БАЛЛАДА О ПАМЯТНИКЕ НА ГОРЕ ГЕЛЛЕРТ.

В каждый свой приезд в Будапешт я поднимаюсь на гору Геллерт.

Может быть, на Геллерт меня влекут воспоминания дней войны? Отсюда, с господствующей высоты, немцы вели огонь по Пешту, за мощными стенами Цитадели они защищались, когда бои перекинулись в Буду.

Или, может быть, мне хочется, как туристам, полюбоваться панорамой города, открывающейся с горы, красавцами мостами, перекинутыми через Дунай?

Да, я люблю пройтись по Цитадели, постучать кулаком по трехметровой толщины стене, в тысячный раз подивиться тому, как в короткой схватке наши солдаты уничтожили здесь гарнизон фашистов.

Люблю я также сидеть и смотреть на Пешт и на Дунай.

Но влечет меня на Геллерт, думается мне, прежде всего памятник — монумент Освобождения, это удивительное творение скульптора Жигмонда Кишфалуди-Штробля. Помните?.. На высоком постаменте женщина в вытянутых руках держит над головой пальмовую ветвь мира. А внизу — советский солдат со знаменем в руке.

Есть что-то символическое в том, что этот монумент установлен рядом с Цитаделью, построенной Францем-Иосифом, откуда испугавшийся революции монарх надеялся держать в повиновении непокорных венгров.

Не ощетинившимися дулами пушек с горы Геллерт встречает ныне гостей Будапешт, а высоко поднятой над городом пальмовой ветвью мира.

В апреле 1965 года в составе делегации ветеранов войны я приехал в Будапешт на празднование двадцатилетия освобождения Венгрии.

На второй или третий день я стал замечать, что один из наших ветеранов — Василий Михайлович Головцов — иногда куда-то исчезает. То он сам уходит, то за ним приезжают на машине.

А рано утром, до завтрака, Головцова можно было увидеть в вестибюле гостиницы в окружении корреспондентов: у него брали интервью для газеты и радио, его снимали для телевидения — то с группой пионеров, то в окружении каких-то пожилых людей.

Я поинтересовался, чем вызвано такое внимание к Головцову.

Оказывается, Головцова в Венгрии ждали который год!.. С него ведь Кишфалуди-Штробль лепил советского солдата для монумента Освобождения!

Поиски Головцова, говорят, не обошлись и без курьезов. Скульптор помнил его имя, но забыл фамилию. К тому же кто-то сказал, что Василий по званию был старшим лейтенантом. На призывы советского радио: «Кто по имени Василий воевал в Будапеште в звании старшего лейтенанта?» — откликнулись тридцать человек, но, увы, среди них не было того, кто позировал скульптору. «Бронзовым солдатом» был солдат Головцов.

Мы с Головцовым жили в соседних номерах. Как-то в свободный вечер я зашел к нему. Он выглядел усталым. Оказывается, от него только что ушли корреспонденты молодежной газеты.

Когда я вытащил записную книжку, он с укоризной посмотрел на меня. Но мы все же дружески побеседовали.

Василий Михайлович из Ивановской области. Работает он на хлопчатобумажном комбинате, в городе Тейково.

Я никогда не слышал про Тейково. Но очень четко представил его себе по рассказу Головцова: тихий городок, утопающий в садах.

Каков солдатский путь Головцова в минувшей войне?

Дрался на Волге и на Дону, в Прибалтике и на Дунае.

После войны часть, в которой служил Головцов, некоторое время стояла в Будапеште. Здесь его и встретил Жигмонд Кишфалуди-Штробль.

Я внимательно вглядываюсь в Головцова. Да, все в нем должно было импонировать ваятелю. И открытое, простое лицо, и открытый взгляд, и предельная скромность во всем его облике, и, главное, спокойная уверенность человека, одинаково хорошо умеющего и воевать, и работать.

Потом я перевел взгляд на окно. Далеко-далеко, в Буде, освещенная огнями, над горой Геллерт парила женщина с пальмовой ветвью в руках.

«Интересно, с кого лепил ее скульптор?.. Что она за человек?..» — подумал я.

Жаль, что назавтра нам надо было уезжать из Будапешта.

Через четыре года, в марте 1969-го, мне снова пришлось побывать в Венгрии, на этот раз с профсоюзной делегацией.

Хотя март выдался холодный и дождливый, но праздник пятидесятилетия Венгерской Советской Республики широко отмечался по всей стране.

Члены нашей делегации разъехались по разным городам.

Я попал в число отправившихся на северо-запад, в Дьер и Шопрон.

Много незабываемого увидел я в этой поездке.

Мы встречались с ветеранами революционных боев, солдатами-интернационалистами, — многие из них в годы гражданской войны воевали за Советскую власть у нас в России, а потом у себя в Венгрии.

