Глава двадцать пятая. Мы прошли по мощеной дороге и свернули на улицу поуже. Дома там были меньше, чем я представляла, однако чистые и ухоженные, без того мусора, которым были завалены газоны в трущобах Розы. – Уже близко? – спросила я и указала на внушительные деревья близ городской черты. – Я могу подождать там. Может, схожу проверить охрану на границе трущоб. – Нет, ты должна пойти со мной! – возразил Каллум, удивленно взглянув на меня. – По-моему, это плохая мысль. Но я буду рядом. – Нет, идем вместе! Они захотят с тобой познакомиться. – Они ничуть не захотят со мной знакомиться. – Нет, захотят. Ты спасла меня. – Я пойду, но буду держаться сзади, – вздохнула я. – А то напугаю их до смерти. – Ничего подобного. Ты вовсе не страшная, пока не нападаешь на людей. – Напугаю. И ты тоже. – Ну, я-то уж точно не страшный! И близко нет. Дальше спорить я не стала и лишь вздохнула; он улыбнулся. Я искренне надеялась, что он был прав. Оглянувшись, я посмотрела на верхушки домов побольше, которые высились над деревьями. Видны были только крыши, но сам размер уже выдавал достаток. – А там что? – спросила я. – Богачи. – Я думала, вы тут все богачи. Каллум весело зыркнул в мою сторону. После еды цвет кожи у него восстановился, и он почти не отличался от себя прежнего. – Мы живем здесь в основном потому, что недвижимость передается по наследству из поколения в поколение. У моих родителей никогда не было денег. У их родителей – тоже. – Чем они занимаются? – спросила я. Мне казалось, что богатые люди вообще ничего не делают, но если Каллум трудился в поле, то у родителей наверняка была какая-то работа. – Мама – учительница, а папа работает на пищевой фабрике. Правда, маму уволили, когда я заболел, так что не знаю, продолжает ли она преподавать. – Почему? – Из-за риска инфекции, – объяснил Каллум. – Она подцепила от меня какой-то ослабленный штамм КДХ, а здесь боятся заразить детей. – Может, ее взяли обратно, когда поправилась. За каждым домиком виднелись уютные дворики с деревянными изгородями, и, проходя мимо, я заметила растущие там деревья и цветы. Здешняя атмосфера была бодрее во всех отношениях. Мы свернули за угол, и Каллум вдруг резко остановился, скривившись от горя. Я проследила за его взглядом и увидела небольшой белый дом с синими ставнями. К передней двери вела мощенная камнем дорожка; маленькие окна, выходившие на улицу, придавали ему странное очарование. Но перед входом стоял деревянный щит с черной надписью крупными буквами: «Карантин до 24 ноября. Торги – 1 декабря». Я быстро глянула на Каллума: – Торги? Это значит, что… – Они лишились его, – подхватил он убитым голосом. – Но как? – Они были по уши в долгах. Потратили все, что накопили, пытаясь меня спасти, и наверняка… – Он сглотнул, и я взяла его за руку. – У них были друзья? – Да, но никто бы их не пустил – мало места. И они не взяли бы три лишних рта, когда у всех дела стали хуже некуда. – Ну и куда же они пошли? – спросила я. – Не знаю. Скорее всего, туда. – Он посмотрел на восток, в сторону трущоб. – Там КРВЧ селит бездомных. Здесь подобного не потерпят. Из дома, отстоявшего на квартал, вышел человек. Он хлопнул сетчатой дверью и направился в цветник. – Нам нельзя торчать на виду, – сказала я. Каллум продолжал смотреть на трущобы, и меня охватила паника при мысли, что нам придется идти туда. Мне казалось, что у меня будет больше времени. – Давай-ка зайдем. – Я потянула Каллума за руку. – Пересидим там хотя бы до захода солнца. Никто не сунется в карантинный дом. – Можно пойти и в трущобы, не откладывая. – Ночью безопаснее. – Я снова дернула его за руку, и он наконец взглянул на меня. Лицо у него смягчилось. Наверное, заметил мой испуг. – Ладно, давай. Мы поднялись по каменным ступеням к маленькой белой двери. Она была заперта, но Каллум распахнул ее мощным пинком. На первый взгляд дом выглядел больше, чем