I. Недоступный берег.

На Тихом Океане находится большой остров Сахалин, отдаленный от Азиатского континента и от Российских владений Татарским Проливом, шириной от семидесяти до ста километров.

Два или три раза в год плыли к западным берегам Сахалина российские корабли из Одессы. Очень необычный вид имели эти пароходы. На палубе нельзя было заметить пассажиров, только кое-где таился солдат со штыком, а на мачте полоскался темный флаг с какими-то буквами. Если бы при встрече такого судна, где-нибудь около Коломбо или Шанхая, кто-то смог бы проникнуть на его палубу, был бы, несомненно, удивлен мрачным звоном кандалов и неумолкающим ни днем, ни ночью гудением внутри судна, которое напоминало пчелиный улей.

Только эти «пчелы» не были свободными насекомыми, которые могли пересекать воздушное пространство в произвольном направлении, а были это люди с закованными руками и ногами, часто впятером прикованные к одной цепи, ютились же они в железных клетках и охранялись грубыми, свирепыми солдатами с винтовками в руках.

Корабли перевозили из Одессы на Сахалин самых опасных уголовных преступников: убийц, бандитов поджигателей и рецидивистов. В Одессе, южном порту России, собирали всех осужденных на изгнание преступников и отправляли на Сахалин, место пожизненной ссылки и «каторги», или тяжелых принудительных работ. Перевоз судном этих людей, закованных в кандалы, закрытых в железных клетках, был чем-то напоминающим самые страшные сцены из Дантовского «Ада». Бури на океанах, жара в тропиках, холода в северной части Тихого Океана, превосходящие самое изощренное воображение, нечистоты, издевательства над этими обессиленными, беззащитными людьми — все это выбивало из их рядов десятки, а порой, сотни жертв. Для власти это было даже желанным обстоятельством, так как уменьшало ее затраты и избавляло от лишних хлопот.

В конце концов, судно вплывало в Татарский Пролив и останавливалось недалеко от берега, около одного из двух административных пунктов: Дуэ или Александровка. Спускали лодки и выгружали пассажиров, измученных и больных, а также их скромный багаж.

Море в Проливе всегда беспокойно, а волны наваливаются на челны. Порой двое скованных вместе арестантов падали в воду и, никто не спешил оказать им помощь; узелки и сундучки с разными лохмотьями, парой запасной обуви, с табаком и спичками, всегда промокали насквозь а, порой, даже, были вырваны из рук безумствующими волнами. Лодки с трудом добирались до берега, у которого особенно бесновались волны, разбиваясь о высокие и крутые скалы.

Никакого порта или хотя бы пристани для кораблей и лодок, российская власть в период владения Сахалином, оказалась не в состоянии построить.

Пассажиров выталкивали прикладами на берег и окружали со всех сторон ощетинившимися штыками. По команде эти люди, грешники, но и одновременно мученики, двигались к Главному Тюремному Управлению, одного из двух правительственных поселений, где их записывали и назначали в определенные тюрьмы и на какие-то принудительные работы, часто приковывая их цепью к тачке или к вагонетке.

С этой минуты в поселении появлялся новый житель. Все эти поселения были одного типа, потому что они состояли из дисциплинарного управления, церкви, солдатских казарм, из нескольких магазинчиков и нескольких больших тюремных зданий, мрачных и страшных, то есть наполненных беспокойством, тоской и мукой тысяч людей, вычеркнутых из общества, фактически лишенных всяческих прав человека и гражданина.

Кроме этого весь остров был почти не заселен людьми. Говорю почти, потому что существовали еще там шахты превосходного металлургического угля, для которого я собственно посетил этот проклятый остров, а рядом с шахтами, где работали исключительно ссыльные, были построены временные тюрьмы для принудительных работников. Были еще немногочисленные поселенцы, разбросанные по всему острову, но о них пойдет особая речь.

