IV. Перед лицом бога.

Наконец мы выбрались из Барнаула, где, воспользовавшись химической лабораторией городского Горного Управления, завершили некоторые очень сложные анализы.

Нас перевезли паромом на правый берег Оби, откуда двинулись мы на юго-восток, до города Бийска.

Вблизи этого города начинается Обь, так как именно здесь сливаются Катунь и Бия, собирающие, в свою очередь, все речушки и ручьи, текущие, как и они, с ледников могучего Алтайского хребта.

Бийск, типичный сибирский городок, насчитывающей только пять тысяч жителей и расположенный очень живописно на реке Бия, холодный, быстрый, изумрудный поток которой мчится между скалистыми берегами, поросшими густой тайгой. Мы провели здесь едва ли несколько часов и выехали в большую деревню Белокуриха, находящуюся в тридцати пяти километрах от города. Здесь находится известный своими лечебными свойствами сернистый источник с температурой воды +57 °C. После исследования этого источника, мы вернулись в Бийск, откуда я совершил самостоятельные экскурсии в город Кузнецк, расположенной на реке Томь. Тогда здесь была страшная глушь, в настоящее же время Кузнецк является центром громадного промышленного округа, потому что в Кузнецкой области открыты неиссякаемые залежи металлургического каменного угля и превосходной железной руды. Ещё перед советской властью здесь началось сооружение огромных металлургических и химических комбинатов, которые, несомненно, будут составлять большое богатство Сибири.

Тогда же я собрал лишь небольшое количество образцов угля и руды и добавил их к коллекции Залеского. В окрестностях Кузнецка я также посетил несколько золотых рудников, впрочем, очень убогих.

Возвратившись в Бийск, я не застал профессора, который на несколько дней уехал в Барнаул, вызванный телеграфом по какому-то вопросу. Я воспользовался этим, чтобы несколько ближе познакомиться с Алтаем. Я нанял на несколько дней верхового коня, нагрузился охотничьим снаряжением и поехал правым берегом Катуни на юг. Дорога бежала по очень живописной местности среди гор и сосновых боров.

Холодные быстрые, полные пены речки и ручьи пересекали мне дорогу. Леса были удивительными. В них совершенно не было высокой травы, золотистые стволы сосен гордо взмывали вверх, где широкие прекрасные кроны этих гигантов шумели, рассказывая что-то таинственным шепотом.

Я задержался на обед в одной маленькой деревне. В доме не было никого из взрослых, так как все ушли на сенокос. Только дети и собаки являлись обитателями этой таёжной деревни. В каком-то домике обнаружил я очень старую и глухую женщину, которой сумел объяснить, что я голоден.

— Хлеба, молока нет, так как хозяин замкнул кладовую, — ответила она, — но могу изжарить рыбу.

— Отлично, — воскликнул я, — жарьте рыбу!

— Петя! — Позвала баба, высунувшись из окна. — Ну-ка иди сюда! Приехал гость, беги налови рыбы!

— Что? — крикнул я с ужасом. — Только сейчас ловить? Умру с голоду до этого времени.

— Нет, господин, это будет тотчас же! — отвечала старушка, принимаясь за чистку сковородки.

Мальчик примерно десяти лет, достал из-под стрехи сарая продолговатую корзину, закрепленную на короткой палке, и направился к воротам.

— Ну-ка подожди! — крикнул я ему. — Пойдем вместе. Мальчик привел меня к небольшому, но достаточно глубокому ручью, где нашел место с устроенным искусственно водопадом. Струя падающей воды выдолбила в каменистой почве достаточно глубокий ров. Когда мы погрузили в него корзину так, как погружают ложку в миску, а потом вытащили и вытряхнули, только тогда я убедился в правоте древней бабушки.

Мы сразу поймали пять достаточно больших «хариусов», или азиатских форелей. После нескольких таких уловов, наш мешок наполнился запасом отличной рыбы, достаточным, чтобы удовлетворить аппетит такого проголодавшегося путешественника, как я. Полчаса спустя я уже объедался этим деликатесом, принося благодарственные молитвы небу за то, что в алтайских ручьях, по первому зову голодного странника, появляется достаточное количество рыбы, очень подходящей для этого случая.

