метафоры: арт-терапевтическое вмешательство при созависимости. В этой статье я опишу свою работу с 11-летней девочкой по имени Кристина. Она начала посещать арт-терапевтические занятия при стационаре по работе с аддикциями (Линкс-центре), где ее мать проходила реабилитационную программу по преодолению зависимости от крэка и героина. Этот случай показывает, что проблемы зависимости и психологических защит в отношениях между родителем и ребенком приобретают особенно острый характер, когда родители употребляли или употребляют наркотики. В статье рассматриваются защитные механизмы, которые могут использоваться детьми для того, чтобы справиться с психотравмирующей ситуацией. Специфика проявления этих защит у детей в значительной мере отражает защитные механизмы самих родителей. Основываясь на теоретических разработках Баллинта (Ballint, 1952, 1968), Биона (Bion, 1957), Кляйн (Klein, 1940, 1957, 1975), Огдена (Ogden, 1979) и Винникотта (Winnicott, 1947, 1965, 1971), я рассмотрю психологические и эмоциональные факторы, лежащие в основе употребления наркотиков, и то, как эти факторы влияют на отношения между родителями и ребенком. Я сфокусирую внимание на защитных механизмах, связанных с параноидно-шизоидной позицией. Я постараюсь показать, как специфические проблемы зависимости и психологической защиты проявляются и прорабатываются в психотерапии, и объяснить, почему я считаю арт-терапию наиболее эффективным методом лечения. Контекст. Линкс-центр является специализированным учреждением, в задачи которого входят лечение и реабилитация пациентов с наркотической зависимостью и сопутствующими ей проблемами. Линкс-центр является частью общенациональной благотворительной системы (система домов «Феникс»), он представляет родителям, проходящим шестимесячную реабилитационную программу, уникальную возможность: весь этот период они могут жить при центре со своими детьми. Центр также обслуживает клиентов, еще не освободившихся от наркотической зависимости: здесь пациентам, пытающимся от нее освободиться, оказывается поддержка, при этом они ограждены от дополнительной психической травмы, связанной с отрывом от детей. Центр располагается в четырехэтажном здании в самом центре города. Пациенты проживают в семейных комнатах с отдельным санузлом. На первом этаже здания, рядом с комнатой персонала, имеются также общая гостиная и игровая комната. Здесь же располагаются две общие кухни и небольшие комнаты для консультаций. В центре одновременно могут размещаться до шести взрослых с шестью детьми в возрасте до 12 лет. Взрослыми клиентами могут быть одинокие родители, супружеские пары и беременные женщины старше 18 лет. Коллектив работников центра включает менеджера, руководителя группы, трех специалистов-психотерапевтов и двух детских психологов. Менеджер организует деятельность специалистов центра. Он также координирует работу всего центра относительно системы домов «Феникс». Дети респондентов посещают школы, расположенные в этом же районе. Уровень развития детей оценивается детскими психологами. В случае необходимости и при наличии финансовых возможностей наряду с психотерапевтами в работу центра на договорных началах включаются специалисты, оказывающие такие виды услуг, как арт-терапия или игровая терапия. Менеджер центра, обеспокоенный недостаточным объемом психотерапевтической работы, проводимой с детьми пациентов, пригласил меня вести арт-терапевтические сессии. Поскольку финансовые возможности центра ограничены, я могла проводить индивидуальные сессии лишь с двумя детьми, что приводило к обострению конкуренции как между детьми, так и родителями. Всем детям оказывалась помощь в связи с имевшимися у них эмоциональными нарушениями, однако на арт-терапию направлялись лишь те, у кого эти нарушения были выражены наиболее сильно. Арт-терапевтические сессии проводились во второй половине дня, в субботу, и иногда это создавало неудобства, поскольку мешало участию детей в иных мероприятиях. К сожалению, пол игровой комнаты, где проводились арт-терапевтические занятия, был покрыт ковром. Я стелила на пол целлофановую пленку, заклеивала стеклянную дверь бумагой и вывешивала табличку с надписью «Занято». Тем не менее, в ходе сессий клиенты нас иногда беспокоили, поскольку в помещении, примыкавшем к игровой комнате, располагалась стиральная машина. Время от времени другие дети хотели воспользоваться игровой комнатой, когда там проходили арт-терапевтические сессии. После сессий нам иногда делали замечания по поводу того, что ковер все же пачкается. Эмоциональные составляющие наркотической зависимости. Участниками реабилитационной программы нередко являются родители и ребенок (дети). При этом ребенок становится свидетелем выражения его родителями чувств, связанных с попытками преодоления зависимости. В ходе психотерапии некоторые родители осознают, что наркотическая зависимость в значительной мере обусловливает их эмоциональную зависимость от детей. Начинается весьма болезненный процесс эмоционального дистанцирования от детей, что, в свою очередь, делает клиентов более уязвимыми к стрессу и сложным моментам в межличностных отношениях. Когда родители испытывают сомнения по поводу продолжения реабилитационной программы или хотят прекратить ее, дети также переживают тревогу и неопределенность. Помимо того, что родители страдают от стигматизации и осуждения со стороны окружающих, они нередко переживают вполне обоснованный страх по поводу того, что окружающие считают их плохими родителями. Программа работы центра основана на бихевиоральном подходе и требует строгого соблюдения субординации, что в значительной мере обусловлено необходимостью авторитарного регулирования неупорядоченного поведения клиентов, вызванного зависимостью. Кроме того, программа предполагает поддержку работников центра, которые должны постоянно прорабатывать возникающие у них чувства беспомощности и гнева. Я обнаружила, что работа в жестко структурированной среде нередко вызывает у персонала реакции защиты и зависимости. Это особенно характерно для тех, кто раньше сам проходил лечение от наркотической зависимости. Когда эти реакции осознаются сотрудниками, это позволяет им лучше понять клиентов и оказывать им помощь в решении имеющихся у них проблем. Однако иногда реакции контрпереноса остаются нераспознанными, и тогда паттерны эмоциональной защиты и отрицания у персонала приобретают устойчивый характер. В этих случаях клиенты и персонал пытаются «неосознанно получить поддержку со стороны окружающих и использовать свои отношения с ними как способ психологической защиты» (Langs, 1975, p. 356–359) либо дистанцируются от них. Когда между клиентами и персоналом учреждения формируются созависимые отношения, их переживания часто отреагируются бессознательно. Временами я могла наблюдать проявления защиты и зависимости в поведении и реакциях персонала центра, хотя нередко они имели завуалированный характер и квалифицировались персоналом как вполне «законные». Это, в частности, могло проявляться в следующем: • персонал центра был склонен считать, проблемы имеются только у клиентов, что вело к проявлению феноменов расщепления, реакций обвинения и неспособности персонала осознать свои собственные проблемы; • персоналу центра было сложно понять и принять переживания клиентов; • персонал стремился жестко контролировать резидентов и проявлять в отношении них директивность, требуя, чтобы они «что-то делали» для своего «лечения»; • персонал ориентировался на выполнение процедур и решение практических вопросов либо на обеспечение занятости пациентов; • отрицая, что эмоциональные проблемы клиентов могут отражаться на персонале, специалисты часто недооценивали необходимость прохождения супервизий и работы с собственными эмоциональными проблемами, были неспособны проявлять эмпатию по отношению к резидентам и друг другу; у них развивался дистресс и «синдром выгорания». Эти способы защиты отражали общую динамику отношений в учреждении. Работая с Кристиной в русле психодинамического подхода, я все больше осознавала те потенциальные трудности, которые будут появляться вследствие применения персоналом исключительно бихевиоральной модели, когда коммуникация между клиентами осуществляется главным образом посредством проективной идентификации, и последняя выступает при этом в качестве формы психологической защиты. Я пришла к выводу, что при работе с данной клиентской группой очень важно поддерживать тесную обратную связь со всеми работниками учреждения, поскольку это позволяет предупредить проявления авторитарного поведения и тенденцию обвинять клиентов, являющиеся серьезным препятствием для проведения психотерапии. Мой подход к психотерапии. Я опасалась, персонал учреждения будет склонен к обвинениям и навешиванию ярлыков, поэтому я решила воспользоваться лишь основной информацией, предоставляемой мне специалистами центра, а также самими клиентами и их родственниками. Благодаря этому мое понимание клиентов и их семейной динамики росло по мере развития психотерапевтических отношений. Занятия, насколько это было возможно, носили недирективный характер. Я объясняла детям, что они могут использовать время сессии и предоставляемые материалы по своему усмотрению. Изобразительная деятельность сочеталась с вербальной коммуникацией с учетом их индивидуальных потребностей. Теоретическое обоснование. Во время работы в центре я учитывала, что наркотики и иные психоактивные вещества могут использоваться клиентами как средство защиты от тревоги или подавления болезненных детских воспоминаний. Если родители прибегают к таким способам защиты от тревоги и неприятного опыта прошлого, это неизбежно снижает их способность к проявлению эмпатии по отношению к своему ребенку, а также адекватному эмоциональному реагированию на его поведение. Из литературы хорошо известно, в чем заключается «достаточно хороший» уход за ребенком (Bion, 1959, 1962; Klein, 1940, 1957, 1975; Winnicott, 1965, 1971). Вследствие приема наркотиков и утраты контакта со своими чувствами и потребностями способность родителей осуществлять должный уход за ребенком, а также процессы проекции, удержания, отражения и интроекции серьезно нарушаются. Они не способны проявлять к ребенку достаточную эмпатию и удовлетворять его потребности. При этом ребенок чувствует себя отвергнутым, эмоционально депривированным и травмированным. Кейз (Case, 1990) описала некоторые нарушения развития, характерные для таких детей: • снижение способности к научению и установлению доверительных отношений с окружающими; • неспособность к символизации и следование «безопасным», стереотипным паттернам поведения при установлении новых отношений; • многократное и навязчивое отреагирование одного и того же психического материала; • стремление контролировать окружающих или манипулировать ими; • подавление чувств и формирование «эмоциональной толстокожести» (bick, 1968) либо проекция невыносимых чувств на других. Все эти особенности были характерны для Кристины, которая выработала сильные защитные механизмы, пытаясь справиться с трудной для нее ситуацией. Для лучшего понимания материала, описываемого в этой статье, следует принять во внимание связь данных защитных механизмов с параноидно-шизоидной позицией, которая была описана сначала Кляйн (Klein, 1927, 1946), а затем Бионом (Bion, 1957) и Огденом (Ogden, 1979, 1982). Эти защитные механизмы заключаются в расщеплении и проекции определенных частей Я клиента на окружающих. При наркотической зависимости имеет место проекция на внешние психоактивные вещества, что ведет к расщеплению Я, трудностям в поддержании личных границ, удержании чувств, символизации и интроекции. Неспособность к символизации и поддержанию личных границ является следствием зависимости от психоактивных веществ: с одной стороны, эти вещества угрожают здоровью и жизни субъекта, а с другой стороны, они воспринимаются им как необходимые для выживания. Это двойственное отношение к наркотикам, предполагающее конфликт между зависимостью и защитными тенденциями, напоминает внутрипсихический конфликт, характерный для маленького ребенка. Одним из направлений психоанализа, которое может помочь в понимании раннего внутрипсихического конфликта, является теория объектных отношений, разработанная на основе работ Кляйн (Klein, 1927, 1946). Согласно этой теории, ребенок с рождения находится в определенных отношениях с объектами, поначалу он отделяет их от своего Я весьма примитивным образом. Иными словами, Кляйн полагала, что на ранних этапах развития ребенок не может в достаточной степени разделять свое Я и внешние объекты или силы. Различные ощущения – чувство голода, например, – он связывает со своим телом, которое воспринимается им как источник дискомфорта либо как источник удовлетворения своих потребностей (эти потребности выступают для него в качестве внутренних объектов). Младенец воспринимает внутренние объекты как хорошие или плохие в зависимости от испытываемых им в тот или иной момент телесных ощущений. На этом этапе своего развития ребенок воспринимает те объекты, с которыми он взаимодействует, как «хорошие» или «плохие» и, соответственно, они вызывают у него чувства любви или ненависти. Восприятие ребенком внешних объектов основано на его внутренних состояниях, а потому переживаемые им чувства не связываются с «внешней матерью». Кляйн, однако, считает, что в своих бессознательных фантазиях ребенок рассматривает всякий инстинктивный импульс как вызванный и удовлетворенный хорошим или плохим объектом (родителем). Эти импульсы амбивалентны: с одной стороны, они воспринимаются ребенком как фрустрирующие, а с другой стороны – как приносящие удовлетворение. При этом ребенок ощущает себя бессильным и зависимым существом. Ему кажется, что объект влияет на его чувства и имеет над ним особую власть, и в зависимости от своих ощущений он то желает его обрести, то боится его. По мере развития ребенка и осознания им особенностей окружающей среды он начинает более адекватно воспринимать внешний мир и объекты начинают ощущаться им по-новому: при формировании так называемой «депрессивной» позиции ребенок воспринимает родителя как объект, заключающий в себе как положительные, так и отрицательные качества. Таким образом родитель обретает целостность в глазах ребенка. В контексте данной статьи следует подчеркнуть, что психическое развитие ребенка ведет к формированию целостного, интегрированного образа объекта. Это становится возможным лишь в том случае, если окружающая среда и отношения обладают достаточными «удерживающими» свойствами, а родители терпимо относятся к противоречивым эмоциям ребенка и способны контролировать тревогу и иные сложные чувства. В этой статье я попытаюсь показать, что родители, страдающие наркотической зависимостью, оказываются не способны обеспечить такие условия для развития ребенка главным образом из-за того, что они сами находятся на стадии зависимых отношений, внутренние и внешние стимулы различаются ими не до конца. Это обусловливает трудности в восприятии личных границ. Кроме того, окружающие люди и объекты воспринимаются ими как «расщепленные» на хорошую и плохую части – как источник страдания и одновременно наслаждения. Их коммуникация с внешним миром имеет весьма примитивный характер, а его объективное восприятие оказывается невозможным. В этой статье я покажу влияние наркотической зависимости на отношения ребенка и родителя, те полярные чувства, которые они испытывают по отношению друг к другу. В заключение я рассмотрю, как использование арт-терапии помогает решать проблемы зависимости и защиты в отношениях между ребенком и родителями. Благодаря психотерапии их отношения могут принять более здоровый и зрелый характер, а ребенок и родитель становятся способны справляться с тревогой, вызванной проявлениями защитного, зависимого поведения в их отношениях. Я хотела бы сфокусировать внимание на тех защитных тенденциях, которые отличали отношение Кристины к матери и отражали собственные защиты последней, обусловленные употреблением наркотиков. При этом проявления защит у Кристины отличались от тех, которые были характерны для ее матери. В ходе арт-терапевтических сессий девочка использовала изобразительные средства и отношения с психотерапевтом для проявления внутренних конфликтов, связанных с зависимостью и защитой. Направление на арт-терапию. Кристина была направлена на арт-терапию детским психологом, которая сообщила мне, что девочка «часто бывает очень шумной, пытаясь привлечь внимание своей матери. Это создает в их отношениях серьезные проблемы». Поведение Кристины также вызывало негативные реакции у других обитателей центра и персонала. Предполагалось, что арт-терапия поможет Кристине лучше понять свои чувства и особенности поведения, связанные с ними. Мать Кристины – миссис Ли – очень хотела, чтобы Кристина прошла арт-терапию. Она встретилась со мной, чтобы обсудить направление дочери на лечение. Что крайне важно, она воспользовалась этой встречей для того, чтобы «с кем-то поговорить». Миссис Ли рассказала мне о тех проблемах, которые возникают у нее в отношениях с Кристиной, и предположила, что эти трудности могут быть определенным образом связаны с прошлым. Миссис Ли, в частности, пожаловалась на тугоухость Кристины, отчасти обусловливающую ее шумность и плохое поведение в школе. Она также отметила, что Кристина постоянно конфликтует с другими детьми и в то же время сильно привязывается к некоторым из них (недавно она поссорилась с одной из своих подруг и очень тяжело это переживала), что у девочки снижена самооценка. И, наконец, несколько месяцев назад у Кристины умерла бабушка, что также было для нее серьезной травмой. Миссис Ли ничего не сказала о том, как ее зависимость от героина и крэка влияет на отношения с Кристиной. Мне показалось, что она, настаивая на «решении проблем» Кристины, с одной стороны, пыталась избежать обсуждения своих отношений с дочерью и, с другой стороны, признавала свою потребность в помощи, надеясь, что арт-терапия каким-то образом компенсирует те недостатки, которые характерны для их взаимоотношений. Семейная ситуация. У миссис Ли было семеро детей от трех мужчин – четверо мальчиков (12, 14, 18 и 20 лет), Кристина (11 лет) и две младших дочери-близнецы (4 года). Несколько месяцев назад дети были взяты под временную опеку и иногда в выходные дни посещали центр. Миссис Ли надеялась, что дети будут возвращены ей после того, как она закончит программу лечения. У 14-летнего мальчика имелись поведенческие нарушения, в связи с чем он был помещен в школу-интернат. Кристина же и ее брат по имени Марк жили вместе с матерью в центре. Отношения между ними были весьма напряженными. Кристина считала, что ее братьям уделяется больше внимания, чем ей, и что ее младшие сестры более любимы матерью, потому что они еще маленькие. Отец Кристины и Марка оставил семью, когда Кристине было шесть лет, после чего она встречалась с ним очень редко. Кристина была высокой, стройной девочкой. У нее были живые, карие глаза и темные волосы, едва закрывавшие уши. Она всегда пребывала в движении и много жестикулировала. И хотя я, работая с ней, иногда испытывала сильную фрустрацию, я все еще с теплотой вспоминаю ее. Кристина отличалась дружелюбным, любознательным характером; она всегда оживленно беседовала со мной и шутила. Ее голос звучал по-детски. Иногда ее выразительная манера общения отвлекала меня от деталей, требовавших особого внимания. Желание получения одобрения со стороны окружающих в некоторых случаях делало ее весьма уязвимой. Было очевидно, что она не чувствует себя в достаточной степени защищенной и в общении с новыми людьми не ощущает своих личных границ. Первая встреча. Закончив свой разговор с миссис Ли, я услышала, как Кристина громко спросила: «Ну что, моя арт-леди уже пришла?» Через секунду она, улыбаясь, заглянула в комнату через внешнее окно. Во время оценочной сессии, состоявшейся на следующей неделе, Кристина находилась в состоянии радостного возбуждения. Она заявила: «Я – единственная, кто занимается арт-терапией». Затем спросила: «Вы художница? И вы будете меня учить каждую неделю?» Я объяснила ей, что такое арт-терапия и каковы правила работы. Она проявляла нетерпение и, казалось, была готова заниматься всем, что бы я ей ни предложила. Когда я сказала, что она может выражать через рисунок то, что она чувствует, Кристина сразу же спросила: «Значит ли это, что я могу быть неряшливой и случайно капнуть краской на пол?» Я почувствовала замешательство и сказала: «Похоже, быть неряшливой важно для тебя». Я почувствовала, что она меня проверяет. Опасаясь проявлений контрпереноса, я осознавала, что Кристина начинает улавливать различия между психотерапевтическими и повседневными отношениями, возможно, надеясь использовать эти различия как механизм «расщепления». Она, наверное, неосознанно могла попытаться защитить свое хрупкое Я путем обозначения этих различий. Было видно, что она довольна тем, что ей предоставлены возможности, не предоставленные Марку, и явно хотела, чтобы я позволила ей быть неаккуратной, зная, что ее матери это явно не понравилось бы. Первая сессия. Во время первой сессии проявились проблемы психотерапевтических границ и защиты. Кристина периодически называла меня Лиз, но, когда я указывала ей на это, она все отрицала. Работая очень осторожно, она создала схематичное изображение «хорошей» женщины, а затем задала мне несколько вопросов, пытаясь убедиться в конфиденциальности сессий: «Значит, вы не расскажете ни моей маме, ни тем, кто здесь работает, что я здесь говорю?» Удовлетворившись моими ответами, она сказала, что нарисованная ею женщина – это ее тетя, живущая в Лондоне: «Я обычно с ней гуляла и сейчас по ней скучаю» (в дальнейшем я поняла, что этот рисунок являлся одним из первых проявлений переноса на меня). Заметив на ее лице грустное выражение, я сказала, что «всегда тяжело хотя бы на время расставаться с дорогими для тебя людьми или местами». Однако мои слова не вызвали у нее никакой ответной реакции, и я почувствовала, что меня проигнорировали. Она переключилась совсем на другое и достала краски. Вскоре Кристина молча погрузилась в работу, словно пребывая в каком-то гипнотическом состоянии. Постепенно ее движения становились все более экспрессивными. Выдавив красную и черную краску прямо на бумагу и ударяя по ней кисточкой, Кристина нарисовала «черное небо» и «красных дьяволов». «Я не хочу здесь ложиться спать в девять часов, – заявила она, – меня мучают кошмары, я вижу, как мама меня избивает. Она относится ко мне, как к ребенку… Она здесь бьет меня на виду у всех». Затем она создала несколько грязных и небрежных рисунков, испытывая при этом сильное раздражение и обиду. Позже я узнала, что мать накричала на Кристину, увидев, что ее одежда запачкана в краске. Когда я сказала, что пора заканчивать, она явно не хотела уходить. «Вы придете за мной на следующей неделе?» – спросила она. Я подтвердила, что непременно приду и что считаю очень важным продолжать встречаться в установленное время в том же месте. Даже не попрощавшись, она вышла из комнаты и быстро поднялась по лестнице. Обсуждение. Те темы, которые были подняты во время первой сессии, в том или ином виде