XIX. Мука — это неотступная тень человека.

Когда мы вернулись из этой охотничьей экспедиции во Владивосток, я прочитал в Географическом Обществе подробный реферат обо всем, что видел на Ханке и предложил, что через несколько недель, когда уже наступит лето, отбуду я с консерватором музея, молодым энтомологом, в новое путешествие на озеро Ханка, для пополнения зоологических коллекций.

С моим предложением согласились полностью и в мае уже мы были готовы к путешествию.

Наступили ясные, горячие, полные солнечного блеска дни. Все деревья и кусты уже распустились и цвели. На лесных полянах буйно разрослись лилии, пионы и диоскореи (Dioskorea). Изумрудные молодые листья покрывали ясени, липы, пробковый дуб, грецкий орех и грабы. Цвела яблоня и черемуха. Ночами в лесной чаше мерцали летающие огоньки. Это были светящиеся насекомые, которые ползали в густой сочной траве, подсвечивая себе, как бы фонариками, в поисках пищи. Пели мечтательные соловьи.

Над залитыми солнцем цветами носились огромные, как ласточки, темно-синие бабочки Маака (Papilio Maackii) и желтые крапчатые Аполлоны… Всюду бурлило и клокотало от живых существ, радующихся лету, жарким дням и таинственным теплым ночам.

На Ханке все изменилось. Зеленое море тростников и кустов сливалось на горизонте со сверкающим зеркалом озера. Оно было подобно громадному алмазу, оправленному в зеленую эмаль, украшенную алмазами более мелких озер. На севере, извиваясь, как тонкая змея, среди поросших лесами берегов вытекала из Ханки река Сунгача. Этой рекой брели осенью на родину корейцы со своими сокровищами, вырванными дебрями, а за ними устремлялись казаки и российские крестьяне, с целью убийства и грабежа.

Над зеленым морем тростников, камыша и кустов не поднимались уже, как ранней весной, неисчислимые стаи гусей, уток и лебедей; не метались в воздухе ловкие бекасы, не кричали протяжно и тонко хищные птицы, выглядывающие добычу.

Все, что было здесь во время перелета, уже улетело на Север, а что должно было остаться на целое лето и осень, осталось и спряталось в чаще зарослей и в лабиринте ручьев, речек и малых озер.

Об охоте не могло быть и речи, так как птицы были заняты своими гнездами и ожидали будущее потомство.

Мы занимались с товарищем другим спортом.

Он блуждал по зарослям, ловя бабочек, жуков и других насекомых, я же, вооруженный хорошим английским спиннингом и небольшой сетью, устраивал нападения на водных жителей озер и речек котловины Ханка. Моей добычей становились щуки, карпы, караси, лини, а также особенный вид рыб, так называемый «касатка». Это небольшая желто-серая рыба, длиной около тридцати сантиметров, напоминающая акулу. На ее хребте и нижних плавниках имеются острые шипы. Эти касатки попортили мне много крови, потому что, плавая стаями, они набрасывались на мои приманки, отпугивая других рыб и вызывая мои проклятья, так как они не были пригодны для еды и коллекций, как самые заурядные в этом крае.

Я достаточно долго кочевал в окрестностях Старого Озера, о котором уже упоминал в предыдущей главе. Заметив большое количество рыбы, плещущейся после захода солнца, я решил там устроить большую рыбалку. Забросил в озеро большую сеть, называемую в Сибири по-татарски «морда». Она выглядит, как мешок, приобретающий объемную форму благодаря деревянным обручам, с узким отверстием внутрь. Даже большая рыба сможет влезть через это отверстие в «морду», но выйти не может, так как этот вход представляет из себя округлый и узкий конец сети, всунутый как воронка вовнутрь. В сеть кладется кусок мяса или хлеба, после чего сеть опускается на дно с помощью привязанных камней и прикрепляется шнурами к вбитым в дно кольям или к прибрежным деревьям.

После установки своей сети в Старом Озере, я вернулся в лагерь, но спустя час решил проверить, все ли в порядке. Начал вытягивать «морду» и почувствовал, что шла она очень тяжело. С трудом вытащил ее на берег и увидел несколько десятков рыб, которым удалось втиснуться в мою сеть.