был на самом деле. Комнаты полупустые, почти без мебели, а вот полы оказались деревянными, блестящими – я никогда таких не видела. В кухне не было стола; в гостиной – лишь старый диван и телевизор. Сложилось впечатление, что здесь побывали воры. В боковое окно лился солнечный свет, отражавшийся от полов и танцевавший на голых кремовых стенах. Что бы на них ни висело раньше, оно пропало, остались лишь дырочки от гвоздей. – Наверное, им разрешили взять фотографии, – сказал Каллум, проходя дальше по коридору. – И мебель? – Нет, это все, что у нас было. Я смущенно отвела глаза, хотя имущества у его родителей было намного больше, чем у моих за всю их жизнь. – Идем, – позвал он. Ступая по серому ковролину, я последовала за ним в тусклый коридор. Каллум быстро заглянул в первую дверь слева – пустая каморка с несколькими плакатами, на которых изображались герои комиксов. Во вторую дверь он вошел. Это была его комната. Казалось, ее не трогали со дня его смерти: постель не убрана, по столу разбросаны бумаги и книги; на книжной полке фотографии и электроника неизвестного мне назначения. Деревянная мебель была старой и обшарпанной, но в комнате царил уют. Стеганое синее одеяло на краю постели выглядело лучше, чем мое тонкое покрывальце в КРВЧ, а солнечные лучи, струившиеся сквозь прозрачные белые занавески, делали комнату просторной и теплой. – Надо было продать все это или отдать Дэвиду, – молвил Каллум, проведя пальцами по своему, как я решила, школьному ридеру. В трущобах нас часто учили по старым бумажным книгам, но ридеры я тоже видела. – Нельзя. Когда умираешь и перезагружаешься, все твое имущество становится собственностью КРВЧ. Они называли это платой за безопасность. – Ах вот оно что. Он сел на свою кровать, включил стоявшее на ночном столике радио. Комната наполнилась звуками скрипки и мужским голосом. – Я скучаю по музыке, – понуро признался Каллум. – Я тоже скучала – на первых порах. – Зря я позволил им оплачивать лечение, – сказал он, растирая руками лицо. – Я же знал процент выживаемости и понимал, что в конечном счете это бессмысленно. Я просто ужасно боялся стать рибутом. Настолько, что меня стошнило в изоляторе. – Он поднял взгляд и улыбнулся. – Пока не увидел тебя. Помню, как лежал на полу, пялился на тебя и думал: «Не все еще пропало, если здесь такие клевые девчонки». Я отвернулась, пряча улыбку; к лицу прихлынул жар. Кровать скрипнула: он встал и поцеловал меня в макушку. – Пойду проверю, работает ли водопровод. Может, примем душ. – На пороге он ухмыльнулся: – Порознь, разумеется. Я вся запылала, и это ощущение ничуть не уменьшилось к его возвращению. Он открыл шкаф и вынул оттуда полотенце, черные хлопчатобумажные штаны и зеленую футболку. – Работает, – сообщил он, протянув мне одежду. – Шмотки будут великоваты, но ты, наверное, хочешь переодеться. – Спасибо. – Соседняя дверь. Белокафельная ванная сияла чистотой. Я успела забыть, что такое отдельная ванная. Раздевшись, я осторожно шагнула под душ. Вода была теплой и приятной; у водостока она бурлила уже красной. Я вся была в крови из-за многочисленных огнестрельных ран. Из душа я вышла чистой и гладкой; единственным изъяном была изуродованная грудь. Натянула на себя одежду Каллума, расчесала волосы. Потом собрала свою одежду и бросила в угол его комнаты. Он перестилал постель; светло-серое белье было таким мягким на вид, что мне сразу захотелось забраться под одеяло. – Я подумал, что тебе захочется поспать, – сказал Каллум, надевая последнюю наволочку. – Ложись запросто, а я пойду в душ. Я кивнула, но когда он вышел, села за его стол. Взяв электронную рамку, я нажала на кнопку и вывела на экран первый снимок. Это был Каллум. Типа. У Каллума-человека были пышные всклокоченные волосы и светло-карие глаза, на лице застыла непринужденная улыбка. Он обнимал какого-то паренька, но я могла смотреть только