проявлялись и в дальнейшем. Однако те способы, посредством которых Кристина пыталась заявить об этих проблемах, постоянно менялись. В ходе первых сессий преобладало защитное расщепление. Я была для нее «хорошим» психотерапевтом, приходящим для того, чтобы спасти Кристину от «плохой» матери. Негативный перенос на меня в форме чувства гнева выражался невербально, главным образом посредством рисования. Это позволяло ей удерживать «плохие» черты самой себя. Создаваемые ею изображения чертей, «атакующих ведьм», «ужасных скелетов», а также использование красной и черной краски так или иначе были связаны с неосознаваемой темой «жертвы» и «агрессора», сосуществующих в ней самой. Эти образы и краски использовались ею также для того, чтобы выразить чувства, связанные с болезнью и смертью. Обращаясь к этим темам, она, казалось, пыталась убежать от преследовавших ее страхов и конфликтов. Временами Кристина раздраженно реагировала на свои ошибки и те образы, которые она создавала. Ее сниженная самооценка провоцировала во мне желание ее защитить. Я чувствовала, что Кристина проецирует на меня сильное ощущение зависимости. Я заметила, что на каждой сессии я пытаюсь «защитить» ее психотерапевтическое пространство от Марка, который иногда заглядывал в комнату через внешнее окно. Мои попытки защитить Кристину усиливали ее зависимость от меня и в то же время повышали ее уверенность в своих силах. По мере того, как эта уверенность выросла, я решила, что настал момент открыто обсудить с ней ее защитные тенденции. В то же время я заметила, насколько противоречивы мои собственные реакции на ее поведение. С одной стороны, я испытывала чувство «материнского» удовлетворения, видя, какое удовольствие получает девочка, пользуясь предоставленными ей изобразительными материалами. С другой стороны, я часто испытывала чувства тревоги и сожаления по поводу ее поведения. На этом этапе психотерапии Кристина часто неосознанно пачкала все вокруг себя, и мне стоило большого труда убрать следы краски после ее ухода. Меня также беспокоила ограниченность моего бюджета, поскольку Кристина расходовала очень много краски. Я ощущала непрямое давление со стороны миссис Ли и персонала центра в связи с тем, что Кристина постоянно «создает вокруг себя грязь». При этом для меня был очень важен анализ своих положительных и отрицательных реакций, поскольку это помогало мне разобраться в отношениях Кристины с матерью и персоналом. Я ясно прослеживала в ее поведении проявления расщепления и склонности Кристины воспринимать себя в роли «изгоя», связанные с уязвимостью девочки и ее зависимостью от матери и других людей. Временами мне стоило большого труда справиться с чувствами профессиональной неполноценности и виктимизации. Седьмая сессия. Кристина выглядела чем-то обеспокоенной, она была погружена в свои мысли и несколько раз выходила на кухню. Когда она вошла с пустой консервной банкой с острыми краями, я сказала ей, что она может порезаться. «Я буду рисовать, – ответила она, – а вы не смотрите на меня». Я настояла на том чтобы, прежде чем я отвернусь, она оторвала от металлической банки крышку (хотя я боялась, что Кристина сочтет это свидетельством моего недоверия к ней). Однако она засмеялась, продолжая держать банку. Я отвернулась, и на протяжении нескольких секунд атмосфера в комнате напоминала мне фильм ужасов: я опасалась, что во время рисования состояние сознания Кристины может измениться, ее самоконтроль снизится и произойдет деструктивное отреагирование чувств, однако в то же время я ощущала, что она опирается на меня, надеясь, что я помогу ей вернуться в реальность. Когда она, наконец, передала мне банку, мы обе испытали чувство облегчения. Кристина снова засмеялась, но уже более тепло и естественно. Затем она рассказала мне, что ей не дают заснуть «ужасные кошмары», которые она не хотела бы их описывать. Тем самым девочка попыталась впервые заявить о том, что способна самостоятельно справиться со сложными чувствами и обозначила границу между собой и мной, по-видимому не желая моего «материнского вмешательства». «А теперь вы можете повернуться», – сказала Кристина. Она показала мне свой рисунок – на нем был изображен дом, крыша которого была выкрашена блестящей краской и увенчана консервной банкой. «Это дом, где люди воскресают из мертвых», – сказала она. На это я заметила, что она часто говорит о смерти. «Я родилась вместе с сестрой-близнецом, но она умерла. Я рада, что это была не я», – объяснила она. Я сказала, что она, наверное, грустит из-за смерти сестры, и добавила, что если бы Кристина умерла, то это было бы очень печально. «Моя бабушка умерла в нашем доме, и я видела ее мертвое тело. Моя мама была этим очень расстроена. Бабушка обычно как-то странно на меня смотрела, и мне это не нравилось», – продолжила Кристина. Тогда я предположила, что она просила меня отвернуться для того, чтобы не «чувствовать» моего взгляда – возможно, ей неприятно, когда окружающие внимательно на нее смотрят. Девочка ответила, что в школе многие смотрят на нее слишком пристально: «Мне от этого не по себе». Я подумала о том, что Кристина, наверное, хочет сохранить что-то в тайне от окружающих – такое желание характерно и для родителей, употребляющих наркотики, которые стремятся избежать стигматизации как самих себя, так и своих детей, что вполне естественно. Интересно, говорила ли Кристина своим одноклассникам о том, где она живет, и почему? Если она рассказала им об этом, она наверняка испытала сложные чувства, и это не могло не снизить ее самооценку. После этого деятельность Кристины приобрела беспорядочный характер: она стала смешивать краску с клеем и даже забрызгала мою одежду. Хотя она и извинилась, в ее голосе чувствовалось осуждение: «Я уверена, что вы сами пачкаетесь, даже когда бываете одеты во все самое лучшее, правда?» Когда я сказала, что, наверное, то же самое ей говорит ее мать, она снова ехидно засмеялась. Оставалось три минуты до конца сессии, и Кристина умоляла меня дать ей возможность задержаться – она отчаянно пыталась закончить рисунок с деревьями и птицами. Я заметила, что Кристина пытается скрыть от меня чувство страха и другие свои переживания. Однако она не могла скрыть от меня ту грязь, которую она до этого развела. Миссис Ли появилась, когда мы отчищали следы краски, и начала весьма агрессивно бранить Кристину. Атмосфера сразу стала напряженной. Я закончила эту сессию с тяжелыми чувствами вины и грусти, испытывая потребность в том, чтобы рассказать миссис Ли о ходе психотерапии – в частности, о том, что Кристина склонна к созданию беспорядка и грязи, что не может не влиять на ее отношения со мной и другими людьми. Обсуждение. Сильные чувства, пережитые мною в ходе этой сессии, побудили меня организовать встречу с миссис Ли. Я надеялась, что благодаря этой встрече она станет с большим пониманием относиться к моей работе с Кристиной. В ходе беседы с ней я почувствовала, что она неосознанно завидует дочери из-за того, что та получает помощь. Миссис Ли сказала мне, что она испытывает чувство вины за то, что не объяснила Кристине, почему она находится в центре (Кристине было сказано, что у миссис Ли «проблемы с курением»). Хотя миссис Ли сделала это для того, чтобы «защитить» Кристину, она также и сама пыталась таким образом психологически защититься, что однако лишь еще более затрудняло ее отношения с дочерью и заставляло ее испытывать неосознанный страх перед «грязью» и «беспорядком». Мы обсудили с миссис Ли те неосознаваемые причины, по которым она столь болезненно воспринимает создаваемый Кристиной «беспорядок», ее «неуклюжесть», то, что она «будто ничего не слышит». Объяснив миссис Ли, почему Кристине столь необходимо иметь возможность экстернализировать свой внутренний «беспорядок», я подчеркнула, что такое поведение дочери, конечно же, может вызывать у нее сложные чувства. Мы решили предпринять определенные шаги для решения этой ситуации и предоставить Кристине возможность играть более активную роль, взяв на себя ответственность за свое поведение. Мы также договорились, что девочка будет приходить на арт-терапию в старой одежде и тратить больше времени на уборку помещений в конце сессий. Кроме того, мы решили проводить с миссис Ли и Кристиной регулярные совместные встречи для того, чтобы они могли напрямую общаться друг с другом и со мной по поводу арт-терапевтической работы. Я допускала, что эти встречи могут отразиться на психотерапевтических отношениях, однако считала их необходимыми в силу тенденции к расщеплению и сложностей коммуникации, характерных для этого периода работы. На той же неделе я участвовала в собрании персонала центра и испытала при этом весьма сложные и противоречивые чувства. Оказалось, что коллектив работников центра «расщеплен» на несколько групп, каждая из которых фокусируется на разных проблемах: в частности, на создаваемом Кристиной «беспорядке», а также на том, что делать с чувствами ревности и зависти, переживаемыми другими пациентами по отношению к Кристине из-за того, что та посещает арт-терапию. Мы также обсудили неспособность миссис Ли самостоятельно обращаться ко мне с беспокоящими ее вопросами, связанными с лечением Кристины. К счастью, в конце собрания персонал согласился с моими наблюдениями по поводу того, что миссис Ли затрудняется говорить об этом напрямую, что еще больше усиливает внутренний конфликт Кристины и ее склонность к бессознательному отреагированию своих переживаний. В свою очередь, это превращало Кристину в изгоя в отношениях с матерью, пациентами и персоналом. Благодаря моему участию в собрании удалось снять напряжение, существовавшее в коллективе работников центра, и договориться, как нам следует себя вести для того, чтобы предупредить возникновение этого напряжения в дальнейшем. После моего разговора с миссис Ли Кристина начала использовать материалы несколько иначе, более открыто выражая при этом те чувства раздражения и злости, которые она испытывала по отношению ко мне. Восьмая сессия. Кристина задерживалась, и я решила подняться в ее комнату, чувствуя, что она нуждается в том, чтобы я подтвердила свою готовность работать «исключительно» с ней, а не с миссис Ли. Девочка сбивчиво объяснила: «Я одеваюсь в старое». Перед тем, как мы пошли вниз, миссис Ли ее поцеловала. Мне показалось, что они обе стремились продемонстрировать мне свою близость друг к другу. Кристина начала с игры с материалами, а затем попросила меня отвернуться. Я отвернулась, а она начала рисовать, все время со мной разговаривая. «Мне действительно не хватает моей тети», – сказала она. Я предположила, что она, наверное, хочет, чтобы я, так же как ее тетя, постоянно о ней думала, даже когда меня нет с ней рядом. Кристина сделала вид, будто меня не услышала, сосредоточенно и молча смешивая краски в пластиковом контейнере (может быть, стараясь показать мне, что она хочет удержать в себе сложные чувства). Я молча наблюдала за ней и подумала, что мать, по-видимому, велела ей работать аккуратно. Словно прочитав мои мысли, она спросила: «О чем вы говорили с мамой?» Я объяснила ей, о чем мы договорились. Хотя внешне она не проявила никакого неудовольствия по поводу нашей встречи и договоренностей, которые были достигнуты, я почувствовала неоднозначное отношение Кристины к тому, что я поставила ее мать в известность о ходе арт-терапии. Она отреагировала на эту информацию в символической форме: вопреки первоначальной сдержанности, она вылила созданную ею смесь красок из контейнера на устилавший ковровое покрытие целлофан. «Упс», – засмеялась она, а затем побросала бумагу на пол, начала ее мять и резкими, агрессивными движениями проткнула целлофановую пленку. «Если пленка протечет, мы должны будем закончить сессию и заняться чисткой ковра», – предостерегла ее я, стараясь говорить спокойно. Когда она остановилась, я закрыла образовавшуюся дыру. В оставшееся время сессии Кристина смешивала красную и черную краску с клеем. До конца занятия оставалось пять минут, а она все еще работала, отчаянно пытаясь найти среди материалов, разбросанных в беспорядке вокруг нее, нужные ей. «Только дайте мне закончить это!», – взмолилась она. Ее ладони были покрыты липкой красной краской. «Мне кажется, что тебе постоянно чего-то не хватает, Кристина» – сказала я, заметив при этом, как во мне нарастает тревога и иссякает терпение. Когда она стала в спешке раскладывать созданные ею изображения передо мной в надежде получить поддержку, я испытала смешанные чувства тепла и раздражения. «Твои рисунки довольно выразительны и красивы», – это было все, что я успела сказать ей прежде, чем сессия закончилась. Обсуждение. Отчаянные попытки Кристины получить мое одобрение по поводу своих рисунков в конце сессии делали ее жалкой и весьма уязвимой, а мои чувства, вызванные ее настойчивыми «атаками» на меня путем агрессивного использования материалов и попыток нарушить границы, становились все более сложными. Парадоксальным образом, в конце сессии я испытывала чувство вины из-за того, что не успела как следует рассмотреть ее рисунки и обсудить их. В своем анализе проективных процессов Кейз (Case, 1994, p. 5) отмечает, что клиенты иногда переходят от конкретных «клаустрофобических переживаний, связанных с ощущением себя словно находящимися в материнском теле…, когда они не могут воспользоваться речью», к более отвлеченным чувствам, когда психотерапевт начинает восприниматься ими как «контейнер». Она также обращает внимание на то, что вначале арт-терапии клиент не знает, что ему делать – создавать или разрушать. Затем он все же отдает предпочтение деструктивным действиям, направленным на конкретные физические объекты, или проявляет агрессию в адрес других (в частности, психотерапевта). Я заметила, что и Кристина, и ее мать все еще находились на этой стадии. Отношения матери и дочери были весьма противоречивы и беспорядочны, что выражалось в их агрессивных нападках друг на друга, хотя они и пытались оказывать друг другу поддержку. Кейз обращает внимание на важную роль психотерапевта в принятии, удерживании и переработке агрессивных тенденций клиента, проявляющихся через феномен проективной идентификации (ibid., р. 7). В ходе арт-терапии Кристина и миссис Ли использовали меня именно в таком качестве – как объект, удерживающий их враждебные чувств друг к другу, – с тем чтобы благодаря этому получить возможность разобраться в своих отношениях и оценить их более объективно. На протяжении последующих нескольких недель я беспокоилась, какие последствия будет иметь моя очередная встреча с миссис Ли. Я чувствовала, что хрупкий аспект личности Кристины, ее дефензивное «ложное я» будет слишком уязвимо, что повлияет на ее спонтанность в ходе сессий. По мере того, как приближалась очередная встреча с миссис Ли, я все более остро осознавала, насколько сильной может быть ее реакция на рисунки дочери. Тринадцатая сессия. Войдя в комнату, Кристина сразу же повесила снаружи табличку «не беспокоить». Она принесла с собой какие-то коробки и, сделав из них «крылья», стала возбужденно «летать» по комнате, произнося при этом: «Я – птица. Знаете какая? Хорошие новости – меня выбрали на танцевальном конкурсе в школе… Теперь я буду выступать на концертах. Любой может прийти и посмотреть на меня… и вы тоже». «А ты хочешь, чтобы я пришла?», – спросила я, пытаясь тем самым дать ей возможность взять ответственность на себя. На это она парировала: «Вы можете прийти, если хотите… но я вас не обязываю». Я решила, что тревога Кристины вызвана двойственным отношением к тому, что ее «выбрали». «Да, я волнуюсь из-за того, что мне предстоит выступать перед всеми; они, наверное, подумают, что я глупая», – сказала она. Я почувствовала, что тревога девочки также связана с моей встречей с миссис Ли, которая должна была состоятся после этой сессии. Создавая дом из коробок (возможно, являющийся символом безопасности), Кристина спросила: «А вам не скучно?» Я спросила ее, почему она так думает. «Вы так тихо там сидите», – ответила она. Мы поговорили о том, как много разных значений может иметь ситуация, когда один человек в присутствии другого сидит молча. «Мне обычно кажется, что людям со мной скучно или их что-то во мне раздражает», – сказала она. Я подумала, что такие мысли, наверное, посещают Кристину, когда рядом с ней молча присутствует миссис Ли. «Возможно, поэтому так сложно быть рядом с кем-то, не разговаривая», – заметила я. «Да, в школе меня называют болтуньей», – ответила девочка, и на ее лице появилось удрученное выражение, – «Моя мама сегодня будет смотреть мои рисунки?». Сказав Кристине, что у нее есть право самой решать, показывать матери свои рисунки или нет, я поняла ее дилемму: ее работы могли не соответствовать тому, чего ожидала миссис Ли в качестве результата арт-терапии. «Я покажу маме только хорошие рисунки», – сказала Кристина задумчиво. «Для тебя важно, чтобы маме понравилось то, что ты нарисовала», – констатировала я. Она кивнула. Спеша закончить рисунок до конца сессии и видя, что он не совсем удачен, она становилась все более возбужденной. «Ах ты, дура! Я такая дура!», – произнесла она. На это я сказала: «Человек расстраивается, если ему никак не удается сделать то, что он хочет, но это вовсе не значит, что он глупый». Ей все же удалось сделать рисунок таким, как она хотела, и она отправилась наверх, чтобы пригласить миссис Ли. Встреча с целью оценки хода работы. Кристина разложила созданные ею рисунки и, держа миссис Ли за руку, стала показывать ей одну работу за другой. Без умолку рассказывая про свои рисунки, она не оставляла нам возможности для комментариев. Мне показалось, что в этой ситуации миссис Ли очень тяжело понять потребности дочери, поскольку периодически она равнодушно и отстраненно говорила: «Да, это хорошо» (тем самым давая Кристине противоречивую обратную связь). Она оживлялась лишь в те моменты, когда начинала в чем-то упрекать Кристину или говорила мне о ней что-либо плохое. Это в какой-то мере отвечало потребности Кристины вызывать у матери раздражение, поскольку ее опыт отношений с людьми убеждал ее в том, что она может привлекать внимание окружающих, лишь раздражая их. В один из моментов разговора миссис Ли резко отчитала Кристину, упрекнув ее в том, что она поспешила переодеться в чистую одежду. Кристина с грустью посмотрела на меня в надежде на поддержку, и я почувствовала, как ее уверенность в себе быстро улетучивается. Миссис Ли говорила о Кристине так, будто ее не было рядом с нами, сообщая мне о том, что, по ее мнению, с дочерью было «не в порядке». Из-за этого я начала испытывать тревогу и дискомфорт. Кристина же пыталась защититься от этой ситуации, делая вид, будто не слышит, что говорит ее мать, либо игнорируя ее слова и пытаясь без умолку и громко что-то говорить сама. Обсуждая со мной дочь подобным образом, миссис Ли вызывала у Кристины ощущение ее собственного отсутствия, которое могло выражаться по-разному: Кристина или чего-то не слышала, или делала вид, что не слышит, представляя себя находящейся в каком-то ином месте, либо ощущала себя «неживой» и отстраненной от своих чувств. В этой ситуации девочке, конечно же, было трудно взять на себя ответственность за то, что она чувствовала или делала. Миссис Ли не осознавала значимости происходящего и была не способна побудить Кристину к игре, активности и фантазии. В какой-то момент беседы миссис Ли заявила, что один из друзей Кристины наплевательски к ней относится, и я подумала, что девочка, наверное, почувствовала, что так оно и есть. В процессе этой беседы были затронуты темы смерти бабушки Кристины, гибели одного из близнецов во время рождения, а также того факта, что у Кристины «два отца» и что она иногда вспоминает про Боба (как я в дальнейшем узнала, этот человек некоторое время жил с миссис Ли вплоть до того момента, как год назад покончил жизнь самоубийством). Кристина села к матери на колени, и они начали, раскачиваясь, петь: «Боб играл на пианино». Было видно, что миссис Ли испытывает при этом замешательство. Оно было вызвано в том числе и тем, что воспоминания Кристины были неприятны миссис Ли. Обращаясь ко мне, она заметила, что Кристина «вспоминает то, что хочет». Прежде чем наша встреча закончилась, миссис Ли сказала, что рисунки Кристины следовало бы по окончании арт-терапии повесить в помещениях центра, чтобы их видели персонал и родители. Я вновь пережила весьма сложные чувства по поводу того, что миссис Ли довольно бестактно пытается сделать чувства Кристины предметом «экспонирования». Обсуждение. После этой встречи у меня возникли определенные соображения. Во-первых, я подумала, что возникшее у миссис Ли ощущение, будто арт-терапия связана с «экспонированием», отражало ее перенос на меня и ситуацию в целом. В обществе часто оценивают женщин на основании поведения или достижений их детей – это делают их родственники, друзья, незнакомые люди и они сами. Женщины, которые принимают наркотики, могут особенно остро ощущать, что окружающие и социальные службы оценивают, насколько они хорошие матери, и это может иметь для них драматические последствия (именно так оно и было в случае миссис Ли). Такая оценка может в какой-то мере обусловливать затруднения в формировании и соблюдении психологических границ в отношениях между женщинами, страдающими наркотической зависимостью и их детьми. В подобных условиях нормальные защитные и интроективные паттерны в отношениях между родителем и ребенком могут серьезно искажаться. Ребенок может испытывать на себе определенное «давление»: он может ощущать, что его хотят «подогнать» под некий образ, соответствующий проекциям родителей (Ogden, 1979, 1982). Описанное Винникоттом «ложное я» (Winnicott, 1947) ребенка может формироваться вследствие его попыток защититься от проективной идентификации родителей. В определенной степени данная встреча была призвана укрепить психотерапевтический альянс. Кристина «обнажала» передо мной свои чувства. Принятие и осознание мною душевной боли и противоречивой зависимости девочки от миссис Ли позволили ей в какой-то мере освободиться от защищавшего ее «ложного я». Проявления беззащитности и ранимости Кристины стали менее заметны благодаря созданию психотерапевтического пространства и отражению ее чувств в рисунках, созданных в моем присутствии. В ходе последующих нескольких сессий образ «плохой матери» постепенно терял для Кристины свою актуальность по мере того, как ей удавалось интегрировать положительные и отрицательные проявления своей личности и опыт своих отношений с окружающими. Семнадцатая сессия. Я напомнила Кристине, что следующая сессия будет последней перед двухнедельным перерывом. В ответ она начала агрессивно резать целлофановую пленку, покрывавшую ковер. Затем девочка начала играть со мной в прятки, пытаясь таким образом исследовать свои чувства, связанные с сепарацией. Она энергично заворачивала изобразительные материалы в целлофан и прятала их под пленку. «Вы должны отгадать, где вещи… Вам нельзя смотреть, куда я их прячу. Вы должны догадаться, что именно я спрятала», – говорила она. Эта деятельность, возможно, являлась для нее защитой от чувств, вызванных предстоящей разлукой. Затем Кристина нашла в игрушечной коробке марионетку и отрезала ей голову. «Я