Были это достаточно большие лососи из вида кета, карпы и, естественно, мерзкие, назойливые касатки.

Забросив сеть назад, я унес в лагерь обильную добычу. Вечером, сидя у костра с энтомологом и постоянно борясь с комарами, предложил ему после чая вместе посмотреть сеть, в которой наверняка должна быть порция новой рыбы. Развели мы небольшой костер, чтобы он светил нам с берега, а позже подошли к шнуру, которым была привязана на берегу сеть.

Каким же было наше удивление, когда не нашли шнура на колу!

Напрасно нащупывал я сеть крюком, привязанным к длинной жерди. Уже не знал, что и думать… Стали мы смотреть друг на друга с изумлением.

— Послушайте! — произнес мой товарищ. — А не какой-то это забытый ихтиозавр запутался в наших сетях и утащил их с собой?

— Наверное, это так, — согласился я.

Мы ходили по берегу, отыскивая следы сети. Наконец разошлись в разные стороны и вскоре мой товарищ начал звать меня. Я прибежал, он же в молчании показал мне несколько кочек, выступающих из озера. У кочек вода клокотала, вероятно, что-то большое металось в ней. При блеске луны на мгновение показались обручи сети, но сейчас же снова погрузились в воду, а вода с новой силой закипела вокруг.

— Факт, что это ихтиозавр! — засмеялся мой товарищ.

Но я уже был в бешенстве и быстро сбросил с себя одежду. Взяв с собой жердь с крюком, я вошел в воду. Я вскоре уже был у кочек, попав на неглубокое место. Ухватился за обручи сети, но тотчас же что-то с силой вырвало их у меня из рук.

— Подойдите сюда! — позвал я энтомолога. — Это очевидно ихтиозавр и, если вы его поймаете, то позволю посадить на булавку и поместить под стеклом!

Препаратор не дал себя упрашивать и вскоре уже был рядом. С трудом нам удалось высвободить сеть, которая зацепилась за кусты и тростники, и мы едва дотащили ее до берега. Там снова развели костер и тогда начали охоту. Была это огромная щука, длиной почти в два метра. Она сунула голову в сеть, но вытянуть ее назад не смогла и таким образом сорвала «морду» с привязи и утащила ее дальше под воду.

Энтомолог с очень большой профессиональностью распорол щуке брюхо и помог вытянуть ее на берег. Весила она не менее ста двадцати фунтов! Кроме этого мы нашли в сетях несколько карпов и линей, и на эту собственно живую приманку попалась несчастная щука, которая издавна была ужасом и бедствием для обитателей Старого Озера.

Вернулись мы в наш лагерь, нагруженные добычей, и начали готовить себе ужин.

После вкусной ухи из линей, мы сидели у костра, делясь впечатлениями прошедшего дня. Я смотрел на котловину Ханки, отлично видимую с несколько возвышенного места, на котором был устроен наш лагерь. Перед собой я видел зеленое море травы, тростников и кустов, а среди них, как осколки огромного зеркала, большие и малые озера и вьющиеся ленты рек и ручьев, блестящих серебром при бледном свете луны. Внезапно в одном месте, среди зарослей, далеко от нас, я заметил маленький огонек. Нам стало ясно, что мы не являемся единственными обитателями на этом болотистом пространстве. Какие-то люди жгли костер, сидя около него, как мы при своем, говорили, думали, радовались или тосковали. Порой можно было заметить, что какой-то черный силуэт передвигался на фоне пылающего костра или даже целиком его заслонял.

Какие-то люди таились в этих болотах. Что же они делали там? Это были ни охотники, ни рыбаки, так как эта пора не была самой подходящей для такого рода занятий. Меня почему-то заинтересовал этот огонь, таинственно и ненавязчиво поблескивающий в зарослях.

Назавтра с утра, запомнив направление, двинулся я на поиски наших соседей, которые прибыли сюда, наверное, не за тем, чтобы укладывать рыбу в формалин или сажать бабочек и жуков на булавки.

