3. Научный доклад.

В своем докладе, подробно изложенном в письме (я захватил его с собой, чтобы, так сказать, проверить сведения на месте, прежде чем обсуждать доклад с автором, который вскоре к нам присоединится), Амедео соглашается, хотя и с незначительными оговорками, с мнением фуртвангенцев, согласно которому исток Дуная совпадает с истоком Брега, а значит, Брег и есть истинный Дунай, а расположенный ближе к Черному морю Бригах — его приток. Доклад Амедео представляет собой выразительное, проникнутое печалью послание, сочетающее научную строгость с гуманистическим изяществом: в нем узнаваема рука не только автора исследований о падении и движении горных пород, ставших краеугольными камнями седиментологии, но и более сдержанного и уклончивого автора менее известных сочинений, вроде «Похвалы рассеянности», а также дотошных, трепетных переводов стихов немецких романтиков.

Из доклада понятно, что внимание автора прежде всего привлек Gasthaus — трактир с обшитой деревом покатой крышей, стоящий у истока Брега. В докладе вообще часто упоминаются трактиры, а сам доклад представляет собой настоящий отчет об экспедиции, подобной экспедициям по поиску истоков Нила, с подробнейшим описанием всех этапов пути и остановок: трактиры с каменными гномами в саду, зеленые изгороди, старые пианолы, ведущие на чердак деревянные лестницы. Между строк доклада, написанного внешне любезным и внушающим доверие человеком, читается скрытая попытка бегства: ищущий убежища автор явно попал в порочный круг, стремится отыскать место, где можно исчезнуть и стать никем. Описанные трактиры — уютные заведения, там приятно пропустить стаканчик и потрепаться с друзьями, однако в темноватых углах горницы, Stube, и в комнатах со скошенным потолком автору видится нечто иное, некая антитеза, — хижина ведьмы в лесу, знакомая по детским книжкам, где нас никому никогда не отыскать. Кажется, будто в отличие от Тристрама Шенди, боявшегося так и не найти себя, автор доклада жаждет потеряться и дает самому себе указания, уводящие с верного пути.

Амедео добрался до истоков Фуртвангена и остановился там осмотреть Музей часов: часа два он бродил между тысячами циферблатов разнообразной формы и размера, между сцепившимися друг с другом колесиками, стрелками, автоматами и фортепиано, которые приводит в действие бег времени, и, как особенно подчеркивает Амедео, он разгуливал в «чаще маятников». Читая письмо Амедео, понимаешь, что окружавшее его со всех сторон изохронное движение воспринималось им как тайный ритм жизни, автоматический отсчет чистого, пустого времени. В его письме само существование представляется как замкнутое движение, постоянно возвращающееся к началу, словно между двумя крайними точками колебания маятника, в которые тот постоянно возвращается, нет ничего, кроме абстрактного колебания и силы тяготения, сила эта тянет вниз — в самом конце, когда безжалостное время завершит свою работу, тело окончательно достигнет состояния покоя. Кривая жизни автора доклада соприкасается с прямой реальности, но лишь в одной точке, и в этой точке пересечения ему больно, как бывает больно, когда два сблизившихся позвонка зажимают седалищный нерв — хочется надеть корсет или попросить кого-то раздвинуть позвонки и избавить тебя от мучений.

Судя по всему, короткая экскурсия к истокам реки внесла разнообразие, которое помогло избавиться от скуки, стала хитрым маневром: совершив чудесную прогулку под открытым небом, автор доклада сумел пройти мимо собственных затянутых тиной глубин. Чтобы оторвать взгляд от своего бездонного колодца, нет ничего лучше, как взглянуть на других, попытаться увидеть их суть, заинтересоваться реальностью и природой вещей.

Как получается, что нечто возникает на горизонте реального мира и разума? Эта книга — синяя, эта пепельница — подарок на Рождество, — пишет Паоло Боцци в изданном в 1969 году труде «Единство, идентичность, случайность», при этом Боцци подчеркивает различие между двумя предикатами, между визуальными свойствами синего, попадающими в головной мозг благодаря электромагнитным колебаниям и импульсам зрительного нерва, и тем, что перед нами подарок на Рождество, существующий лишь в представлении того, кто его получил, и не существующий для ничего не ведающего наблюдателя, который входит в этот миг в комнату.

Итак, бьющий из земли доктора Эрлайна ручей — действительно исток Дуная, или мы думаем (считаем, предполагаем, допускаем), что это исток Дуная? Очевидно, Амедео решил вернуться к восприятию вещей как они есть, к тому, как они изначально отражаются в нашем сознании. Он отправился из Фуртвангена с намерением описать истоки Дуная такими, какими они доступны наблюдению, запечатлеть их чистую форму, их суть, отложив в сторону и выведя за скобки всякую заранее сформулированную теорию.

Поначалу доклад Амедео кажется серьезным и убедительным. Вода Брега появляется из земли в небольшой впадине на склоне холма, который возвышается над источником на несколько десятков метров. Амедео решил пойти вверх по склону и вместе с Маддаленой и Марией Джудиттой вскоре обнаружил, что у него промокли ботинки, носки и брюки. Луговая трава, мокрая от воды, почва пропитана влагой, пронизана множеством мелких ручейков. Сестры бродят по лугу и мочат ноги с куда большей грацией, чем Амедео, очарование которого во многом обусловлено крупным, вселяющим уверенность телосложением, как у Пьера Безухова. Впрочем, его перо не уступает в грации сестрам, оно легко и точно описывает такие подробности, как порхающую над цветами бабочку, запечатлевает воздушную чистоту дня. Права феноменология: лишь видимый облик вещей хорош и правдив, поверхность мира куда реальнее его студенистых, скрытых от взора глубин. Блаженный Августин был отчасти не прав, когда призывал людей не выходить за собственные пределы: тот, кто постоянно находится внутри себя, начинает гадать и теряться, воскуряет фимиам какому-нибудь дымному идолу, появившемуся из мусора его собственного страха, пустому и навязчивому, как кошмары, которые прогоняет вечерняя молитва.