ненавижу эту куклу-бабулю», – заявила она. Я предположила, что, когда умерла ее бабушка, она чувствовала, будто ее бросили, и, наверное, испытывает схожие чувства сейчас, когда я собираюсь от нее «уйти». Но девочка это отрицала: «Я о ней почти не думала», – ответила она. Словно выплеснув в этих играх свои чувства, Кристина успокоилась и замолчала, погрузившись в процесс рисования. «Я нарисую картину для мамы, – сказала она, – я люблю свою маму». Ее рисунок должен был стать подарком для миссис Ли, призванным, по моему мнению, смягчить мать и сгладить ее прежние нападки на Кристину. Возможно, он также был призван продемонстрировать лояльность Кристины по отношению к матери. Потом мы стали вместе рассматривать ее рисунок с изображенными на нем красочными фигурами, напоминающими бабочек, и поговорили о смешении «хороших» и «плохих» чувств, связанных с отношениями с родителями. Симметричность нарисованных Кристиной фигур также была значима, поскольку напоминала о зеркальных образах и проблемах идентичности в отношениях матери и дочери. Наверху листа Кристина написала: «Керли – моя самая любимая кузина. Когда я жила в Лондоне, мы обычно вместе ходили в бассейн», – пояснила она. Она создала рисунок, чтобы проиллюстрировать это. Я отметила, что фигуры на рисунке очень похожи друг на друга. «Мы были как близнецы, мы даже носили одинаковую одежду», – сказала она. Однако теперь она выглядела грустной и потерянной, и я напомнила ей о смерти ее сестры. Кристина ответила: «Я хотела бы, чтобы она жила… Мне бы хотелось с кем-нибудь всегда играть – как мои маленькие сестры». В конце сессии Кристина в вопросительной форме выразила свое пожелание: «Мы ведь не уедем из Лондона для того, чтобы мама бросила курить?» Думаю, что Кристина тем самым хотела выразить, что ее потребности противоречат потребностям матери, и она не верит тому, что ей сказала миссис Ли относительно причин ее пребывания в центре. Оказалось, что в ходе этой сессии Кристина уже могла удерживать и осознавать сложные для нее чувства гнева, одиночества и утраты. После этого сеанса нам почти не пришлось ничего чистить. Тем не менее, в тот день я ушла из центра с ощущением «потерянности» и дискомфорта, думая о том, что я также причастна к созданию у Кристины ложного представления о причинах ее пребывания в центре. Не пыталась ли я тем самым «унести с собой» ее тревогу? Мне было неясно, в какой мере эта тревога принадлежала Кристине, а в какой – миссис Ли. Восемнадцатая сессия. Кристина пришла с опозданием, хотя она торопилась и бежала впереди матери. Целлофановая пленка была постелена другими пациентами неправильно, и Кристина успокаивала меня: «Не волнуйтесь, сегодня я не буду пачкать комнату». Испытывая неловкость, я напомнила ей о том, что буду отсутствовать в ближайшие две недели. Она посмотрела на меня и, кажется, была готова заплакать: «Кто же тогда будет со мной заниматься рисованием?». В ходе этой сессии переживаемое мной чувство вины постепенно нарастало. Увидев, что Кристина выдавила на бумагу большое количество краски, я заметила: «Наверное, ты расстроена из-за предстоящего перерыва в нашей работе?» – «Нет, если вы куда-нибудь поедете, вам там будет весело», – ответила она. Ее вполне взрослая манера поведения заставила меня почувствовать себя ребенком. Она рисовала, и я заметила, что задаю ей бессмысленные вопросы. Я также почувствовала, что ее раздражение вполне закономерно, поскольку процесс ее арт-терапевтической работы был прерван. Меня поразило ощущение, что мы словно поменялись с ней ролями. Когда она закончила рисунок «я люблю маму», я внезапно почувствовала себя отверженной и неадекватной. Следующий рисунок она создала для меня, и это меня ободрило. Сознавая силу проективной идентификации, я почувствовала облегчение, увидев, что Кристина принимает свою неуверенность. «Вы занимаетесь рисованием с другими детьми?» – поинтересовалась она и стала спрашивать меня, есть ли у меня собственные дети. Я предположила, что в глазах Кристины должна быть определенная связь между мною и миссис Ли, так как у нас обеих есть другие дети. «Марк делает то, чего не могу сделать я, потому что он старше», – пожаловалась она. К этому моменту ее движения во время рисования стали довольно небрежными, и она даже капнула на меня краской, словно пытаясь вызвать с моей стороны определенную реакцию. Отметив, что она, наверное, чувствует фрустрацию и раздражение, я сказала ей, что мы вынуждены будем прервать работу, если она будет продолжать так себя вести. Ее слова свидетельствовали о том, что она понимает, что раздражение и гнев могут иногда выражаться не напрямую: «Как, например, в школе, когда кто-нибудь что-то роняет, чтобы всех позлить, но он не говорит ничего вслух». Она сильно испачкалась в краске, и мы закончили сессию раньше времени для того, чтобы Кристина могла пойти помыться. Я надеялась, что она вернется помочь мне убрать помещение, но она не появилась, возможно желая «уйти» первой и избежать ощущения того, что ее оставили – что я ее «бросила». Я поднялась попрощаться и пообещала Кристине, что пришлю ей открытку, когда буду в отъезде. В тот момент мне показалось, что она нуждается в каком-то конкретном знаке моей поддержки, который свидетельствовал бы, что я о ней помню (возможно, однако, эта моя версия была вызвана переживаемым мной вследствие контрпереноса чувством вины). Ее положительный, но небрежный отклик лишь усилил чувства вины, неадекватности и беззащитности, которые я испытывала, когда расставалась с ней. Обсуждение. В ходе этой сессии проективная идентификация использовалась мною как защита от переживаемых Кристиной чувств зависимости и уязвимости. Они были вызваны моим предстоящим отсутствием и перерывом в нашей работе, но, возможно, уходили корнями в более глубокие переживания девочки, связанные с воспоминаниями о перенесенных ею в прошлом утратах. Влияние контрпереноса на психотерапевта и сотрудников центра. Когда я вернулась из поездки, мое ощущение уязвимости приобрело дополнительную почву: мне сообщили, что в связи с недостаточным финансированием моя работа с Кристиной может быть приостановлена. Поскольку менеджер в это время отсутствовал, мне не смогли ясно объяснить, почему возникли проблемы с финансированием моей работы. В течение последующих нескольких недель мои занятия с Кристиной проводились нерегулярно; некоторые из них неожиданно отменялись администрацией центра. Как и Кристина, я была вынуждена строить предположения относительно причин происходящего. Было ли это связано с неудовлетворенностью руководителей центра моей работой, с ревностью ко мне других сотрудников центра или с негативным отношением миссис Ли к арт-терапии? Спустя несколько недель мой супервизор отметил, что пассивная позиция, которую я заняла в этой ситуации, могла быть вызвана реакциями проективной идентификации, представляющими собой проявления контрпереноса. Слова супервизора заставили меня занять более активную позицию. Когда вернулась менеджер центра, я сразу же встретилась с ней для того, чтобы объяснить ей важность продолжения моей работы с Кристиной, пока девочка не уехала из центра, а также о том, что занятия должны проводиться регулярно. Менеджер сказала мне, что, поскольку годовой бюджет центра сейчас утверждается внешней организацией, финансирование деятельности центра временно приостановлено. Мы договорились о продолжении моей арт-терапевтической работы. Мне стоило большого труда сообщить Кристине о том, что вопрос о продолжении наших занятий еще не решен окончательно, но я успокоила ее, сказав, что ситуация все же складывается в нашу пользу. Тем не менее, этот период был для нас серьезным испытанием. Нам удалось сохранить психотерапевтические отношения и обратиться к решению проблем эмоциональной зависимости и отверженности. Эти проблемы усугублялись внешними событиями, в частности, неустойчивым финансированием: у меня возникало чувство незащищенности, а характерное для Кристины ощущение психологической уязвимости обострялось. Наряду с необходимостью психологически адаптироваться к нерегулярности арт-терапевтических сессий, Кристина переживала серьезные изменения в своих отношениях с родственниками. С ней начал встречаться отец, а ее брат Марк собирался переехать жить к нему. Кроме того, по выходным Кристина стала общаться со своими братьями и сестрами. Реабилитационная программа миссис Ли близилась к завершению, и Кристина также должна была скоро покинуть центр, вернуться домой и продолжить обучение в школе в Лондоне. Это означало окончание арт-терапии. Сочетание этих факторов создавало мощную терапевтическую динамику. Мысленно возвращаясь к этому моменту нашей работы, я понимаю, что, обсудив проблемы арт-терапии напрямую с менеджером, я задала Кристине ролевую модель. Она стала более настойчивой, приобрела способность поддерживать личные границы и защищать свое «пространство». Это укрепляло ее уверенность в том, что она сможет справиться со страхом разлуки и утраты, когда арт-терапевтическая работа приблизится к своему завершению. Двадцатая сессия (после перерыва в работе). «Хорошо, что вы вернулись», – приветствовала меня Кристина, и я порадовалась, что она смогла это сказать в присутствии Марка и миссис Ли, которые ее сопровождали. Я почувствовала угрозу нежелательного вторжения, когда Марк спросил меня, может ли он присутствовать на сессии, и ответила: «Нет». Реакция Кристины не заставила себя ждать. Теперь она могла защитить свое «пространство». Девочка подготовила табличку с надписью «арт-терапия – только для Кристины», которую в момент ухода миссис Ли и Марка вывесила за дверь, что вызвало некоторое напряжение. Большую часть сессии Кристина делала блестящие кольца на клейкой основе, используя для этого почти все материалы, которые я с собой принесла. Эта деятельность свидетельствовала о ее желании включиться в работу и успокоить себя после моего отсутствия. «У нас есть еще блестящая краска?» – спросила она. «Это будет зависеть от бюджета», – ответила я. Мне пришлось отвечать уклончиво: мне было сложно в этот момент объяснить девочке, что наши занятия находятся под угрозой (позже я испытала в связи с этим чувство вины, осознав, что если бы я не была столь обеспокоена финансированием своей работы, мой ответ мог бы быть другим). Ближе к концу сессии Кристина «неправильно» вырезала некоторые бумажные фигуры и, испытывая сильную досаду, швырнула ножницы на пол. «Ты, наверное, испытываешь тревогу и раздражение оттого, что мы снова расстаемся?» – спросила я. Вместо ответа она перевернула металлическую банку и начала громко стучать по ней для того, чтобы не слышать моих слов. Затем она выбежала из комнаты. Вначале остолбенев от недоумения, а затем почувствовав себя очень уязвимой, я села и задумалась. За пять минут до конца сессии Кристина вернулась. Она обвинила меня в том, что я не поднялась увидеться с ней: «Потому что вы всегда заканчиваете в шесть! Вы никогда не разрешаете мне побыть здесь дольше». Я спросила ее, нет ли у нее ощущения, что люди, которые «уходят» от нее, относятся к ней плохо и не собираются к ней возвращаться. Когда мы убирали помещение, Кристина сказала, что она была рада получить от меня «почтовую открытку», которую я послала ей, находясь в отъезде. Затем она рассказала мне про своего отца и о том, что он никогда ей не писал, а писал «только Марку». Обсуждение. После этой сессии я поняла, что Кристина смогла продуктивно «воспользоваться» мною в контексте психотерапевтических отношений. Мне стало очевидно, что я «цеплялась» за ее неудовлетворенные эмоциональные потребности. В то же время я подумала: а не пыталась ли я отреагировать свои чувства, не включились ли мои собственные защиты, из-за чего я утратила объективность восприятия? Если это действительно так, то мне вряд ли удастся предупредить проявление прежней динамики и прежних чувств Кристины. В этот период Кристина хотела бы видеть в своих родителях тревогу и озабоченность по поводу разлуки, но в результате контрпереноса эти чувства переживались мною. Моя первоначальная тревога была связана с тем, что миссис Ли избегала многих важных вопросов. Мои навязчивые и возможно неверные интерпретации также отражали поведение миссис Ли по отношению к Кристине. Эти реакции в контексте здесь-и-сейчас отчасти были спровоцированы моей тревогой по поводу возможного преждевременного завершения арт-терапии. Однако я вновь недооценила независимость Кристины и ее способность справиться с сепарацией, поскольку она, вопреки моим опасениям, действительно стала более уверенной в своих силах. Это выяснилось позже, когда я получила от миссис Ли и персонала центра положительную обратную связь по поводу поведения Кристины и ее способности «говорить о своих чувствах» более открыто. В этот период я начала осознавать, что, возможно, неправильно работала с проективной идентификацией. Мои собственные защитные реакции заставляли меня слишком сильно идентифицироваться с Кристиной и воспроизводить во взаимодействии с ней динамику, характерную для ее отношений с миссис Ли. Когда Кристина громко била по банке, она, возможно, пыталась заглушить мои навязчивые интерпретации и стремление склонить ее к конформности не только в отношении моих собственных проекций по поводу ее утрат и причин ее поведения, но и в отношении моего желания сделать так, чтобы Кристине «стало лучше». Винникотт (Winnicott, 1947) напоминает, что психологическое давление может стать причиной формирования у клиента «ложного я» и что преждевременные интерпретации часто провоцируют у него очень ригидные защиты. Однако порой психотерапевт лишь в ретроспективе может осознать значение своего поведения по отношению к клиенту, пытаясь осмыслить и пересмотреть свою первоначальную позицию для того, чтобы она стала более «полезной» для клиента. В рамках арт-терапии в тех случаях, когда психотерапевт совершает подобные ошибки, художественные средства выполняют функцию буфера, обеспечивая поддержание психотерапевтического альянса и удержание чувств клиента до тех пор, пока психотерапевт не осознает свои реакции и не адаптирует свое поведение к психотерапевтической ситуации. Неряшливость Кристины в работе продолжала приниматься и удерживаться мною в психотерапевтическом пространстве (несмотря на мои психотерапевтические интервенции, некоторые из которых были преждевременны и непонятны для Кристины), поэтому ее реакции проективной идентификации по-прежнему удерживались и перерабатывались мною на неосознаваемом уровне. В то же время мои вербальные комментарии позволяли Кристине осознать свои «расщепленные» эмоции несмотря на то, что некоторые интерпретации ей было трудно принять. К счастью, в случае с Кристиной слова и образы постепенно приходили во все большее соответствие друг с другом. В ходе последующих сессий способность Кристины оценивать ситуацию более объективно и вербализовать свои чувства быстро развивалась. Двадцать третья сессия. Эта сессия состоялась после недельного перерыва (предыдущая встреча была неожиданно отменена сотрудником центра, решившим, что Кристина не сможет вовремя вернуться из поездки домой). Когда я пришла, Кристина уже ждала меня перед дверью. «Разрешите мне помочь вам выложить вещи?» – спросила она. Войдя в игровую комнату, я заметила, что она уже побывала здесь и написала на грифельной доске несколько вопросов. Все они начинались со слов; «Что вы чувствуете по поводу..?». Я поинтересовалась, не собирается ли она задать мне какие-либо вопросы. Она утвердительно кивнула. Затем я спросила, что она чувствовала по поводу моего отсутствия и на ее лице появилось грустное выражение. Когда я объяснила, почему отсутствовала на прошлой неделе, она сказала: «Вы должны были прийти, потому что я была здесь в пять часов». Она не стала больше разговаривать и начала рисовать, комментируя при этом свои действия. «Я выступаю на “Арт-атаке”»,[3] – объяснила она. Я не без тревоги заметила, что многие изобразительные материалы заканчиваются. Она выглядела очень расстроенной и вздыхала, отчаянно пытаясь выдавить из тюбиков остатки краски. В конце концов она отшвырнула тюбик в сторону. «Наверное, ты почувствовала, что тебя “атаковали”, когда я не пришла на прошлой неделе?» – спросила я. Она проигнорировала или «не услышала» мой вопрос, а я начала быстро подкладывать листы бумаги под ее рисунки, потому что стекавшая с них краска могла запачкать ковер. Я заметила, что Кристина испытывает странное удовольствие, наблюдая, как я суечусь вокруг нее. Не пыталась ли она получить контроль над ситуацией и «взять реванш», заставив меня испытывать такую же тревогу, как она неделю назад? Ситуация становилась все более напряженной: Кристина брызнула краской в сторону стены, и я заметила, что она одновременно испытывает страх и радостное возбуждение из-за того, что ей удалось вызвать у меня гнев. Наши взгляды внезапно встретились, и девочка, наверное, прочла в моих глазах молчаливое принятие ее провокации. Мне ничего не оставалось, кроме как улыбнуться Кристине, потому что я испытывала смешанные чувства грусти и тепла по отношению к ней. К моему удивлению, она утратила эмоциональное равновесие и заплакала. «Я, наверное, раздражаю вас, и вы чувствуете, что с вас уже довольно?» – спросила Кристина. «Нет, – ответила я, – но я не понимаю, зачем тебе надо было вызывать у меня раздражение. Может быть, таким образом ты хотела показать мне, что сама переживала грусть и раздражение, когда я отсутствовала?» Она утвердительно кивнула и прикусила губу, пытаясь сдержать слезы. Когда мы пошли на кухню, чтобы взять принадлежности для уборки комнаты, она сказала: «Иногда я делаю то же самое по отношению к маме; вы знаете, я ее раздражаю, потому что она меня не любит. Я никому не нравлюсь, вы ведь знаете?» Ее слова меня расстроили, и я спросила, почему она так думает. «Мама больше обо мне не заботится. Я знаю об этом, потому что она всегда на стороне Марка», – сказала Кристина. Я заявила, что сомневаюсь в этом, и спросила, может ли она выражать свои чувства как-то иначе: «Ты, наверное, можешь разговаривать с мамой так же, как ты сейчас разговариваешь со мной, рассказывая мне о своих чувствах». – «Если бы я стала говорить об этом, люди подумали бы, что я глупая», – ответила девочка. У нас возникла редкая возможность обсудить страх Кристины, мешающий ей рассказывать другим о своих чувствах, о также вопрос о том, что окружающие, возможно, воспринимают ее иначе, чем она сама. Мы также поговорили о том, что разные люди могут воспринимать ее по-разному, в зависимости от того, кто эти люди и какова ситуация. Мы пришли к выводу, что она должна попытаться использовать арт-терапевтические сессии для работы со своими страхами и выражения своих чувств. Я понимала, что для нее это может оказаться трудным, однако в конце сессии мы с Кристиной почувствовали, что стали ближе друг к другу. Двадцать шестая сессия. Когда я вошла в комнату, Кристина объявила: «Я скоро уеду». Я почувствовала грусть и тревогу. «Мы должны будем попрощаться, Кристина. Что ты в связи с этим чувствуешь?» – спросила я. «Может быть, мы устроим что-нибудь особенное?» – предложила она, и в ее голосе прозвучало отчаяние. «Мы могли бы в ходе сессии устроить что-нибудь, чтобы попрощаться друг с другом», – согласилась я. «Мои сестры должны скоро вернуться домой. Я по ним очень скучаю, но мы скоро будем снова счастливы вместе», – сказала она. В ее голосе чувствовалась неуверенность. Она рассказала, что раньше не очень любила своих сестер, но в прошлые выходные, увидевшись с ними, она была удивлена, так как почувствовала себя счастливой. «Марк уедет отсюда раньше меня. Он теперь будет жить с моим папой», – сказала Кристина. Я была удивлена, почувствовав, что она завидует Марку из-за того, что отец относится к нему с большим вниманием. «Тебе, наверное, будет не хватать Марка?» – спросила я. Она согласилась, что будет по нему скучать. Она также добавила, что отец в прошлом часто вел себя вспыльчиво и это ее пугало. Я почувствовала, что мне не стоит продолжать эту тему, потому что Кристина снова начала говорить так, будто она выступает на передаче «Арт-атака». «Я собираюсь пока отложить этот рисунок, чтобы он подсох, – добавила она, откладывая нарисованный густой краской рисунок в сторону, – мы вернемся к нему позже». На этом рисунке были изображены женщина и мальчик, и я подумала, что это, наверное, миссис Ли и Марк. После этого Кристина нарисовала большую и маленькую фигуры и спросила меня, как правильно написать слово «папочка». Она написала это слово на пузыре из жевательной резины, выдуваемом изо рта маленькой фигуры. Восприняв этот рисунок как предлог для продолжения разговора, я сказала, что раньше она почти не говорила о своем отце. Она отодвинула рисунок в сторону и взяла красную краску. «Встреча с ним волнует меня. Мы увидим его, когда будем отводить к нему Марка», – сказала она, выдавливая краску на бумагу. В этот момент ее движения стали более резкими. «Я его боялась», – добавила она и засмеялась. Теперь все руки Кристины были испачканы в красной краске, словно она поранилась. Я спросила девочку, не обижал ли ее отец, а также о том, будет ли она переживать, уехав из центра и прекратив арт-терапию. Я подумала, что должна вербализовать эти ее чувства прежде, чем она сама сможет в полной мере их идентифицировать и осознать. Теперь, когда я служила ей «зеркалом» и отражала проецируемые ею переживания, она уже была в состоянии принять их. Теперь Кристина выдавливала на бумагу разные краски, смешивая их толстым слоем. Она переживала сильные чувства и сама осознавала это, потому что пачкала все вокруг себя, а также свое тело и одежду. «Твои чувства смешаны, как краски», – прокомментировала я. Она подняла руки, изобразив угрожающий жест. «Руки Дракулы», – сказала она и засмеялась. «Дело, похоже, принимает угрожающий оборот», – ответила я. Мне в голову пришла мысль о нападении вампира. Запачканная одежда Кристины вызывала такие ассоциации, хотя после сессии она сама наверное подвергнется «нападению» со стороны миссис Ли. Кристина вернулась к своему высыхающему рисунку. До конца сессии оставалось всего две минуты, и она в свойственной ей манере стала просить меня продлить сессию. «Заканчивать сессии всегда трудно, и нам будет стоить большого труда сказать друг другу “до свидания”», – сказала я. Она засмеялась и согласилась. В ходе последних арт-терапевтических сессий перед завершением пребывания Кристины в центре у нее сформировалась более положительная идентичность, позволившая ей объединить положительные и отрицательные переживания. Благодаря этому она смогла осмыслить финальный этап нашей работы, проявляя независимость и не прибегая к жестким защитам, которые раньше всегда актуализировались у нее в моменты расставания. Тридцатая сессия. Придя в центр, я застала Кристину играющей в холле с Марком. «Ой, я про вас забыла!» – воскликнула она и засмеялась. Я пошла доставать из машины изобразительные материалы. Когда я вернулась, Кристина от меня спряталась. Я сделала вид, что ищу ее, и в определенный момент она выскочила из-за шторы, громко смеясь. «Я собираюсь на встречу со своей семьей в Лондоне и совсем про вас забыла», – заявила она. «Наверное, у тебя иногда возникают смешанные чувства