Проезжая дальше берегом реки Катунь, наткнулся я на небольшую деревню, насчитывающую не более пятнадцати домов, и был вынужден задержаться там на ночлег. Стало быть, подъехал к хате, которая показалась мне более чистой, чем другие, и попросил приюта.

— Пожалуйста! — ответил хозяин, серьезный пожилой крестьянин. — Будет у вас компания, так как из Онгудая сюда приехала какая-то дама.

Он отвёл в конюшню моего коня, я же, сняв свой кожаный мешок, вошёл в избу. При свете лампы я заметил молодую, одетую в тёмное женщину с большими чёрными глазами и грустным интеллектуальным лицом. Когда я поклонился ей, она неохотно бросила на меня взгляд и едва кивнула головой в ответ.

Во время совместного с хозяевами ужина, я разговорился с незнакомкой и узнал, что она жена инженера, с которым приехала в Онгудай — на курорт в Алтайских горах, охотно посещаемый жителями городов западной Сибири.

Удивило меня, что она одна прибыла в эту деревню, удалённую от главной дороги, но не стал узнавать подробности, которые, впрочем, меня не интересовали.

Под конец ужина тихо отворилась дверь, и в избу вошёл высокий, худой человек с горящими глазами и чёрными, уже седеющими на висках, длинными волосами, спадающими ему на плечи. Он был одет в монашеское одеяние, а серебряный крест на цепи свисал ему на грудь.

Он перекрестился и сел у стола. Какая-то тревога таилась в полных почтения глазах крестьян, когда ненароком они касались взглядом нового гостя. Тот же сидел, выпрямившись, неподвижный и молчаливый. Я внимательно изучал его и внезапно заметил, что глаза монаха встретились с печальными, почти трагичными глазами женщины, которая внезапно загорелась румянцем, а потом ужасно побледнела; по судорожным движениям тонких пальцев я мог судить о её внутренней тревоге. Монах также сидел со сплетенными пальцами и сжимал их всё сильнее, пока они не начали трещать в суставах.

Что-то происходило в этой избе и в этой безлюдной деревне. Но что?

Мой писательский инстинкт вынудил меня задержаться в этом поселении до момента развязки странной тайны.

В это время монах, наконец, допил стакан чая, встал, благословил присутствующих и глухим проникновенным голосом сказал:

— Завтра воскресенье… Буду отправлять богослужение…

Ещё раз взглянул он строгим, пронизывающим взглядом на женщину, которая в этот момент сидела с низко опущенной головой, поднял руку для благословения, широким движением перекрестил всех собравшихся и вышел, плотно закрыв за собой тяжелую дверь.

В избе воцарилось долгое молчание. Я же внимательно приглядывался к присутствующим, а мысль работала, теряясь в догадках.

— Страшный этот монах! — отозвался хозяин с тяжелым вздохом.

— Ой, конечно! — вторили ему две деревенские женщины. — Ужасный!..

— Благочестивый человек! — неожиданно горячим и сильным голосом взорвалась незнакомка. — Этот монах провозглашает великую правду, а если она страшная, то разве наши грехи не являются во сто крат более страшными? Он, набожный, ещё более страдает за нас!

Во время этой горячей речи, моё внимание привлекла какая-то тень, появившаяся в окне, у самого стекла, но также мгновенно она исчезла в темноте. Спустя мгновение она опять замаячила за окном, и тогда я успел разглядеть бледное лицо, нос и наполненные тревогой глаза.

— Пойду проведать коня! — произнёс я, выходя из избы.

Я быстро выскочил на подворье и выглянул из-за угла дома. Увидел хорошо одетого мужчину, который, засмотревшись в окно, уже не обращал никакого внимания на то, что происходит рядом с ним.

Теперь я уже знал наверняка, что в этом безлюдье происходит что-то серьезное.

Вернувшись в избу, я отправился отдыхать. Долго ещё слышал, как тут же, за перегородкой, плакала и молилась печальная женщина с трагичным лицом; заснул я среди шепота её горячих, страстных молитв, обращенных к Богу, который посылает утешение и желание жить.