Я передвигался берегом небольшой, но глубокой речушки, которая шумя и плеща на поворотах, бежала в Ханку.

Порой одинокий селезень выплывал из тростников, но заметив меня, в испуге бросался назад в чащу, где его самка, наверное, сидела в гнезде на яйцах. Черные кулики с белыми грудками и хвостами, протяжно посвистывая, летели передо мной, вдоль берега, постоянно садясь на песок только затем, чтобы тотчас же сорваться и отлететь несколько дальше. Рыба плескалась в тихих заливах и на мели. Тихо пищал сип, висящий в воздухе, под серебристым, как лебедь, облаком, высматривая добычу в виде жабы или выброшенной на берег мертвой рыбы.

Внезапно я услышал размеренный плеск воды и тихую российскую песню:

Один на свете одинокий, Лишь только небо надо мной…

Я остановился в тростниках и ожидал.

Из-за крутой петли реки, достаточно быстро плыл по течению маленький плот, состряпанный из четырех бревен, связанных на концах гибкими прутьями. Впереди лежал мешок, по-видимому, с продуктами, две удочки и котелок. Посредине плота стоял рослый человек, в потертой одежде, без шапки и обуви. Лицо его дочерна было опалено солнцем, буйная шевелюра и густая черная борода довершали облик этого отшельника. Он отталкивался от дна длинным шестом, мерно вытягивая его из вязкого болота и плыл, мурлыча грустную песенку. Еще заметил я топор, заткнутый за опояску из шнура.

Когда он подплыл к моему укрытию, я вышел на берег и воскликнул:

— Откуда и куда плывете?

При звуке моего голоса незнакомец вздрогнул и, прежде чем я успел повторить вопрос, огромным прыжком соскочил с плота на противоположный берег и скрылся в зарослях.

Шест упал в воду и плыл тут же у берега.

Я понял, что для этого бродяги каждая встреча была неприятной или просто опасной. Долго сидел я у плота и видел, как шевелятся тростники, указывая направление бегства бородатого человека. Через некоторое время я почувствовал, что кто-то внимательно и упорно приглядывается ко мне. Знал, что так будет, но долго не мог найти глаза, которые изучали меня. Наконец, увидел я кудлатую голову, высунувшуюся из прибрежных тростников, и испуганное лицо, полное беспокойного ожидания.

Я рассмеялся и молвил:

— Вам нечего бояться! Я частное лицо и ничто меня не интересует, приятель!

Затаившийся человек долго молчал, приглядываясь ко мне все внимательней, наконец, отозвался голосом тихим и полным сомнения:

— Не обманете?

— Поскольку, вы, мне не верите, — ответил я, — бросаю вам шест; заберите свой плот и плывите дальше!

Я бросил ему шест и ушел.

Вернувшись в лагерь, я рассказал энтомологу о своей встрече с человеком, который предпочитает жить в одиночестве, за исключением… неба над головой. Кроме того о неудаче установления с ним дипломатических отношений.

— А! — произнес он. — Здесь всюду в болотах и лесах скрываются целые банды всевозможных людей, которые находятся в очень плохих отношениях с полицией и законом.

Вскоре мой товарищ отправился на свою скромную охоту на жуков, я же остался в лагере и начал рисовать акварелью добытую громадную щуку. Многократно я слышал шелест в тростниках и плеск воды, даже различил громкое дыхание человека. Усмехнулся, потому что знал, что вскоре он зайдет. Человек, вероятно давно преследуемый, долго прячась, кружил около нашего лагеря и изучал наши вещи, чтобы по их виду сделать вывод, кто мы такие.

Но после заката солнца он вышел из чащи и остановился передо мной в каких-то пятидесяти шагах, проявляя каждым своим движением готовность скрыться и убежать при первых признаках опасности. Он стоял молчаливо, внимательно, по-звериному, вглядываясь в меня.

— Может быть, хватит этого? — произнес я. — Лазите по этим зарослям в течение целого дня, еще, не дай Бог, утонете! Лучше присядьте и напейтесь чаю с сухарями!