по поводу арт-терапии? – спросила я, заметив противоречивость ее чувств и растущую независимость. – Может быть, сегодня ты предпочла бы продолжить игру с Марком вместо того, чтобы заниматься со мной?». Она посмотрела на меня, сонно улыбнулась и кивнула в знак согласия. Затем она попросила разрешения пойти в туалет. Возможно, для нее это было возможностью избежать чувства вины, вызванного осознанием ею своих потребностей и необходимостью прощания со мной. Вернувшись, Кристина, по-видимому, уже не могла контролировать эти чувства, поскольку разлила воду и краску. «Не пытаешься ли ты таким образом выразить те чувства, о которых тебе трудно говорить? – спросила я. – Может быть, ты беспокоишься о том, как я буду реагировать, если ты меня расстроишь?» – «Да… иногда мне трудно сказать маме о таких вещах. Мне бывает плохо. Когда раньше со мной происходили какие-нибудь неприятности, я никому об этом не говорила – ни персоналу, ни маме. Я все скрывала, если меня об этом не спрашивали», – призналась она. Она начала рвать бумагу на мелкие кусочки и складывать их в пластиковый контейнер. «Хорошо, что они здесь помещаются», – сказала она. Я заметила ей, что искренность иногда таит в себе опасность, потому что может вызвать у людей сильную реакцию. Затем Кристина начала говорить о «грустной маленькой девочке» с увиденного ею как-то плаката. Позже я подумала о ее ожиданиях относительно счастливого воссоединения с семьей после отъезда из центра и о том, воплотятся ли они в реальность. Тема несбывшихся надежд и озабоченности реакциями окружающих была особенно значима в ходе последних сессий. На одну из них Кристина принесла серебряные звездочки. «Я люблю с ними играть», – заявила она. «Может быть, ты думаешь, что с их помощью сможешь продлить нашу работу, потому что эти звездочки волшебные?» – спросила я и напомнила ей, что у нас осталось всего несколько встреч. «Вы всегда говорите такие вещи!» – Кристина, казалось, разозлилась. Она начала рисовать большую черную стену с красивыми цветами наверху. Увидев это, я произнесла: «На эту стену, похоже, трудно забраться». Она ответила, что ей трудно расставаться со мной, но она этому рада. Она молча взяла лист бумаги и написала наверху «темная ночь». Затем она начала закрашивать лист черной краской и, казалось, готова была заплакать. «Мы встречались довольно долго, Кристина, и поэтому нам грустно прощаться», – сказала я, и меня переполнило чувство грусти. Кристина начала приклеивать серебряные звездочки на черный фон. «Но в прощании есть свои плюсы», – продолжала я. «Это грустно, – тихо сказала она, протягивая мне свой рисунок. – Вы можете сохранить его как мой подарок вам на прощание». Ей необходимо было обозначить завершение нашей работы и в то же время быть уверенной в том, что какой-нибудь конкретный предмет будет напоминать мне о ней. «Красиво! – сказала я. – Я повешу это на стену» – «Вы что, сохраните все мои рисунки?» – спросила Кристина. В ответ я предложила ей вместе просмотреть на последней сессии все ее работы, прежде, чем проститься. Я также сказала, что она сама должна решить, что она хотела бы сделать со своими работами. Я почувствовала, что Кристина не знает, что именно ей хотелось бы сделать со своими рисунками, и задумалась о том, сможет ли она попросить меня помочь ей разобраться в переживаемых ею чувствах разлуки и утраты, а также страхе перед будущим. Создаваемый Кристиной рисунок был настолько пропитан водой, что бумага начала расползаться. У меня возникло желание помочь ей, однако я удержалась от этого, дожидаясь, пока она попросит меня. «Не могли бы вы мне помочь?» – пригласила она. Когда я начала ей помогать, она расстроилась: «Я проснулась утром и расплакалась. У меня прошлой ночью болел живот, мне было нехорошо. Я ничего не сказала маме, потому что она сказала бы, что я лгу» – «Похоже, у тебя действительно болел живот, и тебе было еще хуже из-за того, что ты не могла сказать об этом маме», – прокомментировала я. После этого она вовлекла меня в свои занятия, предложив мне подавать ей изобразительные материалы. «Когда у тебя что-нибудь болит или ты расстроена… за тобой ухаживают», – заметила я. Кристина рассмеялась и начала говорить о неприятных для нее вещах, о том, в частности, что она чувствует себя одинокой из-за того, что у ее матери появился любовник и что ей хотелось бы иметь «настоящего папу», с которым можно было бы играть. «У меня три отца, – сказала она, – один из них умер во сне, так же как моя бабушка». Мы поговорили о душевной боли, вызванной этими утратами, и о том, что отъезд из центра и прощание могут обострить эти чувства. Последняя сессия. В начале последней сессии Кристина попросила приготовить ей чашку чая с двумя ложками сахара, чтобы отметить «окончание» нашей совместной работы. Хотя она по-прежнему была склонна отреагировать свои переживания физически и «выплескивать» свои чувства в момент расставания (каковым является ее отъезд из центра), способность Кристины более адекватно использовать символическую экспрессию и описывать свои чувства словами значительно возросла. Это было заметно в ходе последней сессии, большую часть времени она вела себя вполне адекватно. Миссис Ли также сообщила о существенном улучшении в своих отношениях с Кристиной. В ходе сессии, предшествовавшей отъезду Кристины из центра, у Кристины то и дело возникали боли то в животе, то головные боли. Когда я заметила, что в момент волнения мы нуждаемся в физической поддержке, она сказала: «У меня всегда что-то начинает болеть, когда я сильно расстроена. Когда я волнуюсь, мне бывает очень плохо». Она много говорила о своих надеждах и страхах, связанных с прощанием. Многие из обсуждаемых нами рисунков отражали чувства одиночества и отверженности, которые она испытывала в своих отношениях с отцом. Как было мною обещано, в начале последней сессии я приготовила ей чашку «успокаивающего», горячего, сладкого чая. Мы обе хорошо понимали необходимость отреагирования потребности в физической поддержке. Кристина разделила свои рисунки на «хорошие» и «плохие», отнеся к «плохим» рисункам изображение «больной ведьмы, лежащей в кровати». Затем мы поговорили о положительных и отрицательных сторонах ее отъезда из центра и завершения арт-терапии. Рисуя в ходе этой сессии, она создавала все больше и больше грязи, и когда я попыталась напомнить ей о необходимости аккуратного обращения с ковром, она потребовала: «Говорите громче! Я вас не слышу. Доктор сказал, что у меня снижен слух». По ходу сессии ее слух, похоже, снижался все сильнее и сильнее. Этим, как и погружением в процесс рисования, она фактически «закрыла мне рот». Когда до конца сессии оставалось 10 минут, нас охватило ощущение грусти. Чувствуя душевную боль и неопределенность, я спросила себя, следует ли мне обратиться к Кристине либо оставить ее наедине с собственными чувствами, не дав ей возможности их обозначить словами. Она продолжала рисовать, а я наблюдала за ней. Лишь иногда она поднимала голову для того, чтобы посмотреть на время. Когда до конца сессии оставалось три минуты, Кристина откинулась на спинку стула и сказала: «Закончено». Я подошла и села рядом с ней, а она начала рассказывать мне про свой рисунок. На нем был изображен стоящий на ветке дерева ребенок, из глаз которого лились «потоки слез». Под деревом располагалась женщина с зонтиком, говорившая: «Я иду тебе помогать». «Женщина собирается спасти ребенка», – пояснила Кристина. «Может быть, этот рисунок отражает твою потребность в том, чтобы рядом с тобой был кто-то, кто “спасал” бы тебя, когда тебе бывает тяжело, кто забирал бы твою боль?» – спросила я. Однако мои собственные слова показались мне искусственными. На прощание Кристина вручила мне подарок – красивый, выполненный блестящими красками рисунок, после чего мы сложили все ее работы в большую сумку. Она однако оставила себе все «хорошие» картины и многозначительно предложила выбросить остальные. Она спросила: «Вы не поднимитесь наверх попрощаться перед тем, как уйти?» Я сделала это с тяжелым сердцем. Я испытывала сильную тревогу, мне было грустно и хотелось поскорее «убраться». Кристина была удивлена, когда я вручила ей «на счастье» маленькую открытку. Когда я выходила из здания центра, она высунулась из окна спальни, энергично махая мне рукой, и кричала мне «До свидания!» до тех пор, пока я не скрылась из виду. В течение нескольких часов после этого я чувствовала сильное волнение и пыталась занять себя домашними делами. Обсуждение. Попытка идеализировать прошлое может быть частью процесса расставания с ним. Она проявлялась в том, что Кристина выбросила «плохие» рисунки и унесла с собой только «хорошие». Большое значение имело и то, что еще до окончания арт-терапии она смогла осознать переживаемое ею в связи с предстоящей разлукой чувство печали и связать его с болезненными ситуациями в прошлом, ассоциирующимися с расставанием. Кристина стала более адекватно использовать проективную идентификацию с целью передачи своих чувств, и у меня сложилось впечатление, что благодаря арт-терапевтической работе она смогла достичь многого, а мы обе чему-то научились. Рефлексия арт-терапевтического процесса Кристины. При направлении на арт-терапию у Кристины отмечались психологические и поведенческие проблемы, характерные для детей, перенесших эмоциональные травмы, депривацию и плохое отношение со стороны близких. Эти проблемы подробно обсуждаются, например, в работах Кейз (Case, 1990). Какие особенности арт-терапии делают ее особенно эффективным методом работы с детьми и взрослыми, имеющими подобного рода проблемы? Ниже я приведу несколько причин того, почему я считаю, что арт-терапия была подходящим методом для работы с поведенческими нарушениями Кристины и связанными с ними проблемами зависимости и защиты. 1. Устойчивость психотерапевтических отношений и границы сессий позволили Кристине проработать травматичный опыт сепарации и утраты, связанный как с прошлыми, так и с текущими отношениями. В результате она стала чувствовать себя более психологически защищенной и смогла установить и поддерживать близкие, доверительные отношения. Это происходило параллельно с развитием у нее способности осмыслять свой опыт. В процессе психотерапии она постепенно обретала способность достаточно длительное время пребывать в состоянии молчаливой концентрации, погружаясь при этом в процесс создания визуальных образов. 2. Тенденция Кристины к использованию старых, саморазрушительных поведенческих паттернов в новых для нее ситуациях стала менее выраженной. Кроме того, ее оценка окружающих стала более объективной, а использование символической экспрессии – более адекватным. 3. Поначалу Кристина обнаруживала склонность к бессознательному отреагированию своих переживаний, вследствие чего нередко провоцировала в окружающих гнев и другие негативные чувства. Она проявляла эту склонность и в рамках арт-терапии, демонстрируя «вызывающую наклонность к загрязнению» себя и окружающего пространства и расточительному использованию изобразительных материалов. В этом проявлялась хаотичность внутреннего мира девочки и ее потребность в эмоциональной поддержке со стороны окружающих. Включившись в арт-терапевтический процесс, Кристина постепенно осознала это благодаря рефлексии над своими отношениями со мной. Она смогла критически оценить свойственную ей тенденцию тестировать границы сессий путем использования изобразительных материалов. Вытесненные чувства Кристины были противоречивы, они колебались между полюсами плохих и хороших, жестко контролируемых и хаотичных, лишенных каких-либо сдерживающих границ переживаний. В психотерапевтическом пространстве изобразительные материалы давали Кристине уникальную возможность для удержания и отреагирования противоречивых чувств. Кроме того, когда мы вместе обсуждали созданные ею рисунки, эти чувства становились для нее «зримыми». Благодаря тому, что чувства Кристины обсуждались нами без какого-либо осуждения с моей стороны, девочка смогла принять свои внутренние противоречия и различные аспекты своего «я». Позже, в определенные моменты работы, когда регулярность занятий нарушалась или когда Кристина переживала чувства разлуки и утраты, она иногда вновь начинала «пачкать» краской себя и окружающее пространство. 4. Осознанные и неосознанные попытки Кристины манипулировать другими и контролировать их становились все менее заметными по мере того, как Кристина осознавала свои чувства, училась более открыто выражать и удерживать их. Благодаря игре в прятки в ходе сессий Кристина смогла удовлетворить свою инфантильную потребность в том, чтобы другие «узнали», что она чувствует, не прибегая при этом к словам. Невербальное выражение чувств также позволило Кристине удовлетворить свою потребность в том, чтобы ее присутствие ощущали, не разрушая при этом ее защит. Изобразительные материалы играли при этом очень важную роль, помогая Кристине проработать конфликты, связанные с зависимостью и защитами. Работая с изобразительными материалами, она могла открываться мне или нет по своему усмотрению. Чувствуя, что она сама контролирует психотерапевтический и художественный процесс, Кристина могла исследовать свои внутренние конфликты. Это также способствовало укреплению ее независимости и повышению самооценки. 5. По мере того, как уверенность Кристины в своих силах росла, она постепенно освобождалась от защит, связанных с отрицанием. Она стала меньше бояться быть отвергнутой и совершать ошибки. Защитное отрицание Кристиной своих чувств выражалось в двух основных формах: • В развитии прочной «второй кожи» (bick, 1968). Это проявлялось в соматизации, «неспособности услышать» или навязчивой болтовне Кристины, имевшей целью избежать чувств, возникавших у нее в моменты тишины. По этой причине катарсические элементы арт-терапией были особенно полезны для Кристины. Ощущая тактильный контакт с материалами в процессе создания образов, Кристина «устанавливала контакт» со своими чувствами. Это давало ей физическую и эмоциональную разрядку и в то же время предоставляло возможность удержания чувств благодаря образам и самому процессу их создания. • В расщеплении и проекции труднопереносимых чувств на других людей. В рамках арт-терапии это проявлялось как в переносе на психотерапевта, так и в создаваемых Кристиной образах. Поначалу эти образы отражали ее кошмары, чувства ужаса и страха смерти. В рисунках преобладали изображения ведьм, скелетов и чертей. В определенные моменты Кристина воспринимала себя и других как «злых». Как показывает Д. Шаверьен, изобразительная деятельность и образы используются клиентом с целью удержания расщепленных чувств (как положительных, так и отрицательных) (schaverien, 1992). При этом художественная продукция может становиться талисманом или, напротив, объектом, на который отреагируются негативные чувства. Шаверьен также полагает, что визуальные образы могут отражать переносы пациента на психотерапевта. • Хотя изображения ведьм доминировали в рисунках Кристины, в процессе работы она постепенно начала рисовать и воспринимать их несколько иначе. Она стала говорить о «хороших» и «плохих» ведьмах, что было обусловлено возросшей способностью Кристины осознавать положительные и отрицательные аспекты своей личности и окружающих людей. Благодаря психотерапевтическим отношениям девочка постепенно научилась принимать «пугающие» переживания, проецируемые ею вовне, удерживать и осмыслять их. Создание образов обеспечивало надежную среду, в которой Кристина могла проявить компульсивные защитные паттерны, привычные для нее в отношениях с окружающими. Нахождение новых, более конструктивных способов выражения этих защит в рефлексивной психотерапевтической ситуации способствовало глубокому изменению состояния Кристины, ее восприятия и поведения. Первоначально же Кристина была склонна провоцировать в окружающих гнев и раздражение. Работа с изобразительными материалами вызывала у Кристины чувства радости и удовлетворения. Она начала переживать «возвышенные», положительные эмоции, способствующие повышению ее самооценки. Это помогло ей сформировать новые, более адекватные паттерны восприятия себя и окружающих. Интерпретации и рефлексия в ходе сессий были призваны помочь Кристине принять свои чувства и понять способы их выражения. Постепенно она стала использовать более прямые способы коммуникации, которые затем стала применять и за пределами психотерапевтического пространства. Миссис Ли и персонал центра отметили, что в результате посещения арт-терапии в состоянии и поведении Кристины произошли позитивные изменения. К концу работы девочка стала гораздо более сдержанной и самодостаточной. Она научилась вербализовать свои чувства, отказавшись от присущего ей ранее бессознательного способа их отреагирования. На определенном этапе арт-терапии я поняла, что персонал центра необходимо предупреждать о проявлениях проективной идентификации и контрпереноса, которые могли накладывать отпечаток на поведение Кристины за пределами психотерапевтического пространства. Это было очень важно для того, чтобы избежать негативного влияния этих проявлений на институциональную динамику и процесс арт-терапии. Арт-терапевтический процесс был закончен преждевременно, потому что мать Кристины завершила программу своего лечения и решила уехать из центра. Однако то, как Кристина справилась с моментом сепарации, позволяло сделать достаточно хороший прогноз. Она смогла осознать те чувства, которые вызывала у нее сепарация. Будущее же Кристины во многом зависит от того, какую помощь она и миссис Ли получат по возвращении в Лондон. Я рекомендовала Кристине как можно скорее возобновить арт-терапевтические занятия, чтобы избежать соматизации переживаний и поведенческих проблем. Склонность девочки к физическому выражению эмоций в состоянии тревоги указывала на то, что в подростковом и взрослом возрасте она, возможно, будет подвержена эмоциональным злоупотреблениям или даже самоповреждениям, что может проявиться в пристрастии к алкоголю или наркотикам, либо в невротических нарушениях питания. В данной статье особое внимание обращалось на проблемы зависимости и защиты, в ходе арт-терапевтической работы с Кристиной проявлявшиеся в расщеплении и проективной идентификации. Такой механизм психологической защиты характерен для параноидно-шизоидной позиции, при которой переживания отреагируются весьма прямолинейно. Употребление наркотиков может быть одним из проявлений этой тенденции, обусловленной зависимостью и защитой. Родители, принимающие наркотики, могут неосознанно проецировать свои внутренние конфликты, связанные с зависимостью, на отношения с детьми. Важным моментом начального этапа моей работы с Кристиной была неосознанная идентификация с нею миссис Ли, служившая серьезным препятствием для преодоления их зависимости друг от друга и взаимной враждебности. Те аспекты «я» миссис Ли, которые она не могла осознать и признать в себе, но видела их в Кристине, вызывали у нее реакции враждебности и гнева. Эти реакции также отражали отчаянные попытки миссис Ли защититься от болезненного для нее опыта сепарации, неприязни со стороны окружающих и зависимости в ее прошлых и текущих отношениях. В свою очередь, у Кристины эти реакции вызывали схожие защитные тенденции, проявлявшиеся в расщеплении и проекции, которые усиливали ее враждебность и агрессивность. Девочка отреагировала их, вызывая гневные реакции со стороны окружающих, что приводило к ее идентификации с жертвой. Психотерапевтические отношения в сочетании с изобразительной деятельностью обеспечили уникальную возможность для удержания переживаний Кристины. Это повышало эффективность психотерапевтического процесса, направленного на проработку защит и множества других проблем. В условиях вербальной психотерапии достичь этих результатов было бы весьма затруднительно. В ходе психотерапии Кристина смогла экстернализировать и принять свои переживания. Она нашла возможность более четко обозначить границы в своих отношениях с матерью и, наконец, в достаточной степени отделиться от нее, что, в свою очередь, помогло ей сформировать более целостное чувство собственного «я» в отношениях с другими людьми. Все это, в свою очередь, позволило миссис Ли задуматься над своей собственной идентичностью в отношениях с Кристиной. Она стала более открытой в выражении своих слабостей и менее склонной задействовать психологические защиты. Благодаря этому она обрела способность удовлетворять эмоциональные потребности Кристины, не прибегая к отреагированию враждебных чувств. Став более объективной в оценке своих отношений с дочерью, миссис Ли помогла ей преодолеть паттерн зависимого, самодеструктивного поведения. У нее самой эти тенденции выражались в форме приема наркотиков. Заключение. В клинической практике, где эмоциональные конфликты клиентов выражаются в компульсивном, ритуальном обращении с физическими материалами, арт-психотерапия обладает целым рядом специфических преимуществ, которые перечислены в приводимом ниже резюме. Арт-терапия как альтернатива вербальной коммуникации. Процесс создания визуальных образов способствует прямому выражению эмоций. При этом клиент имеет возможность выбрать, рефлексировать ему над образом молча (внутрипсихически) либо обсудить его с психотерапевтом. Это весьма ценно при работе с наркоманами, для которых характерны отчуждение от своих чувств (диссоциация эмоциональной сферы) и серьезные затруднения в обсуждении переживаний из-за страха осуждения. Изобразительная деятельность предполагает анонимность. Изобразительные образы, создаваемые клиентом, могут быть не связаны с конкретным субъектом или ситуациями и носить отвлеченно-символический или метафорический характер, что позволяет наркоманам быть «видимыми» и в то же время не чувствовать себя эмоционально «обнаженными». Изобразительная деятельность помогает в исследовании внутреннего мира и повышает самооценку. Наркотическая зависимость может вести к социальной изоляции и снижению социального статуса, негативно отражается на самооценке субъекта и его способности контролировать ситуацию. Использование клиентом изобразительных материалов в ходе арт-терапии предполагает предоставление ему личного пространства, из которого он может постепенно перейти в мир социальных отношений. Занятия клиента изобразительной деятельностью в присутствии психотерапевта повышают его уверенность в собственных силах и самооценку. В процессе арт-терапии эмоции удерживаются посредством визуальных образов. Это особенно ценно в отношении наркоманов, для которых характерны хаотичные переживания и плохое осознание личных границ. Создаваемые ими визуальные образы отражают и удерживают их чувства. Образы сохраняются. Визуальные образы могут обсуждаться клиентом и психотерапевтом в хронологическом порядке, что делает изменения в состоянии пациента более наглядными. Это особенно важно для тех клиентов, которые хотят «видеть» изменения в своем состоянии. Арт-терапия обеспечивает катарсическую разрядку и в разные моменты работы позволяет удовлетворять самые разнообразные потребности клиентов. В период преодоления наркотической зависимости и ремиссии эмоциональное состояние зависимых клиентов очень неустойчиво. Временами они бывают не способны говорить о своих чувствах и неприятных физических ощущениях. В таком состоянии они нуждаются в каких-либо невербальных способах выражения своих переживаний. Изобразительная деятельность является безопасным и приятным способом выражения тревоги и других чувств. Благодаря творческой активности клиент может испытать чувство радостного возбуждения, почувствовать свою идентичность и осознать свои цели. Изобразительная деятельность также включает в себя элемент повторяющегося ритуального действия, освобождающего от зависимости и самодеструктивных проявлений. Визуальные образы имеют множество смыслов. Благодаря обсуждению рисунков с психотерапевтом клиент может осознать ранее неосознаваемые им аспекты своего «я». Визуальные образы способны одновременно удерживать различные иррациональные и противоречивые чувства. Визуальные образы и те чувства, которые с ними связаны, не требуют вербализации. Перенос эмоций на визуальные образы и психотерапевта актуализирует превербальный уровень мышления и ранний опыт родительской поддержки. Это является уникальным аспектом психотерапевтических отношений при арт-терапии, который может быть особенно ценен при работе с наркоманами. В этой статье я показала, что наркотическая зависимость может являться следствием ранних детских травм и (или) эмоциональной депривации, нередко передающихся из поколения в поколение. Способы защиты, задействуемые человеком при наркотической зависимости, часто относятся к физиологическому и превербальному уровням. В арт-терапии как психотерапевт, так и визуальные образы неизменно выполняют рецептивную функцию. Возможность передачи опыта без слов в те моменты, когда вербальные вмешательства, интерпретации или объяснения со стороны психотерапевта могут спровоцировать актуализацию примитивных защит клиента или помешать ему осознать свое «я», очень важна. Благодаря арт-терапии клиент может почувствовать, что его понимают, принять свои чувства, ощутить свое «я», испытать уверенность в своих силах и способность контролировать ситуацию. Литература. Ballint M. Primary Love and Pssychoanalytic Technique. New York: Liverwright Publishing Co., 1965. Ballint M. The Basic Fault. London: Tavistock, 1968. Bick E. The Experience of the Skin in Early Object Relations // International Journal of Psychoanalysis. 