Проснувшись утром, я напился молока и, взяв ружье, якобы с намерением поохотиться, вышел из хаты. На склоне горы, за деревней, я спрятался в кустах. Видел, как толпа мужиков и баб, набожно крестясь, выходила из домов, а затем направилась окольной тропой к лесу. Вскоре после них, из избы вышла незнакомка и последовала той же тропой в лес. Переждав, пока все удалились, я двинулся их следом. Уже было у меня позади около трех километров этой лесной тропы, когда меня остановил внезапный треск в кустах и шум шагов. Я поднял ружье.

— Подождите стрелять! — раздался звучный интеллигентный голос, и из кустов вышел тот самый человек, который прошедшей ночью подглядывал в окно избы. Я узнал его по одежде и маленькой, хорошо ухоженной бородке.

Я вопросительно посмотрел на него. Он понял и с отчаянным движением руки шепнул:

— Не могу ничего говорить, не могу, не смею… Но знаю, что произойдёт большое несчастье!..

Из-за этого отчаяния и тревоги, не чувствовал я себя вправе расспрашивать его; только, угощая его папиросой, спросил безразлично:

— Куда ведет эта тропа?

Он поднял на меня встревоженные глаза, но ответил:

— К маленькой сектантской часовне «Скита», где будет происходить богослужение…

— До свидания! — попрощался я и вышел на истоптанную многими ногами тропу.

Лес в это время затеял свой громкий разговор, глухой и угрожающий. Ветер колыхал и гнул верхушки деревьев. По небу издалека двигалась темно-серая туча, предвестница приближающейся бури. Перед ней уже мчались взлохмаченные и разорванные облака, постоянно меняя свои формы. Где-то в чаще тихо пищал ястреб-тетеревятник и, с карканьем, кружила над лесом стая ворон, порой, сдуваемая и разметываемая порывами ветра.

Тропинка, извиваясь среди больших и потемневших стволов сосен, привела меня на обширное болото, заросшее травой и кустами.

Ноги вязли в размокшей земле, а торчащие вблизи кочки, после каждого моего шага дрожали и качались во все стороны. Это был наиболее убедительный признак скрытой топи.

Я шел ещё около часа, пока передо мной не открылась обширная поляна, окруженная густым лесом, на опушке которого уместилась маленькая часовня, рубленная топором и уже потемневшая от старости. Лиственничные бревна кое-как поддерживали уже покосившийся купол, завершенный крестом.

Несколько крестьян, прибывших с другой стороны леса, уже входили внутрь часовни. Я присоединился к ним. Внутри было мрачно и тесно, так как около пятидесяти человек наполнило с избытком это маленькое и низкое помещение, рассчитанное когда-то на малый круг обитателей «Скита». Я уместился в самом тёмном углу и начал осматриваться. У единственного крохотного оконца стоял, собранный из простых строганых досок, стол, а на нём рядом с Библией, латунный крест. В левом углу висела совершенно чёрная от старости и копоти свечей, икона Христоса, перед которой в висячем подсвечнике горели едва заметными огоньками две тонкие восковые свечи. Огненные язычки свечей то синели, затухая, то разгорались сильнее, превращаясь в большие жёлтые языки. Тени и блики сновали по образу Спасителя мира в терновом венце, с грозным и строгим выражением лица. Под мигающими огнями оживали очи Христоса, набирали блеска и жизни, а уста, казалось, складывались в болезненную улыбку, полную муки и тревоги.

Крестьяне с ужасом смотрели в оживающее лицо Сына Божьего, все чаще падали на колени и, делая рукой знак креста, бились лбом о пол.

За столом, в неподвижной позе, как бы вырубленный из черного камня, стоял бледный монах с горящими глазами и с напряжением всматривался в окно, шепча что-то тонкими губами. Недалеко от стола я заметил незнакомку. Она стояла на коленях с глазами, упертыми в пол, и, по-видимому, молилась.

Внезапно, монах, быстрым движением повернулся к собравшимся, охватил их горящими глазами и, голосом, возбуждающим тревогу, произнёс:

— Вот, взглядом моей души, вижу приближающегося Бога — Творца Мира и наших душ, Бога — чашу всяческих блаженств и добра; Бога — осуждающего за грехи человеческие! Молитесь и просите Его криком своей души, огнём ваших сердец, чтобы ступил Он среди нас, в живом теле, показался нам грешным и разрешил, чтобы мы оказались перед Его обличием!

