Глава четвертая. Рано утром Мэнни привел салаг в спортзал, где должен был состояться отбор. Они двигались за ним ровным строем, со скованными страхом и усталостью лицами. Следом вошли несколько врачей в белых халатах. Тесты и рентгенологические исследования должны были продолжиться и в этот день и еще больше вымотать новичков. Я вспомнила, как сама мчалась по беговой дорожке с крутым подъемом, увешанная всевозможными хитроумными устройствами. Врачи наращивали скорость, пока я не рухнула. Позади тренеров столпились группы рибутов; всем было любопытно взглянуть, кому из новичков какой наставник достанется. Эвер стояла в углу слева в окружении нескольких унтер-шестидесятых. Привалившись к стене, она внимательно рассматривала новичков. Я повернулась и сразу заметила Двадцать два. Он смотрел на Лисси, но, перехватив мой взгляд, улыбнулся и шевельнул губами. «Пожалуйста», – проговорил он беззвучно. Умолять меня было напрасным трудом. Живые мишени занимались этим регулярно. «Пожалуйста, не забирай меня». Или: «Пожалуйста, не трогай меня». Или: «Пожалуйста, не убивай меня». Всё без толку. Но эта улыбка… я еле сдержалась, чтобы не улыбнуться самой. Нет. Дикость какая! Я не позволю этому не в меру улыбчивому чудику спровоцировать меня на какую-нибудь глупость. Я была лучшим тренером и брала только лучших новичков. «А может, они становятся лучшими благодаря тебе». Эта мысль не покидала меня с прошлого вечера. Дверь распахнулась, и в зал вошел офицер Майер, начальник пяти филиалов КРВЧ. Все сразу затихли. Он остановился возле медиков и сцепил руки на выпиравшем животе. Большую часть времени офицер Майер проводил в Розе, самом крупном комплексе из пяти, и часто приходил взглянуть на салаг. На протяжении всей шестинедельной обработки он наблюдал за ними, чтобы выделить годных и отсеять ненадежных. – Сто семьдесят восемь, – произнес Мэнни. Я посмотрела на него, и он кивнул в ответ. Мэнни уже знал, что я его выберу. Ему сказали другие рибуты. Я перевела взгляд на Двадцать два. Сколько он протянет у Лисси? Через пару недель они отправятся на задание, а с послужным списком Лисси он проживет не больше двух месяцев. Двадцать два не отвел своих темных глаз. Мало кто отваживался на это. Люди предпочитали вообще не смотреть на меня, а рибуты либо боялись, либо ощущали мое превосходство. Да еще эта улыбка. Такая неуместная. Никто из салаг не улыбался, все они стояли с затравленным видом и представляли жалкое зрелище. Он и впрямь был диковинным созданием. – Сто семьдесят восемь? – повторил Мэнни, выжидающе глядя на меня. – Двадцать два. Это вырвалось у меня прежде, чем я успела передумать. А улыбка на его лице стала еще шире. Тренеры удивленно посмотрели на салаг. Настроение Лисси заметно улучшилось. – Двадцать два? – переспросил Мэнни. – Каллум? – Да, – подтвердила я и украдкой взглянула на офицера Майера, который потирал подбородок и кривил рот в гримасе, граничившей с разочарованием. Я ждала его отповеди и была готова к приказу взять другой номер, но Майер промолчал. – Хорошо, – произнес Мэнни. – Сто пятьдесят? Хьюго открыл рот, потом захлопнул, нахмурился и повернулся ко мне: – Ты уверена? Двадцать два рассмеялся, и Мэнни жестом приказал ему заткнуться. «Нет». – Да, – ответила я. – Я… тогда Сто двадцать один, – сказал Хьюго, глядя на меня так, будто ждал возражений. Я не возразила. Просто стояла и смотрела, как другие тренеры забирали своих новичков и отваливали, чтобы обсудить процесс обучения. Оцепенев от собственного решения, я дождалась номера Двадцать два, который неспешно подошел ко мне, держа руки в карманах черных брюк. – Значит, я тебе все-таки нравлюсь, – изрек он. Я нахмурилась. Что тут скажешь? Да, он был необычен. Да, он был мне интересен. Но чтоб нравиться? Это чересчур. – Или нет, – рассмеялся он. – Я обдумала твои слова. О том, почему я не тренирую низкие номера. – А-а, значит, я ни при чем. Он улыбнулся, и мне показалось, что он не поверил