VIII. История о могилах и надгробиях.

Долго ещё, пожалуй, около двух месяцев, мы пересекали Чулымо-Минусинские степи в разных направлениях. Мы посещали и исследовали озёра с кухонной солью, такие как Форпост и Чёрное, где были древние производства для выпаривания соли из воды, озёра с содой, как Гусиное в Салетжане, глауберовой солью, сравнимое с Шира и целый ряд других. Мы посещали месторождения медной руды на руднике Джулия, где работали англичане, а также железной и марганцевой руды, и двигались всё дальше на юг, в сторону Минусинского округа или восточного отрога Большого Алтая. По мере того, как мы углублялись в Чулымские степи, придерживаясь левого берега Енисея, мы встречали все чаще многочисленные большие и малые дольмены. Порой попадались на нашем пути их огромные скопления — «городища» или массовые могилы древних туземцев, которых там постигла какая-то катастрофа.

Этот край, где кочуют со своими стадами татары Абаканского племени, превратился в одно историческое кладбище. Татары-огузы, уйгуры, сойоты, халхасцы, олеты, джунгары и тысячи других кочевых племён, людское множество, возникшие в широком лоне Азии, этой матери народов — все они, по различным причинам и с разными целями, тянулись через безбрежные степи и проходящий через них красный хребет Кизыл-Кая с его отрогами, которые соединялись на юго-западной стороне с Алтайскими горами. Туда шли орды Чингиса-Завоевателя, Тамерлана Хромого, грозного Гунджюра и последнего потомка Великого Монгола — Амурсан-Хана. Ещё раньше устремлялись этими путями купцы и вооруженные отряды из Вавилона, Экбатаны и воинственные авантюристы с северных склонов Памира.

После всех оставались памятники, могилы умерших и убитых, обозначенные красными монолитами дольменов. В этих исторических могилах можно было найти мечи, стрелы и топоры из бронзы и железа, медные и серебряные лошадиные удила, стремена, золотые пряжки уздечек и женские серьги, и только изредка черепа и кости их владельцев и владелиц, так как время и природа уже поглотили навсегда эти людские останки.

Среди однообразных, больших и меньших дольменов, порой, возвышается гордая, вызывающая груда, сложенная из камней, с воткнутой на самом верху плитой из песчаника. Это курганы, оставленные кровавым Чингисом — Темуджином. Он возводил их на местах битв с туземцами, над могилами своих потомков, вождей и воинов, с их помощью метил свой кровавый путь Великий Завоеватель. До сегодняшнего дня они являются дорожными указателями от Урала до… Пекина и Ташкента, являются вехами для подсчета степных пространств, не измеренных никем.

— Как далеко до кочевья Асул? — спрашивает путешественник татарина-пастуха.

Татарин задумался и ответил:

— Столько, сколько выпадет раз расстояния от малого Чингис-Кургана до Кара-Чингис-Кургана (чёрный Курган Чингиса).

Так измеряются степные дороги, и такое имеют назначение эти кровавые древние следы Великого Созидателя Монгольского государства.

Впечатлительный путешественник чувствует, что над этими могилами и океанами степной травы, носятся тени давно умерших героев мучеников, и где-то высоко на фоне бесцветного серо-голубого неба ещё не погасли зарева пожаров и не умолкли грозные голоса войны и смерти. Сдается, что каждый камень этих могил имеет свою историю или легенду, и что время ещё не стерло на нем окончательно следы пальцев смоченной кровью ладони, которая решала судьбы людского множества, завершающего через это пространство своё безграничное человеческое скитание. Может быть этой или той каменной плиты касался тот, который несколькими годами позже стал Ужасом Восточной Европы, и под этим столбом из красного песчаника сидел в задумчивости вождь, который на Большом «Курултае» (Верховный Совет, рада, сейм) увлек за собой тысячи кочевников из-под древней китайской стены и вывел прямо-таки на Днепр, кровью и огнем заливая землю и переполняя реки и ручьи слезами пленных и полонянок?!