Сказав это, он согнулся почти до земли, принял вид согбенный и униженный, вытянул перед собой руки и, среди расступающейся перед ним толпы, направился к выходу.

Оставшиеся начали громко бормотать молитвы, падать на колени, склонять головы к земле и вздыхать с тревогой и раскаянием.

— Боже Милосердный, Боже, Судья и Царь добрый! — раздавался, уже за стенами часовни, голос монаха. — Войди в Храм Свой, где стадо Твое исполняет Твою волю, когда входишь в Храм Твой.

Толпа, затаив дыхание, замерла в ожидании и страхе.

Как бы в ответ на призывы монаха, раздался глухой и угрожающий рокот леса, всё более раскачиваемого могучими порывами вихря. Далёкие отголоски грома добежали тяжелыми волнами и разбились о чёрные стены «Скита».

— Здесь слуги, невольники Твои, — уже значительно ближе я услышал голос монаха. — Они готовы пролить свою кровь за грехи мира, для отмывания следов великих преступлений!

Немного погодя я увидел монаха; он ползал на коленях, касаясь лицом земли и, вытянутой рукой ведя за собой, как бы кого-то невидимого. Он дополз до порога часовни, никто из молящихся не смел взглянуть в сторону двери, так как всех охватил могучий, парализующий, мистический страх. Я взглянул на монаха. Видел, что никого нет перед ним; понял, что вихрь, гром, буря и сотрясаемый ею лес отвечают словам худого монаха с горящими глазами, но одновременно чувствовал, что страх закрадывается в моё сердце, и мозг перестаёт работать логично и холодно.

Я взглянул на женщину. Она все ещё была на коленях, но уже подняла лицо к лику Христоса, а в ее широко раскрытых глазах, полных слез, надежды и муки ожидания, была такая вера, что мне начало казаться, что я присутствую на заре христианства, в какой-то тайной катакомбе Рима времён Нерона или Калигулы, среди тех, кого завтра будут терзать на арене цирка дикие звери и жестокие африканские невольники. Монах внезапно прервал течение моих мыслей. Он поднялся на ноги и казался каким-то гигантом; он отчаянно размахивал руками, падал на землю и снова поднимался, убегал и возвращался. Наконец он начал кричать хриплым голосом:

— Уходишь?.. Бросаешь стадо Твое на произвол греха и преступления?.. Не уходи! Великий, Милосердный, прими умоляющую жертву!..

Он упал ещё раз на землю, поднялся, крикнул ужасно и влетел в часовню, прося запыхавшимся, приглушенным голосом:

— Божие люди, Творец и Царь, уходит от нас! Снова преступления, грехи и мерзость будут господствовать на земле!.. Умоляйте Его о пришествии, кровью своей! Кровью!.. Спешите, спешите!..

Голос монаха проникал в глубину души, звал, убивал волю, приказывал и, наконец, перешел в шипящий шепот:

— Спешите, спешите!

Стоны, рыдания и тяжелые вздохи наполнили низкую, душную избу.

В одном углу произошло движение. Толпа, наступая друг другу на ноги, быстро расступалась перед молодым, высоким и плечистым мужчиной, который весь дрожа, шел вперёд к алтарю, повторяя только одно слово:

— Я… Я… Я!

Внезапно произошло что-то неожиданное. Мужик блеснул широким охотничьим ножом и упал с перерезанным горлом, громко хрипя. Кровь, широкой струей, полилась на пол, впитываясь в щели.

Монах встал у умирающего и крикнул высоким, пронзительным голосом:

— Падайте ниц! Ниц!.. Ступает Он, Великий, Милосердный Бог, который принял кровь за грехи мира!

Все упали на землю, и в ту же минуту меня ослепил поразительный блеск; ужасный треск и грохот встряхнул всю землю; казалось, что «Скит» подбросило вверх; с потолка посыпалась земля и пыль, с жалобным звоном, на мелкие куски, разлетелось мутное оконце…

Было очевидно, что монах искусно воспользовался разразившейся стихией, в целях своей мрачной пропаганды самоубийства, как единственного средства для спасения остального человечества из бездны греха. Но толпа не понимала этого и лежала на земле, дрожа всем телом, боясь увидеть обличие Бога и ещё раз услышать Его голос. Люди лежали, втиснув голову в плечи и, заслонив лицо руками, и не слышали, что уже утихли хрипы самоубийцы и прекратились судороги тела, окостеневшего и неподвижного…

Первой очнулась от ужаса незнакомка. Со страхом смотря на труп и поднимая низ платья над лужей крови, она в трансе ступала среди поверженных крестьян. Добравшись, наконец, до двери, она выскочила как птица из клетки, и побежала, куда глаза глядят, стиснув голову бледными ладонями и выкрикивая в беспамятстве какие-то непонятные слова.

