Глава девятая. Сгорбившись, Двадцать два ковырялся ложкой в овсянке. Он подпер голову рукой, закрыл глаза и чуть ли не улегся на стол. Мы с Эвер сидели напротив, и она, заметив его угрюмое выражение, с тревогой посмотрела на меня. Сегодня она выглядела немного лучше. Ночью никто не рычал. Я заснула и ни разу не просыпалась. – Ты в порядке? – спросила у него Эвер. Лучше бы не спрашивала. Он явно не был в порядке, как и большинство салаг после первого задания. – Бессмысленно, – промямлил он. – О чем ты? – спросила Эвер. Двадцать два взглянул на меня: – Ты зря теряешь со мной время. Надо было брать номер Сто двадцать один. Я никогда не научусь. Эвер озабоченно сдвинула брови и смотрела то на меня, то него. – Все образуется, – сказала она. Соврала, конечно. Двадцать два тоже уловил ложь. Он нахмурился и отвернулся с суровым гневом в темных глазах. – Тот тип выстрелил в тебя четыре раза, – сказал он. – А ты и глазом не моргнула, как будто все это не с тобой происходит. – В меня много стреляли. Привыкаешь, – ответила я. – Это ты привыкаешь. А я не могу. – Тренер изрешетил ее, – негромко проговорила Эвер, и я застыла. – Она тоже боялась, поэтому они с охранниками палили в нее, пока страх не прошел. Это была правда, но я рассердилась на Эвер за болтливость. Поначалу пули парализовали меня, напоминая о моей человеческой смерти, и тренер счел это неприемлемым. Он попросил охрану стрелять в меня, пока во мне не выработается равнодушие. Двадцать два немного смягчился и повернул ко мне голову. – А кто был твой тренер? – спросил он, вкладывая отвращение в каждое слово. Это он зря. Единственной причиной, по которой я выжила, было то, что мною занимался хороший тренер. – Сто пятьдесят семь. Он умер на местности несколько месяцев назад. Во всяком случае, так сказал мне Леб. Моему тренеру было почти двадцать лет. – Просто позор, что я не остановил того молодчика, – пробормотал Двадцать два, скрестив на груди руки. – Все дело в том, что ей это пошло на благо, – объяснила Эвер, не обращая внимания на мое недовольство. – Пойдет и тебе. – Не надо мне этого блага. Я вообще не хочу этим заниматься. – Надувшийся, со скрещенными руками, он напоминал капризного трехлетку. Это было почти умилительно. – У тебя нет выбора, – сказала я. – Значит, должен появиться. Я ни в чем не виноват. Я не просил о смерти и воскрешении из мертвых. Я оглядела помещение в надежде, что люди не слышали. За такие речи рибутов списывали. – Возьми себя в руки! – понизила я голос. – Труднее всего бывает в самом начале. Ты приспособишься. – Нет, не приспособлюсь. Я не хочу превращаться в какого-то монстра, которому нравится охотиться на людей. И с этими словами он сделал жест в мою сторону. Мне будто нож вонзили в сердце. Я моргнула, не зная, как понимать эту боль. Его упрек зазвенел у меня в ушах, и мне вдруг стало трудно дышать. «В какого-то монстра, которому нравится охотиться на людей». Его слова задели меня; я совсем не хотела, чтобы он думал обо мне так. С каких это пор меня стало волновать отношение салаг? – Ну так проваливай! Резкий ледяной голос Эвер заставил меня вскинуть глаза. Она гневно смотрела на Двадцать два, сжимая вилку, как будто подумывала использовать ее в качестве оружия. Он взял поднос и встал. Я украдкой глянула на него и увидела на его лице полнейшую растерянность и удивление. Чем они были вызваны, я поняла плохо. Он открыл рот, посмотрел на Эвер и отчего-то передумал говорить. Потом повернулся и, ступая очень неуверенно, ушел. Эвер выдохнула и ослабила хватку на вилке. – Это же чушь. Ты ведь понимаешь? Полнейший бред. – Что именно? – Мне все еще было не продохнуть. Его обидные слова продолжали звучать в голове. – Ты не монстр, которому нравится охотиться на людей. Я нахмурилась. Такое обвинение казалось справедливым. Парня можно было понять. – Рен, ау! Она заглянула мне в лицо и накрыла ладонью мою руку: – Он не прав. Проехали? Кивнув, я высвободила руку. У Эвер была теплая кожа – намного теплее моей, и от этого стеснение в груди только усилилось. – Я все еще не верю, что ты выбрала Каллума, – произнесла она, принимаясь за овсянку. – Пожалуй, с ним будет нелегко, – отозвалась я. – Но ты всегда берешь большие номера, – напомнила она. – Ты всегда и во всем поступаешь одинаково. Я подняла глаза и натолкнулась на ее испытующий