Он колебался еще немного, а потом подошел и уселся по другую сторону от костра. При этом держал правую руку за спиной.

— Ничто вам здесь не угрожает, приятель, — произнес я, улыбаясь — стало быть, заткните топор за пояс, ведь он вас утомляет.

Он выполнил это, как по команде и немного погодя пробормотал:

— Всегда лучше убедиться в лояльности соседей…

— Пожалуй! — согласился я. — Наливайте чай и берите сахар и сухари.

— Благодарю! — произнес он уже смелей и принялся за чай, закусывая самым мелким кусочком сахара, какой нашел в мешочке.

Я избегал вопросов, ожидая, что он или начнет выкручиваться, прибегнув ко лжи, или разоткровенничается.

После стакана чая, он начал с первого, убеждая меня, что прибыл сюда для ловли рыбы, которую намеревался солить и доставлять на продажу в ближайшую деревню. Однако я заметил, что у него на плоту были только удочки, но не было там ни запасов соли, ни тем более сетей и посуды для хранения рыбы.

Было очевидно, что он лгал, а я скептически молчал. Он почесал затылок, подумал и внезапно выпалил:

— Бежал я из Хабаровской тюрьмы. Первый раз поймали, а теперь получилось…

Это была уже чистосердечная правда.

— Будете здесь все лето?

Он поднял на меня быстрые карие глаза и пробормотал:

— Не знаю… Как получится…

Я молчал, чтобы мои вопросы не возбуждали в нем подозрения.

— Я здесь недалеко: строю себе шалаш, — заявил он, а в его голосе была и просьба о снисхождении и вопрос.

— Хорошо! — ответил я. — Будем соседями, а при желании можете помочь нам в ловле рыбы и бабочек.

— Почему нет? — ответил он живо. — Кормить будете?

— Будем.

— Ну, тогда согласен! А теперь пойду устраиваться. Благодарю за угощение!

Он встал и сразу, как змея, проскользнул под защиту зарослей.

Более в этот день мы его не видели. Очевидно, не хотел быть навязчивым, ведь какие же это гордецы — бродяги сибирские! А может быть, он ожидал ответного визита? Вечером, когда в каком-то километре от нас запылал костер соседа, я собрался к нему. Подходя, я заметил, что при звуке моих шагов, он быстро нагнулся и взял в руки топор… На всякий случай.

Встретил он меня очень сердечно, сразу пригласив к костру, на котором в черном от копоти котелке он готовил чай.

С любопытством изучал я лагерь моего нового знакомого, так как обнаружил там много предметов, не замеченных мною на плоту, например, ружье и солдатский пояс с патронами.

— Где же вы это прятали? — спросил я, указывая глазами на оружие.

Он улыбнулся и ответил:

— Такую игрушку невозможно провести открыто! Когда строил свой плот еще в горах, в лесу, сделал желоб в одном бревне и в нем спрятал ружье.

Может выпадет зимовать в тайге; что может сделать человек без ружья? Кто его накормит и защитит?

Месяц плыл высоко по небу, маленький, быстрый и до того светлый, что плывущие перед ним облака, не могли затмить его блеска. Болотистая равнина была залита серебром и, казалось, что замерла она в немом восторге. Успокоенные, спали тростники и кусты. Тишина заполнила озера и ручьи, не плескалась рыба, и никакой звук не возмущал великого молчания природы. Из глубины души поднялась невыразимая грусть, а воспоминания роились в голове.

Не знаю, почему здесь, на болотах, в безлюдье, в присутствии этого неизвестного мне бродяги, тюремного беглеца, почувствовал я непреодолимое желание и потребность поделиться с ним своей тихой, но мучительной тоской.

— Сижу здесь с вами среди зарослей, — шепнул я, — и ничего не знаю, что происходит с любимой женщиной… Понимаете?.. Ничего не знаю! Как это ужасно… ведь может быть она больная, умирающая в тяжелой нужде… может, наконец… напрасно моя мысль бежит к той, которая в эту минуту моей тоски уже другому отдала свое сердце…

Я прошептал эти слова, инстинктивно боясь оскорбить момент великой, священной тишины; шептал едва слышно, вернее громко думал и был уверен, что сидящий напротив меня бродяга не услышит моих тихих признаний.

