XIII. В Черном котле.

Для моих научных исследований, очень интересной местностью оказался так называемый Черный котел. Это котловина между реками Сучан и Тудагоу. Здесь находятся громадные залежи бурого угля, над которыми много и мудро поработала природа, исполнив функции инженера и химика.

Бурый уголь относительно недавнего происхождения, совершенно подобен углю, находящемуся повсюду на полуострове Муравьева-Амурского, а следовательно пригоден как топливо. В Сучанской Котловине, сама природа очень искусно создала доступ внутреннего тепла Земли к этим углям, которые ближе к поверхности Земли частично стали полукоксом. Таким образом в Черном котле Россия обладает бурым углем, хорошим как топливо, углем, дающим кокс, а следовательно пригодным для металлургических целей, и наконец, антрацитом, который под влиянием высокой температуры наиболее подвержен изменениям. В этом «котле» природа заложила громадную лабораторию, в которой оказались переработанными миллионы тонн угля.

Сучанские залежи угля составляют значительное богатство Края и имеют громадное промышленное значение, потому что ближайший коксующийся уголь можно получать только с Сахалина, но отсутствие на этом острове портовых сооружений и плохо организованная коммуникация становятся препятствием[18] этому.

Еще одним богатством долины Сучана является необычно урожайная земля — чернозем. Поэтому Петроградское Правительство направило сюда волну миграции, преимущественно из Киевского и Полтавского регионов, так как состав почвы в этих областях приближен к Сучанскому. Крестьяне здесь быстро освоились, развернули большие земледельческие хозяйства и достигли значительного благосостояния, увеличивая его охотой на соболя и на крупного зверя.

Вместе с долиной реки Тудагоу, где в руслах ее малых притоков обнаружено золото, округ Сучана представляет для капиталистов очень привлекательный объект. Впрочем, прежде всего, на него обратили внимание разрозненные банды китайских бродяг, которые добывали здесь золото и занимались охотой.

Близко от этих мест я встретил уже упоминаемую банду хунхузов, которых я вместе с ловким солдатом так бесстыдно ограбил.

В поселении, расположенном недалеко от разработок угля, я познакомился со старым веселым казаком, Кунгутовым. В свободное время я ездил с ним вместе на охоту, которая была прекрасной в плодородной Сучанской долине.

Когда инженеры, руководящие работами на угольном разрезе, узнали, что Кунгутов является моим товарищем по охоте, они рассмеялись и воскликнули:

— Кунгутов? «Пьяный Тигр»! Это хороший охотник и знает наизусть каждый уголок здешней тайги.

Тогда я уже выходил, и таким образом не успел спросить о причине такого странного прозвища, как «Пьяный Тигр».

Вместе с Кунгутовым я совершил несколько охотничьих вылазок на фазанов, а позже на кабанов, это бедствие для кукурузных полей.

На межах пшеничных и бобовых полей, среди зарослей гаоляна, или китайского проса, между кустами бобов сои, на берегах ручейков, заросших ивой и высокой травой, всюду встречали мы стаи фазанов. Мой охотничий пес, очень породистый сеттер-гордон, уже был так измучен и задерган волнующей охотой, что после обеда лежал и не хотел двигаться, скулить и лизать свои лапы, порезанные острой травой. Но когда поднялся и, прихрамывая, пошел за мной, уже в первых кустах забыл о своих страданиях, так как пробудил в нем охотничий пыл сильный запах фазанов, которых его чувствительный нос унюхал издалека.

Случалось так, что пес останавливался перед учуянной птицей в чудесной неподвижной позе, приводившей охотника в восторг, и здесь внезапно и с правой и с левой стороны с хлопотом крыльев и громким криком поднимались другие фазаны. Удивленная легавая ложилась почти на землю и, опасаясь повернуть голову, только щурила умные глаза и морщила лоб, упрямо втягивая дрожащими храпами наполненный запахом птиц воздух. Порой на полном бегу, описывая первый разведывательный круг, пес внезапно замирал на месте в необычной позе и стоял, пока я не приближусь. Когда же я подходил, он медленно поворачивал голову, нервно и громко принюхиваясь, и застывал время от времени на одно мгновение. Это означало, что мой гордон принимает в расчет птиц, которые затаились где-то поблизости в кустах бобов или в густых зарослях очень густой полыни. В таких случаях задавал я взбучку невинным фазанам, убивая дуплетом две штуки из своего «зауэра». Позже, охотясь в Сибири, я в высшей степени оценил преимущества пятизарядного винчестера двенадцатого калибра для дроби. Обладая этим дальнобойным оружием, убивал я из резко взлетающей стаи сразу по три штуки. Этот винчестер незаменим на весенних и осенних перелетах гусей и уток. Принимает много патронов, несет далеко заряд, является достаточно легким ружьем, крепким, и не боится жестоких условий охотничьего спорта.