1968. 49 (2–3): 484–6. Bion W.R. Differentiation of the Psychotic from Non-Psychotic Personalities // International Journal of Psychoanalysis. 1957. 38: 266–75. Bion W.R. Attacks on Linking // International Journal of Psychoanalysis. 1959. 40 (5–6): 90–1, 102–5. Bion W.R. Lerning from Experience, London: Heinemann. 1962. Case C. Reflections and Shadows // Working with Children in Art Therapy / Ed. by C. Case and T. Dalley. London and New York: Tavvistock/ Routledge, 1990. Case C. Theoretical Advances in Art Therapy, Warwick University, unpublished paper, October, 1993. Case C. Art Therapy in Analysis: Advance Retreat (in the Belly of the Spider) // Inscape. 1994. 1: 3–10. Fairbairn R. Steps in the Development of Object Relations: Theory of the Personality // Brritish Journal of Medical Psychology. 1949. 22 (26): 31. Klein M. Symposium on Child Analysis // The Writings of M. Klein. Vol. 1. London: Hogarth Press, 1927. Klein M. Mourning and its Relation to manic Depressive States // Contribution to psychoanalysis. London: Hogarth Press, 1940. Klein M. Notes on Some Schixoid Mechanisms // The Writings of M. Klein. Vol. 3. London: Hogarth Press, 1946. Klein M. Envy and Gratitude. London: Tavistock, 1957. Klein M. The Importance of Symbol Formation in the Developing Ego // Collected Works. Vol. 1. London: Hogarth Press, 1975. Langs R. Therapeutic Misalliances // International Journal of Psychoanalysis and Psychotherapy. 1975. 4: 77–105. Ogden T. On Projective Identification // International Journal of Psychoanalysis. 1979. 60: 357–73. Ogden T. Projective Identification and Pssychotherapeutic Technique. New York: Jason Aronson, 1982. Schaverien J. The revealing Image. New York: Tavistock/Routledge, 1992. Winnicott D. Hate in the Countertransference // Collected Papers of D.W. Winnicott. New York: Basic Books, 1947. Winnicott D. The Theory of the Parent-Infant Perationship // The Maturation Process and the Facilitating Envvironment. London: Hogarth Press and the Institute of Psychoanalysis, 1965. Winnicott D. Playing and Reality, Harmondsworth: Penguin, 1971. Н. Спринэм. Арт-терапия в лечении наркомании и алкоголизма. В этой статье описывается арт-терапевтическая работа на базе специализированного учреждения, где проходят лечение алкоголики и наркоманы. Пациенты, страдающие вторичной зависимостью на почве психического заболевания, нуждаются в особом лечении, и я не ставлю своей целью обсуждение работы с ними. Хотя большинство мероприятий, проводимых на базе стационара, доступно всем пациентам, групповая арт-терапевтическая работа, описываемая в данной статье, осуществлялась в рамках отдельной амбулаторной программы, предназначенной для людей, нуждающихся в дополнительной помощи. Участниками групп являлись пациенты с хронической зависимостью от наркотиков и алкоголя, во многих случаях приведшей их к обнищанию, безработице и утрате социальных контактов. Многие из них в детстве перенесли тяжелую эмоциональную депривацию и являлись жертвами плохого обращения. Участие в описываемой программе знаменовало для них начало процесса лечения. Программа предполагала работу не более чем с десятью пациентами за шестинедельный период. Некоторые пациенты часть этого времени проводили в стационаре. Вначале программы они проходили курс детоксикации, а затем получали и иные виды помощи. Пациенты могли участвовать в самых разных группах, как направленных на развитие навыков, так и психодинамически ориентированных. Все участники посещали группы исключительно добровольно, но когда они включались в программу, то должны были подписать контракт на посещение всех занятий. По завершении программы некоторые пациенты продолжали посещать арт-терапевтическую группу. Я работал главным образом по данной программе, однако считаю, что эта модель лечения подходит и для более продолжительной работы. Орфорд (Orford, 1985) пишет, что современные взгляды на зависимость предполагают рассмотрение социальных, психологических и физических факторов, вносящих вклад в ее развитие. В рамках арт-терапевтического подхода воздействие оказывается в основном на психологическом уровне, причем акцент делается на психодинамических аспектах, однако я отнюдь не считаю, что его можно применять в отрыве от других воздействий. На начальных этапах лечения зависимости арт-терапия реализуется на основе мультидисциплинарного подхода, предполагающего работу с самыми разными аспектами проблемы. Для того чтобы показать, каким образом я работаю с психологическими факторами, следует рассмотреть теорию патологического нарциссизма. Прежде всего, необходимо дать определение этого понятия в его связи с проблемами зависимости. При этом я сфокусирую основное внимание на патологических нарциссических защитах, имеющих преимущественно антисоциальный характер. Эти защиты следует рассматривать как отражение стремления субъекта справиться с базисным психологическим страданием. Кроме того, нарциссизм, как и большинство психических расстройств, может иметь разную степень тяжести, и в моем описании я рассматриваю в основном наиболее тяжелые случаи этого расстройства. Используя в тексте слово «мать», я имею в виду не конкретное лицо с определенными гендерными характеристиками, а любого, кто выполняет материнскую функцию первичного ухода за ребенком. Нарциссизм и зависимость. При знакомстве с психодинамической литературой можно заметить существенные пробелы в изложении проблемы нарциссизма. Хотя Фрейд (Freud, 1913) ввел понятие нарциссизма как клинического феномена, он не обозначил его связей с проблемой зависимости. Однако он рассматривал ряд понятий, отчасти связанных с зависимостью: «мастурбация» (Stracey, 1966–1974, vol. 1, р. 272), «аннулированная сублимация» (ibid., vol. 12, р. 272) и «попытка регрессии» (ibid., vol. 21, p. 84). Очевидный недостаток внимания к проблеме аддикций со стороны психотерапевтов Мейсснер (Meissner, 1980) объясняет тем, что большинство пациентов, страдающих алкогольной и наркотической зависимостью, либо слишком бедны, либо их поведение слишком бессистемно для того, чтобы проходить психоанализ частным образом. Наметившийся в последнее время всплеск интереса к феномену патологического нарциссизма способствовал развитию представлений о его связи с зависимостью (Rosenfeld, 1971). Хотя понятие нарциссизма, так же как и понятие зависимости, является предметом постоянных дебатов, многие современные авторы, придерживающиеся психодинамической парадигмы, в настоящее время рассматривают нарциссизм как важнейшую составляющую алкогольной и наркотической зависимости (Tahka, 1979; Meissner, 1980). До последнего времени авторами большинства публикаций, посвященных арт-терапевтической работе с зависимыми пациентами, были американские специалисты (Moore, 1983). Интерес к этой области арт-терапевтической работы оказался настолько высок, что в 1990 г. «Американский журнал по арт-терапии» посвятил данной теме специальный выпуск, что обозначило тенденцию к «разработке новых подходов к лечению, которые позволили бы удовлетворить уникальные потребности пациентов, страдающих алкогольной и наркотической зависимостью» (Johnson, 1990, p. 296). В то же время, несмотря на широкую теоретическую базу американской арт-терапевтической литературы, в ней явно недостаточно раскрыты проблемы патологического нарциссизма, тогда как в британской психодинамически ориентированной арт-терапевтической литературе примерно с конца 1980-х годов такие публикации стали появляться (Luzzatto, 1987, 1989; Springham, 1992, 1994; Teasdale, 1993). Для того чтобы используемая нами модель лечения стала понятна, необходимо дать некоторые предварительные пояснения. Нарциссизм как психическое расстройство следует отличать от соответствующего житейского понятия, которое, как правило, используется для обозначения тщеславия и повышенного интереса человека к своей особе. Патологический же нарциссизм характеризуется таким интересом человека к самому себе, который выполняет функцию бессознательной психологической защиты. Хотя данное расстройство имеет комплексную этиологию, часто предполагается, что оно развивается в том случае, если в своих ранних отношениях с матерью ребенок переживает частые фрустрации, с которыми он не может справиться, в результате чего формирование его чувства Я нарушается. Для того чтобы лучше понять последствия этих нарушений, необходимо рассмотреть процесс развития чувства Я более подробно. Теория объектных отношений основана на представлении о том, что в раннем возрасте ребенок в различные моменты воспринимает мать как разные объекты. Иногда эту стадию называют «частично-объектным уровнем» развития (Rycroft, 1968, p. 101). Первоначально мать моментально отзывается на нужды ребенка, который воспринимает ее исключительно как хороший объект, и действия матери по отношению к ребенку при этом имеют эго-синтонический характер. Когда же с течением времени она начинает реагировать на нужды ребенка с некоторой задержкой, переживаемая ребенком фрустрация связывается с другим – «плохим» – объектом. Такая абсолютистская позиция делает регулирование амбивалентности слишком сложным для неразвитого Я ребенка, из-за чего он склонен воспринимать мать либо резко положительно, либо резко отрицательно. В то же время это приносит ребенку и определенные выгоды. В частности, он может отреагировать чувства, связанные фрустрацией, на «плохой» объект, не испытывая при этом чувства вины. С другой стороны, его надежды на то, что «хороший» объект удовлетворит его потребности, ничего не ожидая от него взамен, являются для него источником эйфории. В определенной мере мы все бываем склонны к подобным регрессивным проявлениям, однако при нарциссизме данная тенденция проявляется особенно ярко. При нормальном развитии ребенка мать способствует постепенному преодолению им этих тенденций, начиная реагировать на его потребности с некоторой задержкой и в то же время сохраняя достаточную эмпатию к ребенку, когда у него возникают чувства раздражения и злости. По мере того, как «идеальный» образ матери в глазах ребенка блекнет, он перестает воспринимать ее как исключительно «плохой» объект. Постепенно происходит формирование целостного, «смешанного» образа матери, который не является ни плохим, ни хорошим – образа «приемлемой» матери (Winnicott, 1970), к которой ребенок может сохранять привязанность. Предполагается, что Я ребенка формируется за счет преодоления им идеалистической позиции и амбивалентности. То, как именно ребенок проходит эту фазу развития, определяет специфику его объектных отношений в будущем. Если индивид не способен справляться с чувством утраты, это говорит о его незащищенности и недостаточной психологической гибкости. Такому человеку трудно адаптироваться к изменениям и проявлять творческое начало. Успешное преодоление индивидом тенденции к идеализации «хорошего» объекта и умалению «плохого» ведет к формированию у него способности к реалистическому принятию других и пониманию, что у них есть как положительные, так и отрицательные черты. Если же равновесие между состояниями фрустрации и блаженства нарушено, это ведет к искажению процесса развития Я ребенка и формированию у него нарциссических защит. Индивид застревает на стадии частично-объектного функционирования. Перефразируя Фрейда (Freud, 1913), можно сказать, что, если ребенок не воспринимает мать как «приемлемую» для того, чтобы ее любить, он начинает любить исключительно себя. Примером патогенного взаимодействия матери и ребенка может быть следующая ситуация: ребенок плачет, пытаясь привлечь к себе мать, но она не появляется. Поэтому его фрустрация усиливается, и он начинает кричать еще сильнее до тех пор, пока, в конце концов, его фрустрация не станет «запредельной», и он не заснет. Однако он заснет не потому, что испытал чувство удовлетворения, но оттого, что впал в состояние нарциссической эйфории, защищающей его от состояния непереносимой амбивалентности. Такой уход в состояние ложного блаженства как защитную реакцию на непереносимую амбивалентность Альберт-Пулео (Albert-Puleo, 1980) сравнивает с уходом наркомана или алкоголика в состояние опьянения в попытках снять фрустрацию. Ощущение ребенком своей силы и эйфории может маскировать его потребность в материнской поддержке и ведет к появлению у него ощущения самодостаточности, что отражается на его дальнейшем психическом развитии. В то время как нетравмированный ребенок сохраняет привязанность к «приемлемым» объектам, склонный к самоидеализации ребенок находит, что «приемлемый» объект вовсе «не приемлем». Такой ребенок занимает «некоммуникабельную» позицию (Winnicott, 1976) и, несмотря на физическое и умственное развитие, не может развиваться эмоционально. В его воображении «приемлемый» материнский объект замещается образом идеального объекта. Хиншельвуд описывает этот процесс следующим образом: «Когда предмет воспринимается как изначально хороший, впоследствии он “идеализируется”. Хорошие качества объекта отделяются от него посредством механизмов расщепления и отрицания плохих качеств, что создает иллюзию совершенства». (Hinshelwood, 1989, p. 318–319). Идеальный объект связан с нарциссическим самолюбованием. Он является не просто красивым, отделенным от субъекта предметом, которым тот может восхищаться, но и таким объектом, который существует исключительно для того, чтобы удовлетворить его нарциссические потребности. Нарциссизм можно рассматривать как состояние постоянного самолюбования субъекта, при котором он использует идеальные объекты, чтобы «избежать осознания того, что он имеет какие-либо недостатки, что другие люди свободны в своих реакциях и могут не только удовлетворять его нужды, но и вызывать фрустрацию» (Belcher, 1987, p. 245). Такое расщепление касается не только внешних объектов, но и собственного Я субъекта. При этом нарциссическая личность неосознанно функционирует на двух уровнях: на уровне «подлинного я», характеризующегося инфантильными потребностями и аффективными реакциями, и на уровне «ложного я» (Winnicott, 1986) характеризующегося отрицанием первого. Нарциссические личности настолько оторваны от своего «подлинного я», что часто воспринимают свои чувства и потребности как нечто к себе не относящееся. Когда субъект игнорирует эти чувства и потребности, они накапливаются и могут затем «выплескиваться» наружу. Для пациентов, страдающих алкогольной и наркотической зависимостью, характерны жалобы на то, что некая сила подчиняет их себе и заставляет принимать алкоголь и наркотики, что напоминает состояние «одержимости». Дистанцирование нарциссической личности от своих чувств и потребностей служит поддержанию ее иллюзорного представления о том, что она вообще ни в чем не нуждается. Взаимоотношения с окружающими носят для такой личности поверхностный характер. Многие наши пациенты весьма подвержены групповому влиянию, поскольку испытывают обостренную потребность в соответствии определенному образу. Однако в то время как окружающие замечают эту особенность нарциссической личности и видят, как изменяется ее персона в зависимости от ситуации, сама нарциссическая личность не осознает изменений своего поведения, поскольку идентифицируется с «ложным я», сконструированным в соответствии с условиями ее раннего развития. Поскольку большинство жизненных ситуаций имеют как хорошие, так и плохие стороны, нарциссическая личность испытывает постоянное разочарование. Кернберг (Kernberg, 1975) отмечает, что нарциссические личности неспособны к глубоким эмоциональным проявлениям и воспринимают других лишь как средство самовозвеличивания. Многие наши пациенты в межличностных отношениях предъявляют к окружающим нереально завышенные требования, и когда они с неизбежностью сталкиваются с проявлениями личности своих партнеров, не соответствующими их ожиданиям, отношения с этими партнерами сразу же утрачивают для них всякую ценность. Когда отношения становятся «плохими», нарциссическая личность сразу же пытается вступить в новые отношения, предъявляя к следующему партнеру столь же завышенные требования. Поверхностность отношений, характерная для нарциссической личности, усугубляется страхом пустоты и скуки, который заставляет ее удовлетворять свою потребность в самолюбовании иными способами. Одним из путей может стать употребление алкоголя или наркотиков, выступающих для нарциссической личности в качестве идеальных объектов: они вызывают ощущение комфорта и удовлетворенности и, в отличие от партнеров по коммуникации, не требуют взаимности. Первичные эффекты наркотического и алкогольного опьянения способствуют вытеснению инфантильных потребностей личности. Принимая алкоголь или наркотик, нарциссическая личность может почувствовать блаженство, не затрачивая никаких усилий. Негативные эффекты чрезмерного употребления психоактивных веществ отделяются ими от источника удовольствия. Феномен нарциссической идеализации проявляется даже в изначальном значении арабского слова «алкоголь», которое переводится как «все прекрасно». В прошлом на определенных этапах развития культуры алкоголь рассматривался как своеобразная панацея от всех бед (Cantopher, 1996, p. 4), и в настоящее время для аддиктов он также является своеобразным «лекарством от всех болезней». Таким образом, психология нарциссизма позволяет понять, какие эффекты психоактивные вещества оказывают на биохимическом и психологическом уровнях, а также тот факт, что прекращение их употребления отнюдь не решает проблем нарциссической личности. Такая личность попадает в своеобразный «порочный круг»: употребление психоактивных веществ вызывает ощущение нарциссической удовлетворенности и силы. Эти вещества способны быстро снимать ощущение психологического дискомфорта, так что индивиду нет необходимости добиваться состояния оптимальной фрустрации. Отклонение же от состояния психического комфорта провоцирует употребление новых доз психоактивного вещества. Психоактивные вещества являются «идеальным объектом» и служат защитой от сложных и противоречивых чувств. Когда нарциссическая личность начинает лечиться от наркотической или алкогольной зависимости, она рискует утратить этот «идеальный объект». Далее я попытаюсь показать, с какими проблемами нарциссической личности могут сталкиваться арт-терапевты, помогая своим пациентам преодолеть зависимость от психоактивного вещества. Начало лечебной программы. Начиная проходить лечебную программу, многие наши пациенты осознают, что употребление алкоголя или наркотика причинило им непоправимый ущерб, что продолжение употребления психоактивных веществ может привести их к гибели. Осознание этого факта само по себе способно мотивировать пациентов к тому, чтобы отказаться от психоактивных веществ. Однако если бы этого было достаточно, отказ от употребления алкоголя и наркотиков протекал бы довольно легко, что явно не соответствует действительности: перед поступлением в лечебный центр практически все наши пациенты всячески стремились продолжить прием психоактивных веществ. Так что осознание связанного с их употреблением ущерба является лишь одной из задач. Следует учитывать, что зависимость от психоактивных веществ часто носит бессознательный характер, и для того чтобы избавиться от нее, человеку необходимо понять, что заставляет его принимать их. Очевидно, что психоактивные вещества обладают огромной притягательной силой, по сравнению с которой все остальное кажется менее значимым. В процессе лечения нарциссические пациенты должны признать, что потребность в обладании идеальным объектом является для них одной из ведущих и поэтому она очень устойчива. Как утверждает Миллер, конечной целью лечения нарциссического пациента является осознание им того, что «блаженное состояние, характеризующееся отсутствием противоречий и полной гармонией, к которому стремятся столь многие пациенты, является иллюзорным. Осознание этого позволяет пациенту взглянуть на мир глазами взрослого человека и признать факт недостижимости рая» (Miller, 1979, p. 51). Начало лечения ставит нарциссического пациента перед дилеммой: с одной стороны, понимая негативные последствия употребления психоактивных веществ, многие из них хотят избавиться от зависимости; с другой стороны, далеко не все аддикты готовы признать, что отказ от употребления психоактивных веществ есть отказ от идеального объекта. Попытки пациентов прекратить употребление наркотиков могут означать стремление избежать негативных последствий зависимости, чтобы сохранить идеальные качества объекта. Поэтому одна из основных задач психотерапевта заключается в том, чтобы помочь пациентам осознать как положительные, так и отрицательные свойства психоактивного вещества. Психотерапевт должен поддерживать в пациентах состояние амбивалентности, с тем чтобы процесс лечения не воспринимался ими как катастрофа. Это подтверждается тем фактом, что пациенты, решившие никогда больше не связываться с наркотиками или алкоголем как «абсолютным злом», начинают