Мы возложили венки к памятнику Самуэля Тибора, одного из организаторов Советской власти в Венгрии. Никто не скрывал слез, вспоминая павших героев.

Из Дьера, вдоль чехословацкой границы, мы поехали в Шопрон.

Здесь мы посетили санаторий.

Мы проходили коридором лечебного корпуса, когда из рентгеновского кабинета вышла красивая и статная женщина в белом халате. Мы, конечно, все обратили на нее внимание.

Женщина поравнялась с нами и, услышав русскую речь, бросилась обнимать наших делегаток.

Главврач торопливо проговорил:

— Это наш техник-рентгенолог Эржебет Турански. С нее Кишфалуди-Штробль лепил фигуру женщины с пальмовой ветвью…

Теперь наши женщины бросились обнимать Эржебет Турански. Они ее узнали!

Так, неожиданно для себя, и я познакомился с Эржебет Турански!..

Потом, пока мои товарищи по делегации осматривали процедурные кабинеты, я усадил техника-рентгенолога на скамейку у окна и, по старой своей привычке, взял у нее короткое интервью.

Если наш Василий Головцов — выходец из рабочей семьи, сам рабочий, то Эржебет Турански — крестьянская дочь. Она из многодетной семьи, рано познала нужду и горе. Много пережила в годы хозяйничанья в стране местных и немецких фашистов, — не раз ее с подружками пытались угнать на работу в Германию. Много пережила она и в дни контрреволюционного мятежа в 1956 году. Ей не могли простить, что она позировала Жигмонду Кишфалуди-Штроблю, имя которого им тоже было ненавистно. Фашистские подонки преследовали Эржебет, грозились ее убить.

— Если в меня швыряли камни — на большее пока не решались, то на моего бронзового двойника уже накинули было петлю, пытались сбросить с постамента, — с мягким выговором произносит Турански. — Не хватило силенок!.. Я там — великанша, рост — тринадцать метров. Бронзовая Эржебет крепко стоит на ногах! — смеется она.

— Как и живая Эржебет, не правда ли? — спрашиваю я.

Да, это правда, она не падала духом, всячески защищала народную власть, которая дала ей и образование, и работу, — в старой Венгрии все это ведь не так просто было получить крестьянской девушке!.. Она знала, она ждала, она верила, что на помощь ее родине и в этот трудный час придут советские люди.

— Такие, как солдат Василий Головцов, — говорит Турански. — Он там, у подножия памятника, стоит со знаменем и автоматом, помните?

— Да, помню. К тому же Головцова я лично знаю, — отвечаю я. — Судьба меня свела с ним тоже случайно.

Слушая рассказ Эржебет Турански, я снова подумал о Жигмонде Кишфалуди-Штробле: «Какого поразительного чутья должен быть скульптор, чтобы так точно выбрать натуру и для второй фигуры на памятнике, — и не только по внешним данным, но и по человеческим качествам. Теперь мне остается только познакомиться с ним. Но это я уже сделаю как-нибудь в другой свой приезд в Венгрию».

На следующий день мы вернулись в Будапешт.

Уже где-то в середине многолюдного приема в парламенте, затянувшегося до позднего вечера, мой переводчик повел меня знакомить с министром культуры.

Министр Пал Илку был очень любезен, спросил, не нужно ли мне в чем-либо помочь, не хочу ли я еще поездить по стране.

Во время беседы к нам подошел среднего роста пожилой мужчина с бокалом в руке. У незнакомца было отличное настроение; широко улыбаясь, он поздравил министра с праздником.

Пал Илку поблагодарил его, и нас представили друг другу.

Это был… Жигмонд Кишфалуди-Штробль.

Разумеется, я с особым интересом смотрел на скульптора. И не только потому, что и с ним меня судьба свела вот так же случайно. Невзирая на свой весьма почтенный возраст, он выглядел энергичным, сильным человеком. Вылепить грандиозный памятник Освобождения — это дело ведь прежде всего сильного человека, через руки которого должны пройти тонны глины.

С подносом, уставленным бокалами, к нам подошел официант. Мы тоже взяли вина.

Кишфалуди-Штробль провозгласил тост за Ленинград.

Я поблагодарил скульптора за его сердечные слова, высказал восхищение памятником на горе Геллерт, пожелал ему успеха в новой работе.

Мы пригубили вина.

— Новая моя работа — это Шандор Петефи. Поэт! Воин! Образ его давно меня волнует, я уже не впервые обращаюсь к нему. — Кишфалуди-Штробль вдруг взял меня за локоть, проникновенно сказал: — Да, Ленинград, Ленинград!.. А вы знаете, одна из моих старых и тоже любимых работ, «Лучник», находится у вас в Эрмитаже… Придется побывать там — помашите ему рукой.

«Лучник» Кишфалуди-Штробля стоит во дворе Эрмитажа, натянув тетиву лука, и всматривается в невидимую нам цель сквозь ажурные дворцовые ворота.