Это касается летней и осенней охоты, зимой же, при резких морозах и снегах, мой винчестер модель 1895, порой, меня подводил, так как механизм, подающий патрон, несколько деформировался при низкой температуре. Помню, что, порой, благодаря ему, должен был даровать жизнь зайцам, лисам и сернам. Считаю однако, что американские спортсмены с Севера и из Канады, дали фирме указания, касающиеся перечисленных недостатков этого оружия, и, что новые модели избавлены от этих недостатков. К сожалению у меня нет, и даже не видел я оружия этого типа нового производства.

Однако же спортсменам, которым улыбается судьба, бросая их в такие леса, какие я посещал на Уссури, Сучане и Бикине, смело рекомендую винчестер двенадцатого калибра для патронов с дробью. Только охотник поймет, какое удовольствие доставляет обладание сильным и дальнобойным оружием.

На полях и в зарослях Сучана и Тудагоу, меня, наверное, запомнили фазаны до пятого поколения.

Я кормил ими в течение двух недель двадцать семей и, так мне опротивело это белое вкусное мясо, что позднее на Дальнем Востоке почти вообще не ел его, пожалуй, даже в виде любимейшего во Владивостоке супа из фазанов… на шампанском.

Монотонная и легкая стрельба по фазанам наскучила мне быстро, и захотелось мне более сильных охотничьих ощущений. Такие ощущения доставляла охота на кабанов (Sus skrofa). На Сучане она не является в полной мере безопасной, так как обычно происходит среди очень густых дубовых кустов и высокой травы, доходящей до плеч взрослого мужчины.

В этих зарослях кабаны объедаются желудями, падающими с дубов и буков, проводя там целые дни, ночами же они выходят на поля и грабят их самым ужасным образом.

Казак Кунгутов завез меня до местности Аксеевка, где в лесу были кабаны. Я взял с собой карабин Хенеля с оптическим прицелом и запасся пулей «дум-дум».

Кунгутов рассказывал мне о злоключениях охотников, занимающихся охотой на кабанов, не совсем приятных, как например, распоротый раненным кабаном-одиночкой живот или содранный клыком толстый слой кожи и мяса на лодыжке неудачного стрелка и что-то еще в том же роде.

Я прервал поток его мученических повествований вопросом:

— Скажите мне лучше, почему Вас называют «Пьяным Тигром»?

Он усмехнулся, пренебрежительно качая головой.

— Людская болтовня! — засмеялся он. — Не стоит рассказывать!

— Расскажите! — попросил я.

— Эээ, — произнес он недовольным голосом. — Произошел один раз такой случай, а людишки сразу прицепляют какое-то прозвище. Было это, уважаемый, так… На Сучанские шахты приехал губернатор из Владивостока. От нас до железнодорожной станции он ехал лошадями, а я был назначен верхом на лошади для его сопровождения. Когда прибыли мы на станцию, генерал на прощание дал мне в награду золотую десятирублевку. Понимаете господин, что каждый порядочный и здоровый человек в таком случае должен немного повеселиться. Ну и повеселился я немного в буфете, на железнодорожной станции, а утром уже сидел на коне и ехал домой тропинкой рядом с железнодорожным полотном. В моей голове был такой гул, шум и звон, как если бы рядом происходила битва с участием артиллерии. Ужасно был пьян тогда, ужасно! Еду и качаюсь в седле. Вдруг конь чего-то понесся, бросился в кусты, а я выпал из седла и, почувствовав высокую и мягкую траву, заснул как камень. Было это уже далеко после захода солнца, и уже сгустился мрак. Когда же проснулся, всходило солнце. Поднял голову — болит, тяжелая, как если бы кто в нее залил свинец. Хотел заснуть, не смог! Поднялся на колени и огляделся, чтобы понять, где нахожусь. Внезапно волосы поднялись у меня на голове…

На железнодорожной насыпи стоял тигр и, размахивая хвостом, смотрел на меня. Нельзя было медлить! Снял ружье, повешенное на плече, прицелился и, выстрелив, спрятался в кустах. Немного погодя выглянул. На полотне стоял тигр и смотрел в мою сторону. Был убежден, что промахнулся, что по пьяному делу легко может случиться, снова выстрелил, и снова спрятался. Целился хорошо, но опасался, что водка затуманила мне глаза. Стало быть, лишь спустя несколько минут поднялся, но тотчас же присел в кустах, так как тигр по-прежнему стоял на насыпи и поглядывал куда-то вниз. Еще раз выстрелил и снова спрятался. Лежал в кустах может быть целый час, желая себе, чтобы было лучше, если бы тигр ушел, так как и так ему никакого вреда не причиняют мои пьяные глаза и еще более пьяные руки. Пусть уж себе идет, потому что еще готов сожрать меня!