Угольные шахты, руководимые тюремным управлением очень необдуманно и, с технической точки зрения, неправильно, находились около Дуэ, Онора, Александровска, на речках Мгач и Найяси. Теперь часть этих прекрасных залежей угля, в силу соглашения, заключенного в Портсмуте, перешла в собственность Японии, которая строила для себя большие планы в деле освоения богатств Сахалина, или по-японски Карафуто, где она даже построила форт и железную дорогу.

От давних, вынужденных, жителей Сахалина я слышал много рассказов о страшных случаях в угольных шахтах, где от взрывов, пожаров или обрушения подземных галерей гибли сотни рабочих в кандалах, людей, прикованных к тачкам, вагонеткам и помпам. Целые тома мрачных, переполненных ужасом повестей можно было бы написать о заслуживающих наказания случаях административной опрометчивости и незнания горнопромышленной техники, за которую платили жизнью сотни лишенных всяческих прав работников.

Ужасное обращение и условия работы заключенных, непередаваемо тяжелое влияние сурового климата, приступы тоски и отсутствие надежды принуждали, порой, изгнанников к взрывам протеста или к побегу.

В каждом из этих случаев администрация пользовалась услугами солдат штрафного батальона, в который ссылали самых худших и строптивых солдат со всей Сибири, и даже из Европейской России. Этот штрафной батальон был своего рода войсковой каторгой, потому что существовавшая в нем дисциплина и настроение были так невыразимо тяжелыми, что солдаты лишали себя жизни. Большинство, однако, пытаясь как можно быстрее выбраться с проклятого острова, делали все, чтобы завоевать расположение офицеров и тюремной администрации. Самой кратчайшей дорогой, ведущей к этой цели, была беспощадная жестокость и зверство по отношению к заключенным. Эта жестокость преступала границы человеческого понимания тогда, когда речь шла о наказании пойманных беглецов или о подавлении бунта в тюрьмах или угольных шахтах.

Тогда кровь лилась рекой, а жизнь людская вообще ничего не стоила потому, что бунтовщики были вне закона. Солдаты же тюремной администрации, как осужденные в штрафной батальон, немногим выше оценивались чиновниками.

Виноватых в забастовке или в бунте, а также беглецов наказывали увеличением количества работы, более тяжелыми условиями тюремной жизни, но прежде всего они должны были пройти через наказание розгами. Часто это наказание становилось последним в жизни изгнанника, и после его совершения, вырастал новый могильный холмик на тюремном кладбище.

Осужденного отдавали в руки ката.

Сахалинские каты становились особой кастой, ненавидимой всеми. Были это охраняемые администрацией арестанты, наиболее морально павшие, которых содержали в специальных тюремных камерах, так как в общих им грозила немедленная смерть от рук ненавидящего их каторжного населения.

Каты совершали приговоры над всеми осужденными, были ли это арестанты, или же солдаты из батальона, или даже какой-то чиновник, который обокрал казенную кассу. Они выполняли свои обязанности с громадной старательностью, так как получали за это, денежное вознаграждение и сокращение срока пребывания в тюрьме, после чего наступала относительная свобода, а именно право строительства собственной усадьбы на острове и переходе в состояние колониста-поселенца.

Правда, в течение последних двадцати пяти лет, только один из катов сумел воспользоваться этим правом. Другие же остались в тюрьмах, справедливо опасаясь мести арестантов, которые хотя сами и не побывали в руках ката, однако были обязаны исполнить приговор всеобщего и тайного арестантского суда.

Осужденный сахалинский арестант получал разное количество ударов, от пятнадцати до трехсот. Били ивовыми прутьями, вываренными перед экзекуцией в морской воде. Пятнадцатый удар всегда просекал кожу и из раны брызгала кровь.

Если крови не было, чиновник, следящий за экзекуцией, обвинял ката в снисходительности и осуждал его также на наказание розгами. С хребта и с ног наказываемого, растянутого на лавке, прутья кусками срывали кожу и мясо. Потерявшего сознание относили в лазарет, немного подлечивали раны, а позднее, если он не получил еще назначенной порции ударов, продолжали наказание до конца. Порой на окровавленной лавке оставался уже неподвижный труп.