С волнением или ужасом я отчетливо ощущал исторические события этих мест, события, после которых остались могилы и легенды, которые заговаривают голосами жестоких воинов или рыданиями и тоской жертв! Казалось мне, что трава шепчет неизвестные рассказы о давно минувших временах и о покоящихся под дольменами людях, а камни монолитов пытаются в страшном напряжении, произнести имя героя, который нашел место последнего упокоения на этом пути рас, народов и племен.

Меня охватывала какая-то печаль и растроганность, когда блуждал я среди монолитов, дольменов и городищ, а моя душа восклицала:

— Где же теперь вы все, которые пришли сюда с берегов Евфрата, Тарима, Керулена, Жёлтой Реки? Вы, которые были рождены среди гор Куэнь-Луня, Памира, Тянь-Шаня, Большого Хингана и таежного Танну-Ола? Помните ли цели и историю своей жизни? Упокоение или вечную муку нашли вы в неизвестном крае, куда прибыла ваша душа, когда ваше тело поглотила земля, украшенная в вашу честь красными плитами и столбами дольменов? Почему отделываетесь молчанием на тревожные вопросы души живущих? Дайте знать, что осталось после вас что-то более хорошего и прочного, чем от тела и костей, что исчезли без следа.

Такие мысли бродили у меня, когда я осматривал камни старых могил неизвестных исторических странников. Большинство столбов и плит были гладкими, на других я видел опять же рунические письмена, какие-то кружки, треугольники, квадраты, зигзаги, стрелы и точки, беспорядочно разбросанные. Порой что-то, напоминающее индийское письмо или тибетское, ажурное и замысловатое. В другом месте вязаное письмо, как кружево монгольского алфавита, дальше вновь знаки в форме ассирийской или вавилонской клинописи. Все это неисследованное, таинственное и притягивающее возможностью новых исторических и этнографических открытий.

Отыскав прекрасный, громадный дольмен, я решил сфотографировать его. Это было вблизи Чёрного озера, где мы провели два дня, осматривая достаточно большое производство по выпариванию соли из воды озера. Дольмен был расположен в небольшой котловине, окруженной небольшими холмиками, покрытыми обломками красных девонских песчаников и кусками зеленой медной руды. Это был прекрасный дольмен! Шестнадцать больших восьмифутовых столбов окружали могилу. В центре дольмена ещё сохранились следы кургана. На северных камнях я обнаружил какие-то часто повторяющиеся рунические знаки. Глубокая тишина заполняла эту котловину, и ничто её не возмущало. Я чувствовал себя так, как если бы был в храме или в присутствии открытого гроба с умершим. Тихо, без шороха проползла и исчезла в траве змея, мелькнула быстрая ящерица, без шелеста и отзвука, таинственная и полная жизни, как дневной призрак. Я сделал два снимка этого дольмена с разных сторон. Когда уже складывал свой фотоаппарат в футляр, появился на лошади пастух-татарин.

Спросил, что я здесь делаю, грустно покачал головой, сошел с коня и уселся около меня.

Я начал с ним разговор. Пастух совсем не интересовался дольменами. Но сразу вспомнил, что недалеко от нас проходила «тропа богадыра», или богатыря. Я попросил его, чтобы он показал её мне. В трехстах шагах от дольмена протянулся ров глубиной около пяти футов, выходящий прямо на берег Енисея. Он начинался прямо на вершине прибрежных гор, спускался их склонами до самой воды, которая, кружась в водоворотах, мчалась тут же под скалами, вертикально спускающимися в реку. Показывая на ров, обрывающийся вместе с краем скал, висящих над рекой, татарин рассказал следующее:

— Давно, ещё перед тем, как пришли сюда из Абакана наши татары, в степях кочевали какие-то племена под руководством старого князя Гуна. В одной стычке Гун был убит. Сын похоронил его на вершине гор, окружающих озеро Кара-Куль, а так как там не было твёрдых красных камней на надгробие, он каждое утро выходил на берег Енисея, отламывал эти красные плиты и поздним вечером приносил их на могилу отца, хотя и от озера был почти день дороги, а камни были большие и тяжелые, тяжелее двух быков. Таким «богатырем» был этот сын старого князя! Это именно он, поднимал такую большую тяжесть и, двигаясь быстро как дикий козёл, пробил своими могучими ступнями эту тропинку «богатыря» и здесь, в мягкой степи, и там — в скалах!