снова употреблять их вскоре после окончания лечения, в то время как пациенты, сохранившие амбивалентное отношение к психоактивным веществам, более успешны в преодолении зависимости. Надежда некоторых пациентов на то, что можно избавиться от зависимости, избежав состояния амбивалентности, – это не что иное, как еще один идеальный объект. Когда пациент отказывается от психоактивных веществ, часто можно заметить, что процесс выздоровления описывается им в тех же самых идеальных определениях, в каких он ранее описывал их употребление. Как отмечает Свракиц (Svrakic, 1985), в периоды нарциссической депривации пациенты живут ожиданиями и находятся в своеобразной эйфории, когда будущее воспринимается ими как свободное от каких бы то ни было конфликтов. Начиная работу с аддиктами, психотерапевты часто сталкиваются с подобной позицией. Иллюзия того, что у пациента присутствует мотивация избавления от зависимости, создается за счет бессознательного процесса, который позволяет ему лишь на время прекратить употребление психоактивных веществ, но не позволяет активно включиться в психотерапию. Важно, чтобы аддикт осознал иллюзорность своей изначальной мотивации. Если этого не произойдет, пациент, несмотря на свою убежденность в том, что он хочет отказаться от употребления психоактивных веществ, фактически будет саботировать процесс лечения. Очевидно, что отказ от психоактивных веществ как идеального объекта является для пациента серьезным испытанием. Ему придется пережить чувство утраты, притом что нарциссизм как таковой связан с попыткой избежать этого чувства. Это означает, что любые изменения в отношении пациента к психоактивным веществам потребуют определенной переходной стадии, когда пациент должен будет преодолеть свою зависимость от идеального объекта и научиться удерживать чувства, связанные с реальными человеческими отношениями. Психотерапевт должен помочь пациенту пережить эту переходную стадию. Белчер считает, что психотерапевт и пациент должны вместе определить, от какого объекта пациент должен избавиться: «Очевидно, что процесс отказа достаточно длителен. Нередко он включает промежуточную фазу, связанную с прояснением глубинных потребностей пациента, которые, по сути, имеют заместительную и иллюзорную природу. Если пациент осознанно подойдет к процессу лечения, ему проще будет избавиться от зависимости» (Belcher, 1987, р. 251). Учитывая краткость лечебной программы, принятие пациентом своей ответственности за лечение на сознательном уровне имеет очень большое значение. Винникотт (Winnicott, 1971) рекомендует терапевту проявлять толерантность по отношению к пациенту и делать психотерапевтическую среду достаточно гибкой и адаптивной. В работе с нарциссическими пациентами это может означать терпимое отношение к их самолюбованию, что позволяет создать у них фрустрацию оптимального уровня. Сложность заключается в том, чтобы сохранить баланс между полюсами фрустрации и поддержки пациента, и я считаю, что арт-терапия может играть в этом важную роль. Арт-терапевтическое лечение. Адаптация к среде является важным элементом теории арт-терапии. Развивая идеи Кохута, Лехман-Чапин полагает, что занятия нарциссических пациентов изобразительным творчеством в психотерапевтической среде позволяют им сформировать здоровые отношения, поскольку «наше взаимодействие с продуктами нашей деятельности включает элемент нарциссизма: создавая эти продукты, мы стремимся сделать их эстетически совершенными, словно они являются для нас идеализированными родительскими образами. Во взрослой жизни мы также сохраняем определенную склонность к этому» (Lachman-Chapin, 1979, р. 15). Создание визуальных образов предполагает некоторую их идеализацию, но она более завуалирована, чем в поведении нарциссической личности. Лехман-Чапин также пишет, что погружение в процесс создания визуальных образов смягчает проявления нарциссического ухода в себя и делает психотерапию менее травматичной для пациента. Создание визуальных образов является альтернативой прямому взаимодействию пациента с психотерапевтом, которое может спровоцировать у пациента слишком сильную фрустрацию. Поскольку пациент не ожидает «взаимности» от создаваемого им образа, переживаемый им уровень фрустрации не слишком высок. Ощущая свою власть над визуальными образами, пациент может ослабить защиты, присущие его «подлинному я», и даже осознать, что заставляет его использовать их. Значимая информация не теряется, а воплощается в конкретных визуальных образах, что позволяет реинтегрировать опыт пациента в психотерапевтические отношения. Таким образом, изобразительная деятельность в рамках психотерапии позволяет пациенту реализовать свой повышенный интерес к собственной личности, что было бы трудно сделать иным образом. Это означает, что занятия изобразительным творчеством сами по себе могут помочь пациенту. Однако при арт-терапии визуальные образы создаются сугубо в рамках психотерапевтических отношений и должны рассматриваться именно в этом контексте. Альберт-Пулео (Albert-Puleo, 1980) утверждает, что создание визуальных образов позволяет пациенту регулировать дистанцию в своих отношениях с психотерапевтом и служит ослаблению защит, связанных с его «ложным я». Альберт-Пулео обнаружил, что преждевременные попытки терапевта включить пациента в объектные отношения лишь усиливают его нарциссические тенденции. Когда пациент создает образы в процессе арт-терапии, психотерапевт воспринимается им лишь как «фон», но он присутствует рядом с пациентом в те моменты, когда пациент готов выйти из состояния «некоммуникабельности». Я заметил, что в процессе арт-терапии нарциссическим пациентам очень трудно перейти от изобразительной деятельности к обсуждению, и именно образы являются материалом, на котором можно сфокусировать их внимание, что позволяет достичь большего раскрытия пациента. Для проверки этого утверждения я провел специальные исследования, занимаясь с группой наркоманов и алкоголиков (Springham, 1994). Мой метод исследования заключался в следующем: в течение шести недель я обследовал всех участвующих в лечебной программе пациентов, организуя для них предварительную, установочную сессию. Общее число таких пациентов составило 11 человек. Я также просил их охарактеризовать свое состояние путем приватного анкетирования до начала и по завершении групповой работы. Работая в качестве ведущего группы, я дополнил этот материал своими собственными наблюдениями. Поскольку на сегодняшний день каких-либо методов формализованной оценки нарциссических проявлений не существует, я попытался оценить общий уровень нарциссизма пациентов, полагаясь на клинические наблюдения. Я предполагал, что должно выявиться определенное несоответствие между тем, что пациенты говорят в группе, и тем, что они сообщили в ходе индивидуального интервьюирования. Я обнаружил, что семеро пациентов, у которых черты нарциссизма проявлялись в наибольшей степени, характеризовались наиболее выраженными различиями в публичном и приватном самопредъявлении. Кроме того, было очень трудно спрогнозировать их ответы на вопросы интервью. Те же пациенты, у которых черты нарциссизма были выражены слабее, характеризовались большим соответствием между тем, что они говорили в группе, и тем, как они отвечали на вопросы интервью в приватном порядке. Я с удивлением заметил, что тот материал, который никак не проявлялся в публичном обсуждении, но проявлялся во время приватного интервью, обнаруживал себя в созданных пациентами образах. Иными словами, пациенты с выраженными нарциссическими чертами раскрывали определенный материал лишь в относительно приватных ситуациях, к которым можно отнести и процесс создания визуальных образов. Это соответствует мысли Винникотта (Winnicott, 1971) о том, что изобразительная деятельность отвечает потребности человека быть видимым и в то же время скрывать от окружающих свои переживания. Наиболее глубоко я проанализировал вербальный и изобразительный материал одной пациентки, работа с которой может наиболее ярко проиллюстрировать преимущества применения арт-терапии в лечении нарциссических пациентов. Эта пациентка была особенно критична и настороженна в отношении помощи со стороны психотерапевта. В ходе сессий она агрессивно отвергала любые интервенции, из-за чего могло показаться, что этот человек вообще не нуждается в лечении. Однако с таким поведением явно контрастировали сделанные ею в ходе интервью заявления о том, что она очень нуждается в поддержке со стороны психотерапевта, которого она в своем воображении наделила идеальными чертами – теми, которых, по ее убеждению, она сама была лишена. Во время одной из арт-терапевтических сессий она нарисовала Дюймовочку. Этот образ помог мне увидеть те аспекты ее личности, которые она тщательно скрывала. Дюймовочка может символизировать депривированного и очень нуждающегося в поддержке ребенка. Этот персонаж, однако, считает себя достойным лишь принца. Таким образом, ее сопротивление поддержке в ходе сессий могло скрывать ее острую потребность быть выбранной психотерапевтом как «идеальным» персонажем. Идеализация психотерапевта в полной мере соответствовала характерным для нее ранее романтическим увлечениям, однако всякий раз, когда отношения начинали ее фрустрировать, она сразу же разрывала их. Теперь я понимаю, что все это ясно проявлялось и удерживалось в создаваемых ею образах. Благодаря их созданию мы смогли избежать конфронтации. К сожалению, в ходе арт-терапевтических сессий мне было трудно удержать в памяти образы разных пациентов, хотя эти образы являлись крайне ценными инструментами коммуникации. Опыт работы с этой пациенткой убедил меня в том, что изобразительная деятельность может являться важной частью лечения, хотя ее ценность иногда теряется из-за особенностей саморепрезентации, свойственных нарциссическим пациентам. Арт-терапия позволяет объединить противоречивые тенденции, проявляющиеся в самопредъявлении пациентов группе и создаваемых ими образах. Я считаю, что создание визуальных образов особенно важно в тех случаях, когда «ложное я» пациента, столь ярко проявляющееся в группе, мешает распознать его потребности и переживания. «Совершенные» образы. Благодаря своей работе с алкоголиками и наркоманами я пришел к выводу, что арт-терапия является особенно эффективным методом выявления тех установок пациентов, которые часто маскируются их защитной риторикой. Я убедился в том, что изобразительная деятельность позволяет увидеть склонность к идеализации, характерную для нарциссических пациентов. В процессе арт-терапии они часто создают образы, которые можно было бы назвать «райскими картинками» – романтические, «совершенные» образы. В рисунках нарциссических пациентов они появляются заметно чаще, чем в работах представителей каких-либо иных клиентских групп. Очень часто, например, создаются изображения тропического острова, купающегося в лучах солнца (рисунок 1). Рис. 1. Пример «райской картинки». Вариациями подобных изображений могут быть английские или чаще ирландские пасторальные сцены, либо метафорические изображения «света в конце тоннеля». К той же категории образов можно отнести изображения любимых животных или хобби (например, сцен рыбалки). В подобных рисунках нет ничего плохого – они словно говорят, что «все прекрасно». В процессе обсуждения пациенты описывают такие образы как символизирующие для них будущее, некое идеальное состояние, которого они хотели бы достичь. Это состояние нередко связывается ими с трезвостью. Характерны такие заявления, как «жизнь без алкоголя станет гораздо лучше, и я смогу наслаждаться общением с природой». Подобные образы являются ценным инструментом психотерапии. Они обладают свойствами идеального объекта и отражают нереалистические ожидания пациентов, которые неизбежно становятся предметом психотерапевтического обсуждения. Для пациентов, находящихся в «некоммуникабельном состоянии», такие образы выступают в качестве своеобразных «открыток», «посланий» самим себе. Однако я считаю, что не все образы, передающие представление пациентов о чем-либо красивом и приятном, обязательно связаны с нарциссизмом. Необходимо различать подобные «райские картинки» и образы, описанные Кейз (Case, 1996) и Шаверьен (Schaverien, 1995), которые рассматривают переживание пациентами чувства прекрасного в ходе арт-терапии. Кейз (Case, 1996) исследует психотерапевтическую роль красоты в работе с эмоционально травмированными детьми. Моменты эстетических переживаний, по ее мнению, связаны с интеграцией объекта восприятия, что позволяет ребенку идентифицировать красоту в себе самом и ощутить себя любимым. «Райские картинки» отличаются от таких образов тем, что первые ассоциируются лишь с положительными переживаниями и поэтому не обеспечивают целостного восприятия. Кроме того, красота или идеальное состояние объекта воспринимается при этом пациентами как нечто внешнее по отношению к ним – как состояние, которого, быть может, предстоит достичь в будущем. Таким образом, «райские картинки» говорят о потребности пациентов в поддержке со стороны идеального объекта и не способствуют расширению спектра чувств, связанных с межличностными отношениями. Шаверьен (Schaverien, 1995) указывает на неосознанную потребность некоторых пациентов «соблазнить» психотерапевта, для чего они могут создавать красивые образы. Такие образы способствуют формированию у пациента привязанности к психотерапевту. «Райские картинки», напротив, служат эмоциональному дистанцированию пациента от психотерапевта, который воспринимается как потенциально фрустрирующий объект: он явно не сможет «конкурировать» с тем идеальным объектом, который предстает в изобразительной продукции пациента. Отнесение идеального объекта к какому-либо времени является важным фактором психотерапевтической коммуникации. Хотя некоторые пациенты связывают этот объект с прошлым («добрым старым временем»), другие считают, что это время может вернуться. Я иногда поражаюсь тому, как создаваемые пациентами образы создают в группе ностальгический настрой, и хотел бы подчеркнуть, что изображения идеальных, утраченных объектов следует воспринимать несколько иначе, чем его воспринимают клиенты. Примером таких образов может быть рисунок, созданный одним из моих пациентов (рисунок 2), с изображением его собаки. Когда я спросил пациента, почему этот образ значим для него, он ответил, что собака ему неизменно служила – она слушалась, не требуя ничего взамен, и была его единственным настоящим другом. Таким образом, пациент наделял свою собаку идеальными характеристиками, но не мог принять предположение о наличии связи между его описанием собаки и алкоголем как «лучшим другом человека». Подобный рефрейминг подтолкнул пациента к грустному признанию, что его собака некоторое время назад умерла. Таким образом, к идеальным характеристикам объекта добавились контрастирующие, отрицательные характеристики. Вскоре пациент смог более точно описать чувства, вызванные у него отказом от алкоголя, заявив, что алкоголь был для него тем, что он любил больше всего на свете. Отказавшись от алкоголя, он потерял «рай». Обсуждение рисунка и переживаний пациента, связанных со смертью собаки и отказом от алкоголя, позволило ему расстаться с прошлым и примириться с утратой «идеального объекта». Рис. 2. Пример изображения идеального объекта. Злоупотребление психоактивными веществами может рассматриваться как поведение, в основе которого лежит зависимость от идеального объекта, воспринимающегося как нечто, способное вернуть человека в состояние блаженства и свободы от амбивалентности. Если этот аспект зависимости не становится предметом психотерапевтической работы, пациент может возобновить прием психоактивных веществ. Следующий пример показывает важность проработки данной темы в процессе групповой арт-терапии. Арт-терапевтическая группа. Прежде всего, я хочу кратко охарактеризовать каждого участника группы. Джой – мужчина сорока с лишним лет, заявляющий, что употребляет алкоголь для того, чтобы успокоиться и предупредить характерные для него неконтролируемые вспышки агрессии. Он злоупотребляет алкоголем около 30 лет, что привело к ощутимому вреду для его здоровья. Джой разведен и в настоящее время живет с гражданской женой и ее сыном. Трейси – женщина около 40 лет, выросшая в состоятельной семье. В подростковом возрасте она перенесла тяжелую утрату и с тех пор злоупотребляет алкоголем. В настоящее время она работает на киностудии, и хотя ее дела идут успешно, она страдает от одиночества. Джейн, 35 лет, выросла в неблагоприятных условиях, подвергалась сексуальному насилию и очень рано пристрастилась к алкоголю и наркотикам. Она разведена, ее интимные отношения очень непродолжительны и неизменно заканчиваются бурным разрывом. У нее двое маленьких детей, о которых заботятся опекуны, тогда как она пытается добиться, чтобы ей разрешили воспитывать их самостоятельно. Трейси и Джой ранее посетили одну сессию. Джейн пришла на групповую арт-терапию впервые. Все пациенты явились на сессию вовремя. Я объяснил им основные принципы групповой работы, рассказал, что половина времени сессии отводится на изобразительную деятельность, в то время как вторая половина будет посвящена обсуждению рисунков. Я также подчеркнул, что художественные навыки не имеют большого значения и что участники группы могут рисовать все, что захотят. Джейн сразу же забеспокоилась и сказала, что вряд ли справится с поставленной задачей, поскольку ей очень трудно сконцентрироваться. На это я ответил, что она может попробовать поработать с разными материалами, не думая о том, что получится. Меня несколько удивило, что она сразу же откликнулась на мое предложение и начала работать, так же как и другие. В последующие полчаса участники группы были погружены в изобразительную деятельность. Все они располагались рядом, однако не разговаривали; Джейн была погружена в процесс рисования в той же мере, что и остальные. В определенный момент я предложил обсудить рисунки, и пациенты не спеша сели в круг. Джейн сделала это позже остальных, пытаясь закончить свою работу. Участники группы показали друг другу рисунки, и было видно, что им интересно, что нарисовали другие. Я объяснил, что работа протекает наиболее успешно, если участники группы комментируют свои работы и работы других или обсуждают любые моменты сессии, которые кажутся им интересными. Увидев рисунок Джоя (рисунок 3), Трейси сразу же спросила: «Это что, твой дом?» – «Да, – ответил он, – я не знаю, зачем я его нарисовал, просто эта картинка мне пришла на ум». Затем он стал комментировать свой рисунок, никто его не перебивал: «Это наш дом. Это теплый день, может быть, воскресенье. Мы в саду, а это – собака, она спит в тени. Это я, моя жена и мальчик. Наверное, он никуда не ушел и решил побыть с нами в саду. У нас время отдыха. Включено радио. Рядом с нами напитки – безалкогольные (при этом другие члены группы засмеялись). Мы просто отдыхаем». Рис. 3. Рисунок Джоя. Остальные участники группы с интересом слушали Джоя. Трейси спросила, есть ли в доме у Джоя терраса, и он ответил, что терраса есть, но ему не нравятся соседи. Я заметил, что Джой их не изобразил, и он сказал, что его дом окружен высоким забором и кустарником. Отношение Джоя к своему дому и прилегающей к нему территории явно контрастировало с его неприязненным отношением к соседям. Создавалось впечатление, что на его территории находится только хорошее, в то время как за ее пределами – только плохое. Трейси заметила это и сказала: «Ты определенно не любишь своих соседей, не так ли?» – «Нет, не люблю, – ответил он, – я люблю свой дом». «И ты никогда не приглашаешь их в гости?» – спросила Джейн. В ответ Джой лишь пожал плечами. Я заметил, что стремление Джоя не допускать соседей на свою территорию в какой-то мере соответствовало его поведению в группе, при этом я вспомнил, что на предыдущей сессии Джой говорил больше всех. Во время работы в других группах в рамках лечебной программы ведущие неоднократно напоминали ему о необходимости предоставлять остальным возможность высказаться, поскольку у него отмечалась тенденция к доминированию. Я сказал, что на его рисунке все хорошее сконцентрировалось на территории его сада, и он ответил, что это действительно так. Для того чтобы разговор на эту тему не замкнулся на Джое, я на некоторое время замолчал, ожидая, что другие участники группы скажут что-нибудь. Трейси заявила, что хотела бы поговорить о своем рисунке (рисунок 4). Рис. 4. Рисунок Трейси. Джейн отметила, что рисунок Трейси является «настоящим произведением искусства». Трейси поблагодарила ее, но напомнила, что мы не должны обращать внимание лишь на художественные достоинства работ. Трейси продолжила, сказав: «Я думаю, что этот рисунок говорит о моем выборе. Если я пойду по этой дороге направо (обозначенной “RIP”[4]), я знаю, куда я приду, потому что я уже была там» – «Думаю, что мы все там были», – заметила Джейн, и Джой с ней согласился. Трейси сказала: «Меня сейчас больше интересует другой путь. Я хочу, чтобы в моей жизни произошли улучшения. Когда я посещаю собрания “Анонимных алкоголиков”, мне говорят, что эти встречи – начало новой жизни, и что мои самые заветные мечты могут стать реальностью. Я хочу, чтобы это произошло». Мне показалось, что Трейси воспринимает трезвость идеализированно. Она продолжала: «Мы прожигали нашу жизнь, не так ли? Я провела так много выходных, выпивая в одиночестве. Я гораздо лучше чувствовала себя во время рабочей недели, но в выходные я могла напиться до беспамятства». «Когда ты пьешь, то чувствуешь себя одинокой?» – спросила Джейн. «Думаю, да. Я хочу чем-то заполнить время. Раньше у меня были увлечения. Я рисовала, но постепенно я перестала себя утруждать этими занятиями и просто напивалась». Рис. 5. Рисунок Джейн. Я подумал, что левая половина ее рисунка отражает лишь хорошее, – все, что связано с трезвостью, в то время как правая часть рисунка – все плохое. Я также заметил, что члены группы говорили о том, что употребление алкоголя было в их жизни чем-то очень важным, и в то же время заявляли, что это было одно лишь зло. Создавалось впечатление, что участники группы не очень-то желают напрямую говорить о своих проблемах и предпочитают рисовать. Я все же решил отметить противоречие в словах участников группы и сказал, что, если трезвость ассоциируется у них с душевным миром и благополучием, чем же тогда объяснить тот факт, что алкоголь для них столь притягателен. На некоторое время в кабинете воцарилась тишина. Трейси выглядела озадаченной и спросила: «Это верно. Может быть, мне следовало написать “мир” на другой половине рисунка?» Джою эта мысль явно не понравилась, и он стал говорить, что пьянство – это зло. Джейн заявила, что алкоголь ее успокаивает и что она употребляет его, когда испытывает сильную тревогу. В эти моменты она не может ничем заниматься и способна лишь пить или принимать наркотики. Трейси сказала: «У меня это происходит по-другому. Если я чем-нибудь занята, то чувствую себя нормально. Если же мне заняться нечем, если это выходной день, тогда я напиваюсь». Трейси отметила, что у нее «открылись глаза», когда она узнала, что группу «Анонимных алкоголиков» вместе с ней посещают банкиры, которые