На страницах, написанных на спускающемся вниз лугу, наш седиментолог обретает широкое дыхание, классическую многозначительность сочинителя эпоса, видящего в деталях присутствие всеобщего закона и приводящего эти детали к гармоничному единству. Науки помогают не терять голову, двигаться вперед и убеждаться, что вообще-то мир прекрасен, а его части прочно связаны между собой; человек с основательным научным образованием в конце концов почувствует себя в своей тарелке даже среди предметов, которые постоянно изменяются, утрачивая идентичность.

Боясь (или стремясь?) принадлежать к таковым, Амедео, как сказано в его докладе, задается вопросом: «Где, выше по течению, находится истинное продолжение реки?» Еще со времен Гераклита образ реки как нельзя лучше подходит для иллюстрации размышлений об идентичности: вспомним знаменитый вопрос о том, возможно ли дважды войти в речные воды. Вспомним знаменитые рассуждения Декарта о куске белого, холодного, твердого воска, который, если поднести его к огню, меняет очертания, величину, плотность и цвет, оставаясь при этом воском. Впервые философ ясно и четко задумался об этом неподалеку от реки, точнее — у Дуная, в Нойбурге, 10 ноября 1619 года, в комнате, которую, благодаря щедрости герцога Баварского, зимой отапливали.

Вода, льющаяся во впадину из источника, очевидно, попадает туда с залитого водой луга, что расстилается несколькими метрами выше; это видно и по фотографии, на которой Маддалена опирается на Марию Джудитту, приподняв изящную мокрую ножку. Земля поглощает бесчисленные мелкие ручейки, очищает их и возвращает нашему взгляду там, где бьет источник, рядом с повешенной доктором Эрлайном табличкой. Тут наш ученый задался вопросом, откуда же берется вода, которой залит луг и которая является Дунаем. Он пошел вверх по течению ручейков, сбегавших к подножью холма, и через несколько десятков метров оказался у старинного дома XVIII века, рядом с которым стоит дровяной сарай, а перед домом находите я «длинный водосток или даже труба, которая пролегает неподалеку от сарая и щедро льет воду в сторону расположенной ниже впадины». «Ничего не поделать, — продолжает Амедео, — вода, спускающаяся по склону во впадину, из которой бьет источник, проистекает из пролегающего выше водосточного желоба. Вода течет только вниз, она не может подниматься по склону или по трубе (или это единственное известное людям место на свете, где не действует самый честный закон классической физики?)».

Если река есть видимая вода, открытая небу и людским взглядам, то водосточный желоб и есть Дунай. До этого места к докладу невозможно придраться. Если ходить по берегам реки в разных местах и в разное время, указывая пальцем на воду и всякий раз повторяя «Дунай» (логик Куайн, которому мы обязаны теорией очевидного определения и повторяющихся попыток доказать очевидное, приводил в качестве примера Каистр), можно установить идентичность Дуная. Вне всякого сомнения Дунай существует, и в этом нет ничего непоследовательного: раз Амедео, пыхтя, карабкается по склону и указывает пальцем (беспрерывно твердя: «Дунай!») на исток Брега, на питающий этот исток луговой ручеек и на питающий ручеек водосточный желоб, то желоб и есть Дунай.

Но кто же питает водосточный желоб, какое затаившееся, невидимое взгляду речное божество? В этом месте все построения Амедео рассыпаются, ибо наш ученый сдается перед неточностью сплетни, пересказывает чужие разговоры. Он сообщает, что Мария Джудитта, раньше других дошагавшая на своих длинных ногах до дома и заглянувшая в окно комнаты первого этажа, расспросила старую угрюмую хозяйку и узнала от нее, что вода попадает в водосточный желоб из раковины, которая постоянно наполняется из крана; кран этот никто не может закрыть, а связан кран «со свинцовой трубой, наверняка такой же старой, как дом, и уходящей неизвестно куда».

Дилетантский характер подобных соображений не требует комментариев. Он напоминает сочинения об истоках Нила, написанные отважным капитаном Джоном Спиком, которые, по мнению его соперника Ричарда Бертона, а также авторитетного и предвзятого члена Королевского географического общества Джеймса Маккуина, опозорили географическую науку. Наш ученый, привыкший проверять все экспериментальным путем, даже не потрудился проверить, существует ли названный кран, о котором он узнал от той, кто, в свою очередь, только что услышала о нем от другого человека; насколько этот человек достоин доверия — лучше и не задумываться. Еще Геродот доверял только тем, кто видел все своими глазами; а не повторял полученные от других сведения. Возможно, Амедео отвлек вопрос, который выкрикнула ему вслед немного отставшая от спутников прекрасная белокожая Маддалена: «А что будет, если кран закроют?» Видимо, картина переживающих засуху Братиславы, Будапешта и Белграда, картина огромного русла пересохшей реки, открывающего взору груды старого барахла и костей, направили мысли Амедео в метафизическое измерение случайности и сослагательного наклонения. Что произойдет там, если что-то случится здесь? Конечно, ничего, но все же…