Такие повествования о тропках, вытоптанных в скалах татарскими силачами, я слышал многократно в других окрестностях, и всегда в тех преданиях фигурировал сын, издалека приносящий камни на могилу отца. Видимо это является данью, какую приносит народная поэзия сыновней привязанности. Однако эту тему затрагивают исключительно туземцы с Енисея, Тувы, Амыла и Абакана. Дальше на юге и востоке не встречается подобных легенд.

В этот же вечер я начал проявлять фотографические клише со снимками дольмена. Каким же было мое удивление, когда на снимках плит я не нашел ни каких знаков. На следующий день я снова пришел к дольмену для новых снимков, предварительно ночью вставив в кассеты аппарата новые клише Lumiere'a, открыв новую коробку. И снова на клише не показались таинственные знаки! Я начал делать разные предположения, относительно причин этого явления. Клише были новые и качественные, а аппарат работал хорошо, и, значит, нужно было искать причину во внешних воздействиях. При этом могла быть правильной только одна гипотеза, а именно предположение, что в котловине, где находился дольмен, существовало редкое, но возможное явление интерференции лучей. Потухшие световые волны не действовали на фотографическое клише. Такое объяснение сразу понравилось мне, я успокоился и решил не тратить клише на этот дольмен.

Объезжая грустную окрестность Чёрного озера и исследуя разбросанные в разных местах содовые минеральные источники и месторождения медной руды, я встретил однажды группу татарских всадников, а среди них одного муэдзина, или муллу — священника. Мы ехали вместе достаточно долго. Татары интересовались жизнью в других краях, я же со своей стороны делал то же самое, задавал вопрос о их жизни.

«Муэдзин» или «мулла», будучи несколько более образованным, рассказывая мне об исторических эпизодах, в основном из эпохи похода монголов в Европу, упомянул, при этом, о неизвестном мне факте:

— Когда Чингис-хан, через Амыл, Кемчик и Абакан, проник в наши степи, — начал мулла повествование, — тогда кочевали здесь доблестные уйгуры. Это были уже остатки великого народа, который некогда господствовал над всей Азией и основал самую большую на свете империю кочевников. Когда она распалась, остатки разгромленных уйгурских войск, после перехода через Саянские горы и Алтай, скрылись в этих степях, где кочевали, возглавляемые ханами, потомками великих уйгурских вождей. Когда Чингисовы орды вторглись в степи, убивая упорных, вырезая стада и табуны, здесь царствовал последний уйгурский хан Абук.

Хан послал к Чингису двух наездников с просьбой, чтобы Великий Вождь прошел спокойно через степи, не принося вреда населению. Однако Чингис убил одного посыльного, так как это был сын Абука, другого же подкупил богатыми дарами, подговорив его, чтобы тот убедил Абука, что Чингис со своей ордой пройдет правым берегом Енисея. Посыльный всадник, который был поверенным хана Абука, сумел его успокоить и тот не приготовился к обороне. Чингисовы полки напали на него ночью и одержали победу. Абук был взят в плен и убит. Когда же он шел на смерть, воскликнул: «Ненавижу всех и всё! Кто заберёт что-нибудь с места моей смерти, тому будет угрожать моя месть! Душа моя будет кружить здесь, как осенняя мгла».