могут пропить огромное состояние. По ее мнению, деньги лишь дают людям возможность выбрать, где и что пить. Джейн сказала: «Поначалу я старалась скрывать от окружающих, что я пью, но потом мне стало все равно, и если меня кто-то пытался остановить, я не обращала на него никакого внимания». Я сказал, что, по моим наблюдениям, участникам группы кажется, будто хорошая жизнь – это нечто для них совершенно недосягаемое, и что они, по-видимому, испытывают зависть к тем, кто живет хорошо. Джейн на это ответила: «Мне было не по себе, когда у меня не оказывалось денег, а у других они были. Я злилась, словно меня кто-то обидел, и напивалась. Я так злилась, что не находила себе места, и когда начинала пить, меня это успокаивало». Я заметил, что вплоть до этого момента рисунки пациентов отражали некое «идеальное» состояние и их представления о мире и безмятежности. Это заставило меня спросить участников группы, не связано ли для них употребление алкоголя с попыткой освободиться от ощущения, будто кто-то обладает теми благами, которых у них самих нет. В ответ участники группы засмеялись, что скорее подтверждало, чем опровергало верность моего предположения. «Интересно – чем больше мы говорим, тем больше мы связываем покой и умиротворение с употреблением алкоголя, – заметила Трейси. – Созданные нами рисунки, похоже, заключают в себе смысл, который мы в них не вкладывали». Джейн согласилась с ней: «Конечно, поначалу алкоголь успокаивает, алкоголь – моя самая большая любовь, я люблю выпивать, потом идут наркотики». «Я совсем не люблю алкоголь, – заявил Джой, – я потерял почти все из-за пьянства. Я ненавижу алкоголь и больше никогда не хочу к нему прикасаться». Я указал участникам группы на то, что они дают алкоголю диаметрально противоположные оценки. Я также сказал, что поначалу употребление алкоголя успокаивает, из-за чего так трудно от него отказаться. На это Трейси заметила: «Положительные ощущения возникают лишь вначале. Все, что следует после, – это сущий ад». Я спросил, не пытаются ли люди вызвать эти приятные ощущения, когда после отказа от алкоголя через некоторое время возобновляют его употребление, и предположил, что нечто подобное характерно для присутствующих. Последовало молчание, после чего Трейси повернулась к рисунку Джейн (рисунок 5) и сказала: «Мне нравится твой рисунок. Это сильная вещь». Джейн ответила, что ей неприятен ее рисунок. Тогда я заметил ей, что в начале сессии она была возбужденной, но, начав рисовать, успокоилась. На это Джейн заявила, что ей было трудно сконцентрироваться и чем-либо заняться. Трейси отметила, что она обратила внимание на то, что Джейн действительно была погружена в процесс рисования. «Я люблю рисовать, – сказала Трейси, – мне нравилось заниматься этим, и я создала несколько очень интересных рисунков. Я думаю, что вы тоже талантливы». Джой с ней согласился. Джейн сказала, что у человека всегда есть выбор. «Но на “той стороне” трава всегда кажется зеленей, – продолжала она, – у меня всегда так. Я пытаюсь туда перебраться, но, когда я там оказываюсь, мне становится еще хуже. Намного хуже. А теперь я нахожусь на перепутье и не знаю, куда идти. Я не хочу, чтобы мне было хуже». Она выглядела очень растерянной. Я заметил, что на двух последних рисунках отображены разные возможности. Тогда Джейн указала на свой рисунок и рисунок Трейси и сказала: «Думаю, мы все находимся на перепутье». Эта мысль вызвала живой отклик у всех присутствующих. Джой сказал: «Было бы, наверное, здорово двигаться по одной из дорог и уйти от этого перекрестка. Это – как рай и ад. Думаю, ты сделала правильный выбор». Эти слова Джоя вновь подтвердили, что группа, и в особенности Джой, склонны наделять объекты диаметрально противоположными характеристиками. Джейн, все еще испытывая напряжение, заявила, что ей вновь и вновь приходится делать выбор, и она испытывает растерянность и напряжение из-за того, что не знает, по какой дороге ей следует идти. Трейси заметила, что ей скоро предстоит решать, по какому пути следовать. Тогда я спросил, как присутствующие узнают о том, что они сделали наконец свой выбор. «Когда мы умрем, то будем знать наверняка, – смеясь, заявила Джейн, – тогда мы навеки успокоимся» (она показала на ту половину рисунка, где на одной из дверей было написано «RIP»). Всех остальных неприятно поразил черный юмор Джейн. «Я надеюсь пройти через эту дверь», – сказала Трейси, показывая на ту половину рисунка Джейн, где было написано «Трезвость» и «Мир». Я спросил, действительно ли присутствующие связывают с отказом от алкоголя покой и умиротворение. В течение нескольких минут участники группы не знали, что ответить. Мне показалось, что они обдумывают новые возможности. «Надо жить день за днем», – заявила Трейси, словно пытаясь найти ответ на поставленный вопрос. Тогда я спросил, не означают ли слова «жить день за днем» сохранение состояния неопределенности и дискомфорта. «Жить так, наверное, сложно, – ответила Джейн, – разве мы сейчас не живем именно так?» На это я заметил, что признание этого факта очень важно для нее. Джейн сказала, что все присутствующие находятся «в одной лодке», потому что думают и чувствуют примерно одно и то же. Другие с этим согласились. Я сказал, что жить без алкоголя, наверное, не просто, и поэтому тем, кто пытается это делать, может требоваться поддержка. Джой заметил, что настоящая помощь оказывается не специалистами, а пациентами, потому что лишь они знают, что значит зависеть от алкоголя или наркотиков. Тогда я сказал, что он тем самым пытается исключить меня из группы. Кроме того, я сообщил, что до конца сессии осталось совсем немного времени, и прокомментировал слова Джоя, предположив, что он, наверное, считает, что персонал, включая и меня, не знает, насколько тяжело тем, кто отказывается от употребления алкоголя и наркотиков. В течение нескольких минут все молчали. Спустя некоторое время я добавил, что не только присутствующие, но и другие люди нуждаются в сочувствии и понимании: «Разве не это помогает всем нам справляться с тяготами жизни?» Участники группы были несколько удивлены личным характером этого моего заявления. В то же время, своими словами я стремился подчеркнуть свое сходство с участниками группы, и Джейн сказала: «Думаю, мы разные, но не настолько». Это были последние слова, прозвучавшие в ходе данной сессии. Заключение. Сессия закончилась тем, что пациенты попытались принять свое амбивалентное отношение к алкоголю, не допуская при этом бессознательного отреагирования чувств. С учетом краткосрочности работы я считаю, что для психотерапевта вполне допустимо прямо поддержать пациентов в решении данной задачи. Я заметил, однако, что мои попытки оказать пациентам поддержку поначалу часто провоцируют у них негативные чувства. Данная группа была необычна в том смысле, что оказалась более восприимчива к такой поддержке. Я думаю, что негативные реакции многих пациентов связаны с тем, что они ощущают некую угрозу в отношении своих идеализированных представлений, исходящую от ведущего группы, что вызывает у них страх и агрессию. Парадоксально, что людям, столкнувшимся с наиболее негативными сторонами жизни, свойственны завышенные ожидания. Их идеализм может быть использован для того, чтобы помочь им принять вытесняемое ими чувство страдания. В нашем обществе положение нарциссических пациентов усугубляется растущей доступностью психоактивных веществ, сулящих им достижение состояния блаженства. В силу своей склонности к формированию идеализированных представлений о жизни такие пациенты оказываются особенно уязвимы к алкоголю и наркотикам, и в ходе психотерапии необходимо обсуждать это с ними для того, чтобы повысить их сопротивляемость психоактивным веществам в будущем. Процесс объектной интеграции всегда сопряжен с переживанием утраты и изживанием идеализированных представлений. Я считаю, что психотерапия должна помогать пациентам в осознании их противоречивого отношения к проблеме зависимости и преодолении чувства отчаяния. Отмечая характерную для участников вышеописанной группы тенденцию воспринимать ситуацию предельно полярно, я согласен с мыслью Темпла (Temple et al., 1996) о том, что эта склонность может также являться ресурсом для пациентов. Она, в частности, помогает мотивировать пациентов к преодолению зависимости. Хотя проблемы таких пациентов очень серьезны, их можно решать, фокусируясь на частных вопросах, обучая аддиктов справляться с переживаемыми ими сложными чувствами. Очень важно, когда участники группы оказывают друг другу взаимную поддержку путем концентрации на общих для всех них переживаниях. В этом отношении группа оказала поддержку Трейси: ее рисунок с изображением ада стал предметом группового обсуждения, в ходе которого выяснилось, что все остальные участники разделяют ее переживания. Такое часто происходит в рамках арт-терапии, и данная группа служит примером того, как обсуждение рисунков позволяет увидеть в них новый смысл, даже если изобразительная работа была индивидуальной. Это может стать угрозой для тех пациентов, которые хотели бы сохранить полный контроль над своей работой, однако осознание такими пациентами того, что другие переживают то же, что и они, может смягчить их восприятие сложившейся ситуации. Случай с Джоем представляет интерес потому, что он, по-видимому, является носителем черт, характерных для большинства наших пациентов, которые очень болезненно воспринимают любые попытки подвергнуть критическому анализу их идеалистические представления. Джой сопротивлялся попыткам окружающих интерпретировать его рисунки и занял отстраненную позицию. Он крайне негативно оценивал употребление алкоголя и наркотиков, отрицая, что испытывает к ним какое-либо влечение. В отличие от других участников группы, вскоре после окончания лечения он снова начал употреблять алкоголь. Некоторые пациенты считают, что краткосрочная работа не может помочь им разрешить их проблемы и удержаться от употребления психоактивных веществ. К сожалению, многие наши пациенты похожи на Джоя: им очень трудно отказаться от своего нарциссизма. Я заметил, что в наиболее трудных случаях краткосрочная психотерапевтическая программа является лишь эпизодом более длительного лечения. Очень важно, чтобы участие пациентов в краткосрочной программе дало им определенный положительный опыт. Это повысит вероятность их участия в долгосрочной программе. Литература. Albert-Puleo N. Modern Psychoanalytic Art Therapy and Its Implications to Drug Abuse // The Arts in Psychotherapy. 1980. 17. Р. 43–52. Belcher M. Entitlement and Narcissism: Paradise Sought // Contemporary Psychoanalysis. 1987. 23(2). P. 40–45. Cantopher T. Dying for a Drink. Gateshead: Athenaeum Press, 1996. Case C. On the Aesthetic Moment in the Transference // Inscape. 1996. 1(2). P. 39–45. Freud S. On Narcissism // Collected Works. Vol. XIV. London: Penguin, 1913. Hinshelwood R. A Dictionary of Kleinian Thought. London: Free Association Books, 1989. Johnson D. Introduction to the Special Issue on Creative Arts Therapies in the Treatment of Substance Abuse // The Arts in Psychotherapy. 1990. 17. P. 296–298. Kernberg O. Borderline Conditions and Pathological Narcissism. New York: Jason Aronson, 1975. Lachman-Chapin M. Kohut’s Theories on Narcissism: Implications for Art Therapy // American Journal of Art Therapy. 1979. 19(10). P. 3–9. Luzzatto P. Drinking Problems and Short-Term Art Therapy: Working with Images of Withdrawal and Clinging // Pictures at an Exhibition / Ed. by A. Gilroy, T. Dalley. London: Tavistock/Routledge, 1989. P. 207–219. Luzzatto P. Internal World of Drug Abusers // British Journal of Projective Psychology. 1987. 32. P. 22–33. MeissnerW. Addiction and Paranoid Process // International Journal of Psychoanalysis. 1990. 8. P. 278–310. Miller A. The Drama of the Gifted Child and the Psychoanalyst’s Narcissistic Disturbance // International Journal of Psychoanalysis. 1979. 60. P. 47–61. Orford J. Excessive Appetites: A Psychological View of Addictions. London: J. Whiley and Sons, 1985. Moore R. Art Therapy with Substance Abusers: A Review of the Literature // The Arts in Psychotherapy. 1983. 10. P. 251–260. Rosenfeld D. A Clinical Approach to the Life and Death Instincts: An Investigation into the Aggressive Aspect of Narcissism // Journal of Psychoanalysis. 1971. 52. P. 169–177. Rycroft C. A Critical Dictionary of Psychoanalysis. London: Penguin Books, 1968. Schaverien J. Desire and the Female Therapist. London: Routledge, 1995. Springham, N. Short Term Group Processes in Art Therapy for People with Substance Misuse Proplems // Inscape. 1992. Spring. P. 8–16. Springham N. Research into Patients’ Reactions to Art Therapy on a Drug and Alcohol Programme // Inscape. 1994. 2. P. 36–40. Strachey D. The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. London: Hogarth, 1966–74. Svrakic D. Emotional Features of Narcissistic Personality Disorder // American Journal of Psychiatry. 1985. 142(6). P. 720–724. Tahka J. Alcoholism as a Narcissistic Disturbance // Psychiatria Fennica. 1979. Vol. 8. P. 129–139. Teasdale C. Filling Space and Time // Inscape. 1993. Summer. P. 17–23. Temple N., Walker J., Evans M. Group Psychotherapy with Psychosomatic and Somatising Patients in a General Hospital // Psychoanalytic Psychotherapy. 1996. 10(3). P. 251–268. Winnicott D. The Concept of «False Self»: Home is Where We Start From. London: Pelican Books, 1986. P. 65–71. Winnicott D. Playing and Reality, London: Penguin Books, 1971. М. Плевен. Изменение восприятия собственного тела: осознание наркоманкой своей телесной идентичности. Создание визуальных образов, как известно, способствует более глубокому осознанию процессов психологической трансформации. Задача арт-терапевта заключается в том, чтобы помочь клиенту выразить его бессознательные переживания, используя те или иные формы творческой работы, связанные с движением, звуками, словом или изобразительным творчеством. В этой статье я опишу, как в изобразительной продукции одной пациентки (я буду называть ее Пиа) по мере посещения группы и осознания ею своего тела образы животных и растений постепенно сменились изображениями различных органов чувств человеческого тела. Появление в ее рисунках этих изображений указывало на то, что она начала принимать и понимать свое тело, и это, в свою очередь, помогло ей удерживать эмоции и способствовало преодолению механизмов расщепления. Я являюсь танцедвигательным терапевтом и провожу работу с выздоравливающими наркоманами (в основном, употреблявшими кокаин и героин) на базе психотерапевтических сообществ Итальянского центра по лечению наркоманов. В своей практике я интуитивно начала использовать такие формы работы, которые предполагают сочетание изобразительной деятельности и движения. На своем клиническом опыте я убедилась в том, что при работе с наркоманами феномен проективной идентификации приобретает особое значение. В ходе своей предыдущей работы с группами наркоманов я заметила, что в контрпереносе у меня появляются образы двух типов: я представляла себя либо в роли укротительницы львов в цирке (я размахивала хлыстом, заставляя животных подавить свои гнев и враждебность), либо в качестве одной из участниц чайной вечеринки из «Алисы в стране чудес», не обращающей никакого внимания на проносящиеся в голове сумасбродные мысли. В ходе моей работы с группой из десяти наркоманок между ними то и дело возникали словесные перепалки, и я должна была сдерживать проекции и, в то же время, справляться со своим собственным страхом перед проявлениями в группе чувств гнева, бессилия и отчаяния. Когда я начала работать с новой группой, забота о своем эмоциональном равновесии стала для меня, несомненно, одной из первоочередных задач. Применяя как директивный, так и недирективный подходы к танцедвигательной терапии, я интуитивно начала предлагать участницам группы воспользоваться объектом, который впоследствии назвала своего рода «котерапевтом» – большим листом бумаги (обычно размером 2х3 м). Я предлагала им этот лист бумаги в качестве постоянно присутствующего в кабинете объекта, не провоцирующего чувство страха. В какой-то мере он отвлекал на себя часть проекций участниц группы. Лист бумаги способствовал развитию их «двигательного языка». В определенные моменты групповой работы лист бумаги становился «экраном» для разнообразных проекций, на котором чувства душевной боли и страха обретали те формы, которые передавали и удерживали примитивные, столь характерные для наркоманов защитные механизмы расщепления и фрагментации. Я, конечно же, не воспринимаю визуальные образы так, как воспринимают их арт-терапевты, поскольку я таковым не являюсь. Мой собственный опыт связан с использованием тела в качестве основного инструмента выражения эмоций. Теория Бартеньеффа и Лабана (Bartenieff, Laban, 1980), а также представления Кестенберга (Kestenberg, 1975) о двигательном развитии служат для меня основой разделения различных уровней двигательной коммуникации в группе. Для меня также очень значимы работы Винникотта (Winnicott, 1971) о переходных и трансформационных феноменах и объектах. С этой идеей Винникотта тесно связана разработанная Болласом (Bollas, 1987) концепция отношений с матерью (психотерапевтом) как с трансформационным объектом. Условия проведения работы. Свою работу с выздоравливающими наркоманами на базе психотерапевтических учреждений я провожу с 1987 г. С группой из десяти женщин, в которую входила Пиа, я встречалась один раз в неделю в течение шести месяцев с 1990 по 1991 г., занятия длились по два часа. Средняя продолжительность пребывания наркозависимых в психотерапевтическом учреждении составляет от семи до девяти месяцев. Прежде чем начать занятия с новой группой, я обычно анализирую опыт своей предыдущей работы, надеясь скорректировать применяемый мною подход. При этом я стараюсь понять, чего больше всего боятся участники группы; как отделить свои чувства от спровоцированных клиентами реакций контрпереноса; как я могу работать с собственными переживаниями, продолжая в то же время оказывать помощь группе. Мой опыт работы с группами наркоманов позволил мне заключить, что для многих из них характерен страх перед собственным телом и движениями или недостаток физической активности, что свидетельствует о глубоком разрыве между разумом и телом. Одну из основных задач своей работы в качестве психотерапевта я вижу в том, чтобы помочь пациентам осознать их тело. Однако я заметила, что многие наркоманы боятся этого. Каким же образом они могут воспринять и почувствовать свое тело и его движения, если у них нет даже элементарного понятия о собственном теле? Как помочь им «соединиться» с ним? Восприятие рассматривается в качестве базовой психической функции, обеспечивающей трансформацию ощущений в образные представления (Siegal, 1984). Переход Пиа от восприятия собственного тела в животных образах к его восприятию в образах человеческого тела можно считать первым шагом на пути его осознания. Наиболее трудной для меня реакцией контрпереноса было отрицание чувств беспомощности и бессилия. При работе с группой Пиа мне удалось осознать, что я испытываю ощущение беспомощности, переживаемое также и участницами группы, и справиться с ним. Это, в свою очередь, помогло пациенткам принять свои чувства гнева и покинутости. Хотя я понимала, что мои ощущения бессилия и неадекватности являлись следствием проекций участниц группы, я все же стремилась выйти из этого состояния. Я подумала, что мне следует либо уменьшить размер группы, либо привлечь котерапевта, однако и то, и другое было невозможно. Сейчас, анализируя процесс своей работы с этой группой, я понимаю, что мне удалось найти выход из ситуации путем использования изобразительной деятельности, предоставлявшей группе дополнительные возможности для удерживания эмоций. Изобразительные материалы и образы создавали объектную устойчивость и помогали удерживать проекции. Мой подход к танцедвигательной терапии. В своей работе я сочетаю директивный и недирективный подходы. Я применяю различные «разогревающие» приемы в форме современных танцев под рок, диско и этническую музыку, циркулярные танцы, а также различные переходные объекты, такие, как мячи и шарфы, способствующие взаимодействию между участниками группы во время медитаций, направленных на релаксацию и визуализацию, либо простого «пребывания» в тишине. Независимо от формы творческой работы, участникам группы всегда предоставляется выбор: двигаться или не двигаться. Двигательной активности пациентов иногда предшествуют бурные и трудноконтролируемые эмоциональные всплески, заставляющие меня ограничивать их. Периодически то одна, то другая участница группы подходила ко мне в индивидуальном порядке или даже при всех и говорила, что она не хочет сегодня «ничего чувствовать». Эти слова свидетельствовали как о сильном воздействии танцедвигательной терапии на этого человека, так и том, что я воспринимаюсь им как лицо, которое может спровоцировать чувства боли или радости. И то, и другое чувство участницы группы чаще всего способны были переносить очень непродолжительное время. Танцедвигательный терапевт помогает людям почувствовать их собственное тело. Я заметила, что тишина и спокойное самосозерцание нередко позволяют человеку исследовать свои телесные ощущения. Первые несколько минут сессии, как правило, отводились на то, чтобы женщины сконцентрировались на ощущениях собственного тела во время ходьбы. В дальнейшем я просила их вспомнить эти ощущения для того, чтобы они могли осознать произошедшие в ходе сессии изменения. В процессе работы с группой мне нередко приходилось преодолевать сопротивление ее участниц движению. При этом многое зависело от моей способности создавать «удерживающее» пространство. В течение первых двух месяцев работы у участниц группы во время сессий нередко отмечалась сонливость, и мне приходилось то и дело обращать на нее внимание, отмечая, что это может быть проявлением их сопротивления работе или зависимости от меня. Позволяя некоторым из них дремать, я решала целый ряд задач, в частности создавала «бесцельное состояние» (Winnicott, 1971). По моим наблюдениям, когда участницы группы видели, как дремлют другие, или когда они дремали сами, это помогало им осознать общность опыта и способствовало укреплению чувства безопасности, снижению взаимной враждебности и преодолению отрицания и сопротивления. Последующие проявления творческой активности в форме самостоятельных движений, вербализации или рисования следует рассматривать как естественный результат такого «бесцельного состояния». Тишина, покой и погружение в себя являлись предпосылками действия (активности), но не реактивности. Укрепление чувств безопасности и взаимного доверия среди участниц группы было очень важно. Начиная работать с группой, во время первых сессий я просила участниц двигаться в танце свободно, и через некоторое время такое движение стало для них привычным и помогло им перейти от конкретного мышления к символическому. Если кто-то оставался полусонным, то сам этот человек и другие участницы группы хорошо это видели. Такое полусонное состояние в танце могло также становиться предметом исследования в группе и частью групповой