взгляд. Так она смотрела во время беседы в душевой. Она не знала, как меня понимать. – Он попросил его взять. – И все? Он попросил, а ты и взяла? – Я была ему нужнее. Ее брови поползли вверх, и Эвер медленно расплылась в улыбке: – Это верно. – Она положила в рот ломтик бекона. – Вдобавок он очень клевый, когда не нудит. – Он… – Я не знала, как продолжить. Сказать «нет» я не могла. Это было не так. То, что он клевый, видели все. Любой оценил бы эти глаза и улыбку. Я почувствовала, как вспыхнуло лицо. Неужто покраснела? Меня ни разу не посещали подобные мысли о мальчишках. У Эвер отвисла челюсть. Она пошутила насчет «клевого» и уж никак не ждала, что я соглашусь. Прикрываясь ладонью, она покатилась со смеху. Я пожала плечами, смущенная тем, что выдала себя. Тем, что вообще испытывала подобные чувства. Но это очень понравилось Эвер. Она обрадовалась, чего не случалось уже несколько дней, и я улыбнулась ей в ответ. – Поплыла, – поддразнила она чуть слышно. Когда я вошла в спортзал, то увидела, что Двадцать два одиноко стоит в углу, спиной к другим тренерам и салагам. На лице у него застыло все то же печальное выражение. Неожиданно меня пронзила вспышка ярости. При виде него сердце вдруг отозвалось странным тревожным стуком, я почувствовала, как от гнева тело сотрясает дрожь. Да какое право он имеет горевать, ведь это меня он назвал монстром! Мне захотелось встряхнуть его и крикнуть, что не ему меня судить. Я испытала желание бить его по лицу, пока он не возьмет свои слова назад. Когда я подошла, он поднял глаза, выражение лица чуть смягчилось. – Рен, я… – Заткнись и становись в стойку. Он не принял стойку. Он словно прирос к своему месту и потянулся ко мне рукой. Я быстро шагнула назад. – Прости, я не хотел… – Подними руки! – взревела я так, что он подпрыгнул. Мне не понравилась его робкая улыбочка. Руки он тоже не поднял, и тогда я с силой врезала ему по лицу. Он пошатнулся и упал на задницу. – Вставай и подними руки, – сказала я коротко. – Блокируй следующий удар. Он опешил, из носа потекла кровь, однако встал и прикрылся руками. Я умышленно нанесла ему три удара, которых он не мог отразить. Быстро, стремительно, гневно. В груди горело, такого со мной никогда не было. Горло ломило от разраставшегося комка. Он грохнулся на мат в десятый раз, лицо превратилось в неузнаваемое кровавое месиво. Теперь он не встал. Он сдулся и тяжело дышал. – Ты прав, – сказала я. – Надо было брать номер Сто двадцать один. Но я приписана к тебе, а потому предлагаю прекратить ныть и взять себя в руки. Выбора больше нет, богатый мальчишечка. Осталось то, что есть, навсегда. Привыкай. Я повернулась и под взглядами всех тренеров и салаг пулей вылетела из спортзала. – Молодчина, Сто семьдесят восемь, – кивнул мне охранник. Мне стало тошно. За пять лет работы в КРВЧ я много раз слышала эти слова, но сегодня не испытала ни гордости, ни удовлетворения. Я бросилась в душевую и направилась к раковине. Неуклюже повернув кран, я испачкала его кровью Каллума Двадцать два. Вода, омывшая мои пальцы, покраснела; я сжала губы и отвернулась. Меня никогда не мутило от вида крови, но сейчас все изменилось. Его окровавленное лицо никак не выходило у меня из головы. Я вымыла руки четыре раза. Закончив, посмотрелась в зеркало. Не помню, когда я делала это в последний раз. Наверное, много лет назад. Чем моложе был рибут, тем быстрее угасали человеческие воспоминания. Я помнила целые периоды из своей жизни до двенадцати лет, но детали смазались. Однако я не забыла своих глаз. Я считала их такими же светло-голубыми, какими они были до смерти. В зеркале отразилось иное. Синева была яркой, жгучей, неестественной. Нечеловеческой. Я думала, что мои глаза будут страшнее. Холодными и бесстрастными. Но они были… красивыми? Показалось странным размышлять о себе в таких выражениях. Однако глаза были большими и печальными, а насыщенный синий цвет смотрелся и правда неплохо. На первый взгляд – ничего ужасного. Меня можно было даже назвать симпатичной. Я была невысокой – ниже многих тринадцати– и четырнадцатилетних салаг. «Хвост» распушился щеткой белокурых волос – я обрезала их сама чуть выше плеч. Я была не такой страшной, как воображала. Если честно, то и вообще не страшной. И уж точно ничем не напоминала монстра, которому нравится охотиться на людей.