— Так сказал хан Абук, — продолжал дальше мулла. — А Чингис, захватив его имущество и воинов, пошёл дальше, как всё уничтожающий огонь. Оставшиеся уйгуры окружили место, где погиб их владыка, красными камнями и выбили на них слова его проклятия и ненависти. Здесь были какие-то люди и хотели забрать камни с надписями, но одного убил конь, а другой утонул, переплывая реку в лодке. Наши татары думали, что большие жертвенные сокровища находятся в могиле Абука, и хотели их добыть. Когда же они начали копать землю, появилась мгла, которая скрыла от них всё. Лопаты ударяли постоянно в камни, из которых вылетал огонь и дым. Трое татар ослепло, четвёртый убился, спускаясь скалистой тропинкой к реке… Был также здесь несколько лет назад российский художник и хотел нарисовать могилу Абук-хана, но убежал оттуда от страха. Приходил три раза, напрасно, так как ни разу не мог увидеть камней надгробья по причине тяжелых испарений, поднимавшихся над ним.

— Покажи мне эту могилу! — воскликнул я, так как любил и люблю таинственные местности, в которых всегда остается какая-то частица ещё не исследованной истины.

— Собственно, мы будем проезжать рядом с ней, — ответил мулла, — так как будем пасти лошадей на Чёрном озере. У нас обитает там приятель-россиянин (кунак).

Мы поехали дальше, сокращая себе путь беседой. Наконец один из татар, который ехал впереди, обернулся на седле и воскликнул: — Могила Абук-хана!

Я издал крик удивления. Был это тот самый дольмен, который я не смог сфотографировать!

«Что за черт!?» — подумал я. — Неужели старый Абук закрывал мне невидимой ладонью мой объектив Zeiss'a?

Я тотчас же решил сделать новую попытку. Ночью приготовил три кассеты с клише, осмотрел аппарат, проверил его во всех подробностях и ожидал утро с таким же самым чувством, с каким ожидаю обычно в течение ночи захватывающую интересную охоту.

Назавтра в девять утра я уже был у дольмена. Ярко светило солнце. Красные монолиты представлялись плитами из стали, раскаленной до красна. Я обошел весь дольмен, выбрал три точки съемки и молниеносно сделал два снимка, один же с выдержкой в двадцать секунд. Кроме того, должен был ждать до вечера, чтобы проявить свои снимки, таинственно вырванные «ненавидящим всех и всё» уйгурским ханом.

В полдень пришел профессор и после обеда, захватив меня с собой, велел ехать в большую деревню, расположенную на берегу Енисея, откуда уже пароходом мы должны были переправиться значительно на юг, для изучения пластов соли, в которых вероятно могла быть селитра.

Возок быстро катился по укатанной дороге, а за нами поспевал возок с работниками и с багажом. Перед самой деревней из-за камня какого-то дольмена выскочил пес. Кони перепугались, рванули возок вправо и резко повернули, мы же, не ожидая рывка, выпали из повозки. Я упал на кучу камней и вывихнул левую руку, которая с того времени у меня более слабая и тонкая, чем правая. Кроме того, был сломан фотоаппарат так ужасно, что объектив Zeiss'a и кассеты с клише разлетелись на куски.

Когда я поднялся, весь побитый, чувствуя сильную боль в руке, не мог воздержаться от возгласа.

— Пусть же тебя, Абук, припекает дьявол в аду за твою глупую ненависть!

Профессор, который во время аварии потерял бинокль и разбил часы, был очень удивлен и начал допытываться, что мог значить мой возглас.

Я рассказал ему историю Абука и мою «фотографическую» борьбу с ним.

Он усмехнулся, слушая мой рассказ, а затем сказал:

— Ну, это действительно чрезвычайное стечение обстоятельств! Однако довольно злобная особа, этот господин Абук!

Я же был побитый, пострадавший и злой. Никогда не забуду этого проклятого уйгура!

Знал старый Чингис-хан, за что уничтожить Абука! Упустил он только заставить его подписать обязательство, что не будет бандитом после смерти!..