тематики. Спустя четыре-пять сессий состояние сонливости, как правило, исчезало, но могло вновь появиться, когда участница переживала период кризиса. После того, как группа завершала двигательную часть сессии, я стимулировала участниц к переходу с первичного, невербального уровня самовыражения на уровень построения ассоциаций и осмысления своего состояния посредством вербальной экспрессии. Одна из техник, доказавшая свою эффективность в ходе моей работы с предыдущими группами, в особенности на начальном этапе психотерапии, состояла в использовании бумаги и «волшебных» маркеров, что позволяло участницам группы выражать свои мысли и чувства визуально. Они нуждались в том, чтобы передавать свой опыт в конкретных формах. В ходе некоторых сессий участницам было достаточно «оставить какой-нибудь след» на бумаге, поскольку необходимость создания законченных образов могла бы вызвать у них страх осуждения. Иногда, однако, атмосфера больше располагала к движению, а не рисованию, участницы группы могли двигаться дольше, чем обычно, и затем сразу переходили к обсуждению своих чувств. Как правило, реакция пациенток на мое предложение выразить опыт двигательной активности в рисунке была положительной, что помогло мне использовать бумагу и изобразительные материалы также и в той группе, где занималась Пиа. Вместо того, чтобы после выполнения движений давать участницам группы индивидуальные листы бумаги, я решила использовать один большой лист, который помещался в кабинете перед каждой сессией. Почему же я все-таки решила использовать технику коллективного рисования? Моей неосознанной потребностью, возможно, было включение в группу котерапевта, конкретной метафорой которого был большой лист бумаги. Он воспринимался пациентками как объект, позволяющий им выражать себя и адаптироваться к коллективному пространству. Каким же образом участницы могли использовать лист бумаги, все время присутствовавший в кабинете? Бумага. Бумага являлась неподвижным, спокойным, привычным объектом, который ничего не требовал от участниц, в то время как я предлагала им разные упражнения, действовала, реагировала, обозначала временные границы упражнений, танцевала вместе с группой или неподвижно сидела. Я могла выступать для участниц группы то в качестве терпеливой и потворствующей играм матери, то в роли отца, вводящего те или иные ограничения и проявляющего рациональное начало. Говоря о бумаге как об объекте, я учитываю, что психотерапевт также может выступать для участников группы в качестве объекта. Он может являться своеобразным «листом бумаги». В то же время, несмотря на определенное «сходство» между мною и бумагой, мы играли в группе несколько разные роли. И я, и бумага выступали в качестве переходных феноменов и переходных объектов, создавая промежуточную зону между внутренней и внешней реальностью. Находясь в этой промежуточной зоне, участницы группы видели себя и в то же время нечто отличное от себя. Бумага и я становились для них такой зоной или объектом, которые позволяли им как отдыхать, так и находиться в активном состоянии. Иногда мы воспринимались как ласковая мать, иногда – как объект, который можно бить или портить, но сохраняющий несмотря на это свою целостность. При этом было важно не столько то, каким объектом участницы пользуются, сколько то, как они это делают (Winnicott, 1971). Боллас пишет о той стадии развития ребенка, когда окружающие его люди воспринимаются им не как нечто устойчивое, а как постоянно трансформирующийся объект. Используя понятие удерживающего пространства, схожее с введенным Винникоттом понятием фасилитирующей среды, Боллас отмечает, что данная «особенность раннего возраста продолжает проявляться в наших отношениях с некоторыми предметами в дальнейшей жизни, когда мы нуждаемся в определенных объектах, обозначающих для нас опыт трансформации. Взрослый пациент может довериться этому объекту (психотерапевту) как инструменту, позволяющему ему измениться, поскольку пациент находится в безопасной среде, где он окружен заботой и вниманием» (Bollas, 1987, p. 14). Посещение клиентами танцедвигательной терапии означало их включение в переходную среду, в которой могла произойти их трансформация. Пиа и другие члены группы (их возраст варьировался от 22 до 36 лет) могли заново пережить опыт психического роста и трансформации, который они, возможно, не смогли в свое время получить в достаточной степени. Каким же образом они могли использовать при этом пространство? Прежде всего, мне хотелось бы обозначить некоторые специфические особенности упомянутых мною выше понятий применительно к конкретной группе. Во-первых, в психотерапевтическом пространстве отсутствовали физические объекты, и мне пришлось предоставить их участницам группы. Лист бумаги являлся коллективным объектом, позволяющим отобразить социальную и индивидуальную организацию. Поскольку это был коллективный объект, он также давал женщинам возможность обнаружить сходства и различия между собой. Бумага всегда находилась в группе, участницы могли по своему желанию пользоваться ею или нет. Я обращала их внимание на этот лист бумаги не часто, иногда они сами вспоминали о его присутствии, когда хотели поговорить о нем. Бумага не использовалась мною специально для того, чтобы участницы группы передавали в рисунке свои чувства. Однако они знали, что в конце сессий я убираю бумагу, и что для обсуждения уже созданных на ней рисунков они могут попросить меня оставить ее на месте, если захотят. Теории лабановского движения (Bartenieff, Laban, 1980) и двигательного профиля Кестенберга (Kestenberg, 1975) позволяют считать, что бумага способствовала психическому регрессу. Она всегда располагалась на полу в горизонтальном положении, что создавало возможность для коммуникации, связанной с оральной фазой развития (согласно Кестенбергу). Между участницами группы и бумагой при этом формировались диадические отношения. Когда участницы решали подойти к бумаге, это действие можно было рассматривать как автономное движение по направлению к объекту, предполагающее возможность прямого контакта и фокусировку внимания. В начале сессий для участниц группы были характерны такие жалобы, как «меня ломает», «моя голова сегодня пустая», «меня как будто здесь нет», «я себя не чувствую» и т. д. Подобные заявления, как правило, произносимые очень тихим голосом, в сочетании с характерным для многих женщин страхом собственного тела делали для них движение слишком сложным и абстрактным материалом. Бумага же позволяла соединить тело и разум с целью самовыражения и предъявления себя окружающим. То, что не могло быть выражено в движениях или вербально, могло быть выражено на бумаге. Движения участниц группы к бумаге или от нее, то положение тела, которое они принимали во время рисования, и то, как они рисовали, являлись составной частью двигательной активности пациенток в ходе сессий. Иногда приближение какой-либо женщины к бумаге обозначало ее отделение от меня и от группы. С точки зрения анализа движения имело значение то, какие потребности участниц группы удовлетворялись благодаря их взаимодействию с бумагой. Приближение к бумаге могло иногда попросту свидетельствовать о потребности женщины побыть в одиночестве, поиграть с красками и формами. Движение к бумаге и рисование на основе движения были тесно взаимосвязаны. Я не пыталась четко разделить причину и следствие. Движения и рисование выступали как составляющие единой активности группы. Я, конечно же, в большей степени следила за движениями участниц группы и анализировала их. В определенном смысле я часто оставляла бумагу без внимания. Значение бумаги как переходного объекта заключалось не в ее символической ценности, а в ее конкретности и постоянном присутствии в кабинете (Winnicott, 1971). Я работала с бумагой «в тандеме»: как группа могла в определенные моменты игнорировать бумагу, а иногда испытывать в ней потребность, рисовать, а затем оставлять ее, так и меня саму могли игнорировать или нуждаться во мне, проецировать на меня свои чувства и даже обнимать с любовью. Танцедвигательная терапия предполагает «вслушивание» в тело. Мне кажется, что мне удалось создать в группе удерживающую атмосферу, и при этом, как пишет Боллас, я была «менее значима и определяема в качестве объекта, чем в качестве процесса, связанного с накоплением опыта внутренней и внешней трансформации» (Bollas, 1987). Техники танцедвигательной терапии позволили Пии расширить диапазон своей двигательной активности. Бумага позволяла ей двигаться визуально, самой выбирать и контролировать направление этого процесса. Являясь частью психотерапевтического процесса, бумага выступала для отдельных участниц группы в качестве переходного объекта. Женщины «находили» меня и бумагу подобно тому, как дети находят то, что им интересно, исследуя вокруг себя разные предметы. В случае с Пиа бумага выступала в качестве средства трансформации; к концу работы участницы группы проецировали на нее визуальные образы и затем осознавали их. Движения и рисунки служили превращению животных и природных образов во внутренние я-объекты, удерживающие ощущения и чувства, осознанные участницами группы. А теперь я опишу процесс работы Пиа в группе танцедвигательной терапии и ее переход от животных (инстинктивных) форм к осознанным ощущениям и чувствам. Пиа: клиническое описание. На момент нашей встречи Пиа исполнилось 27 лет. Она была высокой, худощавой женщиной с короткой стрижкой и миловидным лицом. Из-за угловатых движений, высокого роста и худобы она чем-то напоминала подростка. Она любила складывать руки на груди и оглядывать группу холодным, бесстрастным взором. Во время первых сессий, проходивших в 1990 г., Пиа проявляла к двигательным упражнениям интерес, однако не торопилась их выполнять. Хотя в начале работы некоторые участницы выглядели сонными, к Пиа это не относилось. Испытывая тревогу, она могла подойти к листу бумаги и начать рисовать. У нее были определенные способности к рисованию, и она наносила на бумагу четкие, ясные контуры фигур, всегда представлявших собой изображения животных или природных объектов. Ее движения были угловатыми и скованными. У меня часто возникало ощущение, будто она боится упасть с высоты. И действительно, в ходе шестой сессии она упала и сломала правое запястье (рисовала она правой рукой). Перелом парадоксальным образом знаменовал собой постепенное развитие у Пиа способности ощущать свое тело. Некоторое время она не могла рисовать и как никогда боялась двигаться. Во время сессий она лишь сидела и наблюдала. Характерный для нее страх движений (наблюдавшийся как до, так и после падения) усиливался из-за ее чрезмерной фиксации на том, что Лабан (Bartenieff, Laban, 1980) называет ближней кинесферой. Когда же она снова начала рисовать, ее длинные и тонкие руки, кисти и пальцы начали словно «плясать» на бумаге. Обычно Пиа молчала и очень неохотно рассказывала что-либо о себе, если не считать коротких, ироничных, самоуничижительных характеристик в свой адрес. Создаваемые ею поначалу изображения животных, казалось, подчеркивали ее потребность в чем-то, что она не могла почувствовать, и указывали на свойственную ей амбивалентность и механизм расщепления. На рисунке (рисунок 1), созданном ею до перелома, представлены изображения двух животных, говорящих о своем желании обрести то, чем владеет другой. Слон говорит: «Я хочу быть таким же легким, как бабочка», а бабочка выражает желание обрести «приятную тяжесть слона». Рис. 1. Изображение слона и бабочки. Эти изображения позволили Пиа выразить те ощущения, которые она не могла передать с помощью движений. На другом рисунке она изобразила огромного динозавра и крошечного муравья. Ее рисунки, как правило, занимали много места. В отличие от других участниц группы она обычно захватывала обширное пространство на листе бумаги, что, по моему мнению, отражало ее потребность иметь достаточно жизненного пространства. В то же время, это могло говорить о ее страхе близких отношений. В моменты напряжения и иных сложных переживаний Пиа старалась расположиться ко мне поближе, когда мы, например, ложились на пол. Однажды я слегка прикоснулась к ее голени. Хотя мое прикосновение, выражавшее поддержку, было понято Пиа именно так, она не смогла его вынести. Она болезненно воспринимала любой тактильный контакт, хотя и понимала, что он может иметь положительную окраску. Незадолго до падения Пиа создала еще один рисунок (рисунок 2). На нем изображено дерево, ствол которого расщеплен, символизируя разделение жизни и смерти. Та часть, которая символизирует жизнь – изображение коричневой ветви с зелеными листьями – крупнее, чем та, которая символизирует смерть и нарисована черной краской. Позднее Пиа неоднократно рисовала деревья, поясняя, что листья обозначают глаза, из которых капают слезы и кровь. Рис. 2. Дерево с расщепленным стволом. Пиа удивили созданные ею рисунки. Она ничего подобного не рисовала по меньшей мере два года, с того времени, как в результате приема наркотиков почувствовала себя совершенно апатичной и ослабленной. Она также заявляла, что из-за дрожания рук она была не способна нарисовать ровную линию, а из-за своего стремления создавать красивые рисунки она не могла себе позволить рисовать дрожащими руками. Пиа очень боялась, что из-за наркотиков больше не сможет рисовать. Используя ближнюю кинесферу, Пиа имела ограниченный диапазон двигательных возможностей и перемещалась по кабинету лишь по моей просьбе. Ее ноги и спина были напряжены и говорили о высоком самоконтроле. Если же кто-то подходил к ней слишком близко, на ее лице появлялось испуганное выражение. Она не отстранялась, но как бы «сжималась». Ее тело словно говорило: «Держись от меня на расстоянии!.. Я чувствую опасность». И действительно, это представляло для нее определенную опасность. В ходе шестой сессии во время движения она вышла в центр комнаты и попыталась танцевать с другими женщинами, но споткнулась о лежащую на полу участницу группы и упала, сломав себе запястье. В тот период она начала лучше ощущать свое тело, но она все еще старалась удержать его в жестко контролируемом «контейнере». У меня возникло ощущение, что она не знала, как «отпустить» свое тело и упасть на пол, поэтому пыталась удержать его в вертикальном положении. Перелом Пиа символизировал то, от чего мы стремились ее «вылечить» – механизм расщепления, столь характерный для многих пациентов, освобождающихся от наркотической зависимости. Как психотерапевт я сталкиваюсь с множеством реальных и потенциальных опасностей, возникающих в ходе танцедвигательной терапии. Я должна была понять символическое значение падения Пиа и полученного ею перелома. Группа моментально осознала, что занятия будут предполагать физическую активность. Во время работы некоторые участницы группы могли сидеть или лежать на полу, в то время как другие стояли или двигались. Осознание физического пространства и понимание участницами группы того, где им следует располагаться, очень важно. Мы все, включая меня, обращаем внимание на расположение своего тела в пространстве. После падения и молчаливого сидения во время двух сессий Пиа начала рисовать левой рукой и совершать движения ногами и туловищем. Невозможность свободно двигаться позволила ей «прислушаться» к ощущениям своего тела. Наблюдая за собой и другими, она нарисовала небольшую черную кошку (рисунок 3). Рис. 3. Рисунок с изображениемчерной кошки. Рис. 4. Рисунок с изображением частей человеческого тела и кошки. Кошка сидела, повернувшись спиной к зрителям и, казалось, «выпадала» из пейзажа, где были изображены мышь, бабочка, пчела и другие животные. Кошка была полной и круглой, создавалось впечатление, что к ней можно прикоснуться. В течение четвертого и пятого месяцев работы Пиа стала меньше рисовать и больше двигаться. Она двигалась, несмотря на боль, и говорила о том, как она чувствует боль и какое значение это для нее имеет. Кошка доступна для контакта, а к другим нарисованным ею животным крайне трудно прикоснуться. Кошка – это домашнее животное, она может символизировать ту гибкость, которая была столь необходима Пиа для более активного использования пространства. На шестом месяце занятий Пиа начала рисовать части человеческого тела, а именно органы чувств. Подобное изображение впервые появилось на рисунке вместе с еще одним изображением кошки (рисунок 4). Кошка сидит и смотрит на плакат, который держит рука. На плакате изображены человеческие ухо, рот и глаз. Стрелками Пиа обозначила разные ощущения, воспринимаемые ею. Под плакатом ярко-красным цветом написано: «Я в группе». Справа от кошки более мелкими буквами также написан текст. Этот рисунок был создан Пиа в тот период, когда ее двигательный «язык» начал изменяться. Она стала двигаться более свободно, танцевать вместе с другими, держась за руки, и получать удовлетворение от игры с такими переходными объектами, как мячи и шарфы. Она также начала проявлять больший интерес к своим движениям, в том числе к тем, которые направлены на приближение ко мне и другим участницам группы и удаление от нас. В течение последних двух месяцев работы Пиа и другие участницы группы настолько осмелели и прониклись таким доверием друг к другу, что стали танцевать и двигаться друг перед другом. Приближался момент расставания и выхода участниц группы во внешний мир. После почти семи месяцев работы Пиа уже могла справиться с противоречивыми и порой весьма сильными переживаниями. Стоя лицом к группе, она выставила правую ногу вперед и протянула правую руку в направлении своего движения. Ее левая рука при этом расположилась на груди. Этой позой она показывала, что готова покинуть группу и вернуться в общество, хотя и переживает при этом сложные чувства. Она исполнила свою «сольную партию» перед группой, и это говорило о том, что она, наконец, приняла свое тело, хотя это было для нее крайне непросто. Рис. 5. Последний рисунок клиентки, созданный ею в процессе групповой работы. На последнем рисунке, который Пиа создала в группе (рисунок 5), она вновь нарисовала органы чувств и сердце с крыльями, изобразив их летящими над водой. Из нарисованного глаза капают в море слезы, а из сердца – капельки крови. Изображение солнца, по моему мнению, может быть попыткой Пиа передать ощущаемое ее кожей тепло. Закончив рисовать, она выглядела весьма собранной, казалось, что она хорошо ощущает свое тело. Она села, ее спина была слегка согнута, а руки свободно скрещены на груди. Несмотря на ее слезы и горечь расставания, ее поза говорила о том, что она контролирует переживаемые ею сильные чувства. Тихим, спокойным голосом она говорила о неизбежном расставании и о том, что для нее значит группа. Ее поведение теперь явно контрастировало с тем, как она себя вела несколько месяцев назад. Заключение. Я считаю, что последний рисунок Пиа в группе (рис. 5) отражал ее желание более активно использовать свои органы чувств. Можно также рассматривать этот рисунок по-другому – как свидетельство разделения органов чувств и ощущаемой Пиа фрагментации своего тела. Я, однако, думаю, что верна первая гипотеза и что осознание Пиа своих ощущений позволило ей прийти к более ясному ощущению своего телесного Я. Настораживает лишь отсутствие общего для разных органов чувств фона – того, что делает организм единым целым, а именно кожи. Она символизировала бы тело как вместилище разных чувств. Данный рисунок, однако, соответствует тому, как Пиа ощущала пространство, и отражает ее неприятие физической близости и прикосновений. По-видимому, она еще не была готова к использованию тактильной чувствительности. Рисунки Пиа говорили ей самой и группе о том, что она способна чувствовать и осознавать сенсорную информацию, а также может ощущать боль. Вместе с принятием своих ощущений ей постепенно удалось отказаться от проекций, проявлявшихся в том, как она говорила о себе в группе и в ее движениях. Любопытно, что спустя примерно десять месяцев после нашей последней сессии я случайно встретилась с Пиа. Она работала графическим дизайнером и хотела встретиться со мной, чтобы кое-что мне показать. То, что она мне показала (рисунок 6), меня поразило. Рис. 6. Рисунок, созданный после завершения групповой работы. Важно, что она хотела показать мне этот рисунок и обменяться со мной впечатлениями о нем. Изображенные на рисунке органы чувств кажутся более зрелыми и развитыми. Они крупнее и весомее, чем прежде. Приоткрытый рот свидетельствует о речи. Уши слушают музыку. Глаза окружены веками нежно-розового цвета. Более крупное сердце по-прежнему истекает кровью. У капель крови и слез теперь, однако, есть крылья. Пиа назвала свой рисунок «Моя сущность, мое отсутствие». Мы не стали обсуждать это название. У меня сложилось впечатление, что Пиа длительное время не была в единении с собой (как бы «отсутствовала»), но возвращение чувств знаменовало ее воссоединение со своей сущностью. Поразительно, что в качестве фона Пиа изобразила что-то похожее на спирали или вихри. Эти формы более аморфны, чем все, что она рисовала ранее, и передают ощущение текучести и движения. Являясь общим фоном для изображенных органов чувств, эти элементы указывают на появление некого подобия «кожи». Они также свидетельствуют о том, что Пиа ощущает в себе какое-то движение. Учитывая все то, что она рисовала раньше, это был первый рисунок, содержащий не только конкретные, но и абстрактные образы. В процессе обсуждения рисунка мы смеялись и ощущали близость. Однако когда мы говорили об истекающем кровью сердце, было видно, что Пиа немного отстраняется. Постоянное использование изобразительного творчества в ходе танцедвигательной терапии оказалось благотворным. Сочетание двух форм творческого самовыражения можно рассматривать как метафору сочетания активности (психотерапевт) и пассивности (бумага). В то же время, изобразительная деятельность иногда стимулировала участниц группы к движению, тогда как я оставалась неподвижной и «удерживала» пространство. Хотя группа в основном двигалась, а также занималась наблюдением и анализом, использование бумаги обеспечивало возможность визуальной экспрессии и явилось еще одним вместилищем для проекций группы в целом и ее отдельных членов. Молчаливое, пассивное присутствие бумаги стимулировало реакции и активность участниц группы. Последний рисунок Пиа (рисунок 6) указывает на то, что она сохранила воспоминания о двигательных и визуальных процессах в группе. Он свидетельствует о том, что представление о переходных и трансформационных объектах было интернализовано Пиа на психическом и телесном уровнях. Пиа выглядела вполне довольной и уверенной в себе. Очевидно, она научилась более активно использовать свои органы чувств. Литература. Bartenieff I., Laban R. Body Movement: Coping with the Environment. New York: Gordon Breach, 1980. Bollas C. The Shadow of the Object: Psychoanalysis of the Unthought Known. New York: Columbia University Press, 1987. Kestenberg J. Children and Parents: The Development of the Young Child from Birth to Latency as Seen Through Body Movement (vol. 2). New York: Jason Aronson, 1975. Siegal E. Dance/Movement Therapy: Mirror of Ourselves. New York: Human Sciences Press, 1984. Winnicott D. Playing and Reality, London: Tavostock, 1971.