на него. На его нечистую кожу и дурацкую улыбку; на невинность, которой он буквально лучился. Прежде его кожа была темнее. Рибуты выглядели более бледными – знак прикосновения смерти, – но я редко это замечала. В людях горел некий свет, и лишь кончина могла потушить его. Я надавила на кнопку и пролистала десятки фотографий Каллума с друзьями. Узнать его было почти невозможно. Каллум подошел сзади, я подняла голову и испытала чуть ли не облегчение оттого, что он был таким, каким я его узнала. Лицо, суровое и волевое, не имело ничего общего с мальчишкой на фото. Взгляд его темных глаз рыскал по комнате – очевидно, теперь уже инстинктивно, в поисках съестного. Он заглянул через мое плечо, нахмурился и потянулся за рамкой. – Я больше не похож на себя, – сказал он. – Да, не похож. – Я не думал, что так изменился. Прошло всего несколько недель. – Изменился. – Я тронула его пальцы. – Таким ты мне нравишься больше. Он перевел взгляд со снимка на меня, потом на стену. Я обернулась: он смотрел на наши отражения в зеркале. – Я больше не выгляжу как человек, – продолжил Каллум. – Да. Не выглядишь. Он грустно посмотрел на снимок. – Когда я очнулся после смерти, то решил, что в основном остался прежним. – Ну, в каком-то смысле это так, – признала я, забрав у него фоторамку. – Твои человеческие воспоминания начинают исчезать. Особенно о том, что не хочется помнить. Он поднял бровь: – А ты разбираешься. Я пожала плечами, и он поставил рамку на стол, взял меня за руку и поднял со стула. – Потанцуем? – Он обнял меня, не дав ответить. – Теперь у нас есть музыка. И мне не нужно тебя бить, когда закончим. – Не нужно. Но если я вконец оттопчу тебе ноги, то можешь не жалеть. – Этот ход я пропущу, но спасибо. Он закружил меня раз, другой, третий, пока я со смехом не уткнулась ему в грудь. Я встала на цыпочки, чтобы поцеловать его, он подхватил меня, поднял в воздух и держал, пока я не обвила ноги вокруг его талии. – Другое дело, – произнес он, коснувшись своими губами моих. Я закрыла глаза и позволила себе раствориться в поцелуе. Мне нравилось, что можно не беспокоиться ни о внезапном нападении, ни о прохожих. Нравилось ни о чем не думать, чувствуя вкус его губ и тепло его рук. – Это не танец, – заметила я наконец с улыбкой. – Он самый, что ни на есть, – возразил Каллум, медленно кружа меня по комнате. – И мой любимый, между прочим. – Мой тоже. – Я уткнулась в него лбом, вздрагивая от счастья. Когда песня кончилась, он сел на кровать, взяв меня на колени, запустил пальцы в мои мокрые волосы и поцеловал в шею. Мне захотелось просунуть руки ему под рубашку и кончиками пальцев прикоснуться к его теплой спине, но я не решилась, мгновенно прикинув, сколько людей или камер за нами следят. Но их не было. Мы были одни. Поэтому я сделала как хотела, закрыла глаза и сосредоточилась только на нем. На нашем дыхании, слившемся воедино. Его руках, плотно сомкнувшихся на моей талии. Моих губах на его щеке. Моем взгляде, искавшем его глаза, и моей улыбке при виде вспыхнувшего в них желания. Его пальцах, касавшихся моей спины; прохлады, обдавшей кожу, когда он чуть приподнял мою футболку. Я обмерла, а затем отскочила так быстро, что чуть не сверзилась с кровати. Без его тепла мне сразу стало плохо, но я настолько испугалась, что не могла даже взглянуть на Каллума. Предлагая переждать в доме, я совсем не подумала о постели. Я не учла, что мы будем одни. Я не сообразила, во что могут вылиться эти два обстоятельства, если их объединить. – Извини, – сказал Каллум тихо и чуть смущенно. – Ты не хочешь? Но я лишь неуверенно хмыкнула. Что я могла сказать? Я никогда не думала о том, хотелось ли мне секса вообще. И уж точно не предполагала, что кому-то захочется секса со мной. – Я… гм… никогда… – Подняв наконец глаза, я увидела на его лице искреннее изумление. – Ты прикалываешься, – заявил он. – Пробыла там