Монах, заметив исчезновения женщины, выскочил за ней, ступая по головам и спинам лежащих, и начал преследовать её.

Я вышел из часовни заметил, что он её догнал и, схватив в объятия, начал покрывать поцелуями шею, лоб, лицо, глаза и губы женщины. Она, с отчаянным криком вырвалась, оттолкнула его и побежала в сторону леса, стараясь убежать от преследования.

Я побежал за ними, чтобы защитить женщину. Когда я был уже в лесу, понял, что не один я пытаюсь вмешаться в исход этой драмы — кто-то невидимый бежал в кустах в ту же сторону. На повороте тропы я почти догнал монаха, который побежал напрямик, через заросли и кочки топи! Внезапно раздался мрачный, полный ужаса и страха голос:

— О… о… о… спасите! — Лесное эхо долго носило от дерева к дереву, от скалы к скале, это полное безысходности и тревоги «О… о… о…».

Я добежал до места, откуда слышался крик монаха, когда вдруг прогремел выстрел. Глубоко проваливаясь в торфяное болото, я с трудом пробрался сквозь кусты и внезапно окаменел от ужаса.

Передо мной появилась небольшая поляна в бархате ярко-зелёного мха.

Топь уже почти поглотила в свою бездну тело человека На поверхности ещё оставалось только бледное лицо монаха: широко открытые, умоляющие глаза и окровавленный лоб, разбитый выстрелом. Вскоре исчезло это ужасное лицо, а на его месте появилась маленькая лужа чёрной воды с лопающимися в ней пузырьками.

В кустах стоял человек, которого ещё вчера я видел под окнами хаты, а сегодня встретил в лесу. Он держал в руке дымящееся ружье и, полным ненависти взглядом, смотрел на чёрное пятно воды в зелёном ковре топи.

Он поднял голову и наши глаза встретились.

— Суд был жестоким и ужасным, но человеческая рука должна была остановить преступника, — шепнул незнакомец.

Мы долго стояли в молчании, переживая разные мысли и впечатления. Я понимал, что это полубезумный монах, обманщик, основатель мрачной секты самоубийц; проповедник, жаждущий крови верующих для отмывания грехов мира и преследующий тихую, печальную женщину, увлечённую его мистической силой и красноречием, заслужил наказание смертью. Но у меня еще были сомнения…

После долгого молчания я спросил:

— Зачем вы это сделали?

— Я муж этой женщины… — отвечал он со стоном.

Тревожно шумел лес. Я чувствовал во всей природе беспокойство, которое как боязливый, осторожный зверь таилось в дебрях, среди кочек пучины, скрытой под ковром из зеленых мхов, водных растений и густых кустов. Какая-то маленькая птица жалобно пищала, каркал ворон, скрипело сломанное бурей дерево, и внезапно болото отозвалось какой-то жаждой жестокого и дикого триумфа. Мои мысли мчались через мозг с ужасной быстротой; возникло и укрепилось не сформулированное еще решение.

Наконец я взглянул в лицо бледного человека с ненавидящими глазами и произнес:

— Я был на охоте в течение всего дня. Ничего и никого не встретил…

Я повернулся и пошел через кусты к тропе…

— Благодарю!.. — донесся ко мне горячий и проникновенный шепот.

Упали первые капли дождя. Я быстро шел лесной тропинкой, торопясь домой. В этот же самый день я выехал из деревни, которую выбрал себе местом пребывания кровавый сектант, Степан Колесников, монах, бежавший из какого-то монастыря.

Позади меня осталось печальное лицо, трагичные глаза женщины, и дрожащий от ненависти жестокий судья.

Когда я выехал за последние деревенские ограды, со стороны топей ветер донес до меня какие-то голоса, крик или стон — «О… о!».

Но это было эхо воспоминаний и переживаний минувшего дня.