ни слову. Мне стало не по себе, я неловко переступила с ноги на ногу. Появилась какая-то нервозность, а я никогда не нервничала. – Ты хорошо бегаешь? – спросила я. – Вряд ли. Я вздохнула: – Встречаемся каждое утро в семь на крытой беговой дорожке. – Лады. – Постарайся не кричать, когда я буду ломать тебе кости. Меня это бесит. Плакать можно, это ничего. Он просто-таки покатился со смеху. Я не поняла над чем. В моих словах не было ничего смешного. – Усек, – сказал он, тщетно пытаясь сдержать улыбку. – Кричать нельзя, плакать можно. – Ты когда-нибудь держал в руках оружие? – Нет. – Особые навыки есть? – В технике неплохо разбираюсь. – В технике? – с недоумением повторила я. – Где ты видел в трущобах компьютеры? – Я не из трущоб. – Произнося это, он понизил голос. Я моргнула. – Ты из рико?.. – Никто так не выражается, – усмехнулся он. – Просто Остин. Да, никто так не выражался – никто из рико. А снаружи, в трущобах, мы пользовались испанским словом, которое переводилось как «богачи» и относилось к зажиточным городским районам. Я быстро оглядела спортзал. Из рико было несколько рибутов, но они явно находились в меньшинстве. Я ни разу не обучала таких. Мой последний стажер, Мария Сто тридцать пять, выросла на улицах Ричардса, и это ее закалило. Из трущоб выходили лучшие, сильнейшие рибуты. Двадцать два оказался с двойным изъяном. Я уже сомневалась, что выбрала бы его, если б знала о его происхождении. – Как ты умер? – спросила я. – КДХ. – Я думала, что в богатых районах уже ликвидировали вирус КДХ. – Почти. Я просто один из немногих счастливчиков. Я поморщилась. Умирать от КДХ было паршиво. Вирус получил свое имя от названия города, где находился первичный очаг эпидемии – Килл-Девил-Хиллз, что в Северной Каролине. Это был мутировавший штамм респираторного вируса, который часто встречается у детей. За несколько дней он уничтожил большую часть человечества. – Меня отвезли в больницу в трущобах, потому что не могли позволить себе лекарства, – продолжил он. – Идиотизм какой-то. Всем было известно, что КДХ процветал в трущобах. Там никто не вылечивался. – Ну да, они были в отчаянии. И не понимали… – Что посылают тебя либо на смерть, либо на отбор. – Да. А ты как умерла? – спросил он. – Меня застрелили, – ответила я. – Еще что умеешь? – Пожалуй, ничего. Погоди! Сколько тебе было лет, когда ты умерла? – Двенадцать. Не обо мне речь. – Кому понадобилось стрелять в двенадцатилетнего ребенка? – удивился он с невинностью человека, который провел всю жизнь за прочными стенами, где не случалось ничего плохого. – Не обо мне речь, – повторила я. Да и какой смысл вдаваться в детали? Как объяснить жизнь в грязной лачуге с родителями-наркоманами, которые вечно орали и били меня, будучи на ломах? Богатому сынку не понять. – Новенькие, ко мне! – крикнул Мэнни, созывая салаг к дверям спортзала. – Мы еще не начинаем? – спросил Двадцать два. – Нет, с тобой еще проведут тесты, – сказала я, показав на медиков. – Приступим завтра. Он со вздохом провел рукой по лицу: – Что, серьезно? Еще тесты? – Да. Он посмотрел на остальных салаг, уже присоединившихся к Мэнни. – Ладно. Тогда до завтра. – Двадцать два! – заорал Мэнни. – Шевелись! Я махнула ему, чтобы шел. Он пробежал через зал и скрылся в дверях. Когда салаги вышли, все тренеры как один уставились на меня. Хьюго и Лисси подошли ближе, выражение лиц у обоих было совершенно одинаковое. – Что с тобой стряслось? – удивленно спросила Лисси, уперев руки в бока и сдвинув брови. – Он что, какой-то особенный? – осведомился Хьюго. Лисси закатила глаза: – Ага. Он и вправду особенный, Хьюго. Я пожала плечами: – Может быть, я сделаю его лучше. – Не надейся, – буркнула Лисси и с гордо поднятой головой пошла прочь. Хью наградил меня еще одним ошеломленным взглядом и последовал за ней. Когда я повернулась, чтобы тоже уйти, я встретилась взглядом с Эвер. Она улыбнулась, склонив голову набок, а потом кивнула, словно говоря: «Ты молодец».