На Сахалине, еще недавно, жили легендарные каты, которые могли уже после седьмого удара убить свою жертву, перебив ей позвоночник.

Жестокость и издевательство над заключенными превосходили самое пылкое и болезненное воображение. Все это совершалось вдалеке от центральных органов власти, до которой доходили только глухие слухи, на которые вообще не обращали внимания.

Только после того, как известный российский филантроп, немец, доктор Гаазе, посетил сахалинскую каторгу в Оноре, а затем прочитал ряд публичных лекций и опубликовал статьи в ежедневной прессе и в журналах, произошли некоторые перемены, а именно, заменили тяжелые, весящие более тридцати фунтов, «акатуйские» кандалы, легкими, которые носили название «гаазовских».

А ивовые прутья по-прежнему свистели в воздухе и рвали в клочья живое тело лишенных человеческих прав жителей Проклятого острова. Только когда известный российский литератор В. М. Дорошевич посетил на Острове Изгнания каторгу и издал свою книжку под названием «Сахалин», только тогда обратили внимание на жизнь и судьбу мрачных жителей острова, и были предприняты незначительные перемены в направлении ограничения количества ударов при наказаниях, а также некоторой дисциплинарной градации относительно заключенных. Такая система продолжалась до 1905 года, до периода русско-японской войны. Царское правительство, справедливо опасаясь, что японцы, заняв остров, окажутся в состоянии мобилизовать каторжников и создать из них весьма опасные отряды мстителей, бросив их на российское побережье Тихого Океана, вывезло всех заключенных и поселило их в тюрьмах Николаевска на Амуре, Хабаровска, Благовещенска и Владивостока.

Стены и заборы этих «каменных мешков» не смогли, однако, удержать уже в течение первых месяцев тех, которые прошли Сахалинский ад. Почти все они сбежали и, организовав банды, начали разбойничать на золотых рудниках, на Лене, Бодайбо, Зее, Керби и во всем Амурском крае, наполненном девственными дремучими лесами, неизвестными горными ущельями и опасными топями.

Многие из этих бандитов погибли от пуль преследующих их казаков или на виселицах, но довольно много осталось на свободе до момента, когда Российские Революционные Власти легкомысленного князя Львова и словоохотливого Керенского дали амнистию всем осужденным Царской властью. Тогда эти, с которых царские тюрьмы смогли стереть всяческие черты человечности, появились в городах и затаились на некоторое время, как таится дикий, жаждущий крови зверь в ожидании скорой добычи. Это время пришло быстро, и представилась отличная возможность! Власть в России захватил большевизм и он, то и дело призывая этих полулюдей, полузверей к исполнению своих кровавых приговоров, поставил их во главе революционных карательных трибуналов, полномочных политико-следственных комиссий, или Чека, и, собственно, те, кому рвали тело в клочья солеными прутьями, начали щедро «выпускать кровь» из представителей царской власти и общества. Коммунистическая советская власть в Петербурге и в Москве спокойно повторила политику царской власти и смотрела сквозь пальцы на совершаемые зверства, только с той разницей, что лилась кровь не нескольких тысяч преступников и опасных в общественном отношении дегенератов, а тридцати миллионов интеллигентов, в том числе профессоров, писателей, художников и героев двух минувших войн.

Так как все, кто мог и умел критиковать антикультурную большевистскую систему, были вредны и опасны для новых российских «коммунистических царей», то эти каторжники-палачи, бывшие жертвы окровавленных лавок и сахалинских прутьев, в сто раз более кровавым способом употребили для интеллигенции карательную и палаческую систему хорошо знакомых им тюрем в Дуэ, Александровске и Оноре. Оттуда вырвались кровавые испарения и самые страшные в человеческой истории рассказы, которые родились в мрачных застенках советских судов и Чека.

История повторяется. А злодеяние само найдет для себя суд и казнь.

Так случилось и так происходит в Советской России.