Наконец я выглянул после долгого лежания. На насыпи никого не было! Подождав несколько минут, я вылез с винтовкой из кустов и пошел к насыпи. Вижу, лежат сваленные три тигра! Всех убил по пьяному делу, а была это самка и двое самцов! За это меня прозывают «Пьяным Тигром».

Продал шкуры за шестьсот рублей во Владивостоке, а губернатор, узнав о моем приключении, прислал новую награду — двадцать пять рублей! И снова погулял и был пьяный, но уже без тигров! За это сам стал «Тигром», и даже пьяным! Глупая болтовня, бабские сказки! Всегда какие-то насмешки и остроты!..

Наконец «Пьяный Тигр» привез меня на место охоты.

Была это маленькая деревня из пяти-шести хат, принадлежащих богатым крестьянам, которые вместе держали около ста китайских батраков для возделывания полей. У них было много пшеницы, но они ее не возили в город на продажу, только нелегально перерабатывали на «сивуху», которую продавали окрестным крестьянам. Свои винокуренные «фабрики», устроенные весьма примитивно, они прятали в густом лесу, где было легко с топливом, а еще легче было скрыться от ревизоров и надзирателей акцизного управления, которое имело спиртовую монополию в своих руках, снимая таким образом с плохой привычки населения почти половину бюджета государства, и выслеживала частных конкурентов, какими также были жители маленькой деревни в Сучанском округе. Те находились в большой и короткой дружбе с моим «Пьяным Тигром». По-видимому, он был хорошим и давним клиентом. Приняли нас гостеприимно, а проявлением этого радушия было великое обилие водки, выпиваемой в каждую пору дня и ночи и по каждому поводу многократно совершенно неуместной, например, по причине усиления жары.

В окрестностях этой пьяной деревни мы с Кунгутовым охотились, а каждый убитый или даже подстреленный кабан становился причиной все новых пиров, страстным любителем которых был старый казак.

Как я уже вспоминал, охота всегда происходила в густых кустах и высокой траве… Мы шли с Кунгутовым обычно в каких-то пятидесяти-шестидесяти шагах один от другого через чащу, высматривая добычу. Летом кабан выделяет очень резкий запах пота, который предупреждает о близости зверя. Часто происходило так, что этот запах внезапно ударял в нос почти, одновременно с сердитым хрюканьем, а из кустов выскакивал кабан-одиночка и, ломая ветви и топча траву, убегал. Порой даже не удавалось увидеть его и, только шевелящиеся ветви и вздрагивающие сухие стебли травы, указывали направление его бега. Чаще всего кабан выскальзывал из чащи, не опережаемый доносящимся от него «запахом», таким образом, всегда нужно было быть начеку, так как старые одиночки часто мчались навстречу людям. Так было, собственно, при моем первом знакомстве с уссурийским кабаном. Мы уже миновали гладкую болотистую поляну с сожженной травой и вошли в заросли. Мне хватило ста шагов, когда почувствовал неприятный запах одиночки и, в ту же самую минуту зверь бросился на меня, как камень, катящийся с горы. Он вырвал с корнем большой дубовый куст и ударил левым клыком в толстый ствол березы, за которым я успел спрятаться. Он отколол кусок дерева и пробежал рядом со мной, как ураган, с бешеным хрюканьем. Затем он помчался на поляну, но там, на открытом месте, догнала его моя пуля «дум-дум». Угодила она ему в позвоночную кость и выскользнув, вышла за ухом. Он упал, как сраженный молнией, а когда мы его позже подняли, я убедился в эффективности действия «дум-дум».

Череп кабана был расколот и напоминал мешок, наполненный осколками костей, мозгом и кровью.

Мы подвесили кабана на ветку дерева, привязав, чтобы его не разорвали дикие звери и двинулись дальше. После возвращения мы послали крестьян за нашей добычей. Ходили мы по чаще до заката солнца и за это время я убил еще одного кабана, а Кунгутов — три. На этой охоте я имел возможность оценить охотничий опыт казака. Он стрелял с поразительной скоростью и чрезвычайно метко. Ему было достаточно, чтобы кабан выставил из зарослей хотя бы часть своего тела, чтобы «мигнул» ему только между двумя кустами: «Пьяный Тигр» уже посылал ему пулю, которая никогда не шла мимо цели! Он убил три кабана, а следы крови указывали, что стреляя, он поранил еще пять одиночек. Одного из подстреленных нашли проезжающие крестьяне назавтра, тут же у дороги. Другие кабаны, которые стали жертвами метких выстрелов Кунгутова, были схвачены и съедены тиграми, которые часто рыскают в этих окрестностях, привлеченные кормящимися здесь кабанами и сернами.