пять лет, и ни разу не было? – Конечно нет. Никто не хотел ко мне прикасаться. До тебя меня даже не целовали. Он склонил голову набок, озадаченно рассматривая меня: – Это же нелепо, Рен. – Но это правда. Он придвинулся и коснулся меня коленом. – Ты просто не хотела, вот тебя и не трогали. Возможно, он был прав. Я прижала ладони к бедрам, но руки так дрожали, что я поспешно сцепила кисти. – Впрочем, я тоже не удосужился, – сказал Каллум. Я испытала внезапное облегчение. – Серьезно? Секс – первое, чем обычно занимаются новички. – По-моему, все сразу решили, что я с тобой, и стали держаться подальше. – Он встретился со мной глазами и улыбнулся. – Так и было. И есть. – Он подался вперед и тронул мои губы своими. – Я твой. Я почувствовала, как в животе растеклась странная тяжесть. Мне было и весело, и жутко, и жарко; хотелось обнять его и больше не отпускать. Я сплела наши пальцы. На этот раз дрожала только я, он был спокоен. – Мо… можно и заняться, – проговорила я сбивчиво. – Но нам придется оставить футболку. Каллум покосился на нее: – Почему? – Там кошмар. Пусть лучше будет на мне. – Кошмар? – повторил он недоуменно. Я промолчала, и на его лице проступило понимание. – Ох. Так это туда тебе выстрелили? – Да. – Рен, мне наплевать на шрам. – Он уродливый. И там не один. – В тебя выстрелили не один раз? – Да. Трижды. – Тебе же было двенадцать! Кому это понадобилось? – Не знаю, – тихо и напряженно ответила я. – Ничего не помню. – Вообще ничего? В мозгу разнесся крик – мой собственный крик, который превратил бы меня в лгунью, ответь я «нет». – Кое-что помню, – признала я. – По-моему, это был мужчина. Мы жили в меблированных комнатах; он вошел и начал орать на моих родителей. Не помню, в чем было дело, но вроде из-за наркотиков. А они, как обычно, были под сильным кайфом. – Нахлынули образы, и я нахмурилась. – Мама увела меня в спальню, и я решила, что мы попробуем выбраться из окна. Помню, как я смотрела на траву и думала, что до нее очень далеко. Потом я услышала выстрелы и закричала, а мама зажала мне рот, и… «Ты хочешь нас убить?». Я сглотнула, когда в голове прозвучал мамин голос. – Это все, что я помню, честное слово. Каллум глубоко и прерывисто вздохнул. – Прости. – Он выражал ужас всем своим существом. – За то, что спросил? – уточнила я со смешком. – Конечно нет. – Короче, мы можем заняться тем, чего ты хочешь, но ее я не сниму, – заявила я, скрестив на груди руки. Каллум рассмеялся и попытался умолкнуть при виде моего недоумения, но вырвался новый смешок, и он покачал головой. – Нет, – сказал он, заведя мне за ухо прядь и поцеловав в щеку. – Подождем, пока ты не расщедришься на что-то большее, чем «можем заняться тем, чего ты хочешь». – Он снова прыснул. Я залилась краской и уставилась в пол. – Ох. Я не хотела, это не было… – Ерунда. – Он прикоснулся губами к моему лбу и соскользнул с постели. – Для протокола: я и не рассчитывал. Мне захотелось провалиться сквозь землю. Растаять и превратиться из рибута в густую кровавую кашу. – Я могу спать в родительской комнате, – сообщил Каллум. Я быстро схватила его за руку: – Нет, ты ведь останешься? Я все еще хотела с ним близости, пусть даже не той. – Конечно. – Он был доволен моим вопросом; я прочла это по глазам, когда он улегся в постель. Я скользнула к нему и стала придвигаться ближе, пока он не заключил меня в объятия. Я уткнулась в его грудь; он съехал ниже и коснулся губами моего уха. – Когда у нас будет секс, то весь этот бред насчет «сниму – не сниму» пойдет побоку. – Но… – Нет уж, извини. Мне наплевать на шрамы, и тебя они тоже не должны волновать. Всё или ничего. – Тогда, возможно, ты ни с чем и останешься. – Я тебя умоляю! Ты долго не продержишься. Я рассмеялась и приподняла голову, чтобы поцеловать его. Каллум крепче прижал меня к груди, наши губы встретились, и я на секунду подумала, что он мог быть прав.