Но он сразу поднял взлохмаченную голову и упер в меня широко открытые зрачки, в которых горели кровавые отблески огня. Смотрел долго, и произошла удивительная и страшная вещь! Внезапно из глаз незнакомца выглянуло отчаяние и глубоко затаенная мука, а потом кровавые слезы начали стекать по его лицу и исчезать в густой бороде. Понял я, что бродяга плакал, что красные блески отражались в его слезах, которые всегда кристально чисты и искренни, текут ли они из глаз святого, или преступника, так как «слеза — это жертва души, пребывающей в муке», как говорят на Востоке.

Он долго плакал, вплоть до того, что начали сотрясать его рыдания и, сквозь слезы начал он выбрасывать слово за словом, предложение за предложением, прерывистым ломающимся голосом.

— Правду сказали… правду!.. Так и я, так и я думаю в эту минуту… Видите ли… как это было… Любил женщину и через нее попал в тюрьму… Потом убежал к ней… но другой, который ее любил, предал меня… Меня поймали казаки… Снова тюрьма и тоска о ней… И снова убежал, однако уже не нашел ее… выехала… Предатель, узнав, что я на воле, убежал от меня, и говорили мне, что скрылся он здесь, где-то… на Ханке… Приплыл искать его здесь, и закончить расчеты… А тоска ест сердце и сушит душу!.. Правду говорите… Может не стоит… ведь там может быть нет даже тени воспоминаний обо мне. Однако это болит, болит…

Он громко плакал и дрожал всем телом. Я же думал, что жизнь невероятно капризна: то покроет все тайной, то неожиданно перевернет самым ревнивым способом скрываемую страницу своей никогда не разгаданной книги.

Понял я, зачем сюда прибыл этот бродяга! Чтобы совершить месть за предательство, за кражу любимой женщины… Все было просто и ясно, как месяц на небе, как эти слезы тюремного беглеца.

Он проводил меня до костра, а назавтра бродил со мной по озерам, ловя рыбу и помещая ее в банки с формалином, или гоняясь за бабочками и ползая по земле за жуками для моего энтомолога. Мы сидели на болотах еще пять дней. На третий день бродяга не появился утром. Пришел он только перед вечером, запыхавшийся, с еще более растрепанной шевелюрой и бородой; в одежде, покрытой толстым слоем грязи и водяных растений.

Взгляд его был мрачен, но решителен.

— Сегодня нашел его в камышах на Гусином ручье, — пробормотал он. — Он затаился там и даже не разжигал огня. Но сегодня на рассвете заметил я человека, который выходил на высокий берег. Это был он! Даже прокрался я, как змея и высмотрел все хорошо. У него револьвер, ружье и топор… Завтра пойду к нему.

Он выпил с нами чаю и пошел. Назавтра, с утра, когда мы просматривали наши коллекции, до нас донесся одиночный выстрел. Прозвучал он оборванным громом и замолк стыдливо… Бродяга не вернулся. Назавтра приехал к нам казак, загрузил на возок вещи, и двинулись мы в сторону железной дороги.

Когда, ожидая поезда, ходили мы по перрону, заметили группку людей, окруживших молодого человека с веселым красивым лицом. Он что-то рассказывал внимательно слушающим казакам и железнодорожному сторожу.

Мы подошли.

— Я боялся его, как каторжника, поэтому поехал на Ханку… Сижу в камышах, а он вдруг, как тигр, бросается на меня с топором. Выстрелил в него из револьвера. Только бултыхнул в Гусиный ручей и поплыл за крестом и могилой…

Неприятным показался мне этот рассказ. Я отошел в сторону и повернул глаза на запад, где остались болота и заросли тростников.

Встала передо мной картина успокоенного тишиной болота, увидел я костер и бродягу около него, плачущего кровавыми слезами, отражающими блеск пламени…