В течение одной из таких охот, мы наткнулись на уединенную фанзу, стоящую в глубоком овраге, среди густых лесных зарослей. Нашли мы старого китайца, который принял нас радушно, но постоянно крутился около небольшого сундука, стоящего в углу. Мы пили у него чай, долго разговаривали с ним, а когда уже собирались распрощаться, смущенный хозяин обратился к нам с такой речью:

— Осенью здесь проезжал китаец. Я не знал его. Он остановился в моей фанзе, заночевал, а позже заболел. Он долго жил у меня, а когда уезжал, вместо денег, которых у него не было, подарил мне какую-то доску из меди и сказал, что это несравненно дороже денег, так как эта доска некогда была сорвана с усыпальницы великого вождя и чудотворца. Может, взглянете на нее?

Разумеется, я согласился. Китаец отворил сундук и вынул из него красный платок, развернул его, подал мне металлическую доску, длиной двадцати пяти сантиметров и шестнадцати — шириной. Была она покрыта неизвестными мне знаками, связанными между собой, как вязаная работа; в глубине вырезанных знаков находилась черная эмаль.

С одной стороны доска имела остатки петли, из чего я сделала вывод, что была эта половина маленьких дверок какого-то шкафчика или шкатулки; с правого бока доски был обрублен каким-то острым предметом небольшой кусочек с частью знаков. Этот кусочек китаец мне подал тотчас же.

— Если, вы, заплатите мне двадцать пять рублей, отдам Вам эту доску, — предложил, несмело улыбаясь, китаец.

Я купил этот удивительный предмет. Позднее, во Владивостоке, ее осмотрел один богатый китайский купец и заявил, что это обычная медная доска, которая помещается на усыпальницах монголов-ордосов вместе с выбитым на них заклятием. Он спросил о ее стоимости, а узнав цену, сразу выплатил ее мне. Я оставил себе только маленький кусочек, который долго сохранял. Уже будучи в Петрограде, изготовил из него брелок для часов, а однажды, встретив в некотором обществе известного востоковеда, академика Рандлоффа, показал ему этот медный кусочек со странными знаками и рассказал о его происхождении. Он очень им заинтересовался, взял его и спустя несколько дней позвонил мне, сообщив, что старо-монгольская надпись, которая звучит так: «великому воину, который…».

Дальнейший текст остался на основной части доски, перепроданной мной китайцу.

Рандлофф утверждал, с полной уверенностью, доска золотая. Ювелир же, которому я отнес свой брелок, исследовал металл и констатировал, что это сплав золота и платины.

Таким образом, я узнал, к сожалению поздно, что китаец забрал у меня, по меньшей мере, два фунта золота и платины, лишив в свою очередь историческую науку очень ценного материала для исследований.

Тогда я не придал слишком большого значения этому поступку хитрого и бессовестного сына Небесного Государства. Но в настоящее время, когда судьба и история нашей эпохи бросала меня от Куэнь-Луня до Саян и от Джунгарии до Тихого Океана, где создавал историю этот «великий воин», о котором начинала что-то рассказывать оставшаяся у меня золотоплатиновая дощечка на брелоке от часов, не могу простить себе легкомысленности.

В моем воображении возникают славные картины далекого прошлого, когда простирали над Азией свою могучую власть потомки Темуджина-Чингиса, пастуха с Керулена, который сумел создать громадное государство и расширить его границы до Волги. О котором из потомков Великого Монгола говорила золотоплатиновая доска? Может, святотатственная рука китайского хунхуза или купца-эксплуататора сорвала ее с усыпальницы славного Хубилая или с печального надгробья Гунджюр-хана из Эрдэни-Дзу, который взял в жены польку, или же с каменного надгробия могилы Тамерлана Хромого, а может быть с арабского святилища последнего из великих Чингизидов — прекрасного султана Бабера?

Но на эти вопросы уже никогда не прозвучит ответ прошлого, потому что доску неизвестного воина китайцы давно уже переплавили, наверное, на перстни и кольца для своих «Si-fa» — женщин, с таинственными глазами и губами, знающими только непередаваемыми словами жалобы или слова грозной и мрачной любви.