I. Край неизвестных могил.

Где человек, там и мука его.

В моей книге под названием «Через край людей, зверей и богов», я много говорил о реке Енисей, которая начинается в Урянхайском крае, впадает же в Ледовитый океан. Я описывал Енисей, как красивую реку, но и ужасную, так как видел её, когда она несла сотни и тысячи сокрушенных тел политических заключённых, убитых советской властью. Эту, самую красивую из рек, какие я когда-нибудь видел, обесчестили, запятнали кровавым омерзительным убийством людей 20-го века.

Когда видел этот сапфирово-зелёный, громадный поток холодной чистой воды, которая сбегала из-под снегов, покрывающих вершины Саян, Ара-Дана, Улан Тайги и Танну Ола; когда этот поток в чудовищно могучем и быстром беге на Север, круша ледовые башни, нёс за собой в своих водоворотах тысячи изуродованных человеческих тел — удивлялся красоте красных скал, покрытых живописными лесами. Но когда замечал у подножия этих скал, выброшенные Енисеем трупы, отворачивал от них глаза и искал забытья на островах, которые замедляют течение реки; но и там вздрагивал от ужаса и мерзости, так как среди зарослей волны Енисея нагромоздили груды трупов, над которыми с клёкотом носились хищные птицы. Я видел всё это в 1920 году, начиная своё бегство из Советской Сибири в Польшу через Урянхай, Монголию, Тибет, Китай, Японию и США, моё сердце начинало гореть ненавистью и слова проклятия повисали на губах.

Культура, цивилизация, христианство… двадцатый век, а здесь на Енисее, эти тысячи невинных жертв, убитых в мрачных, кровавых застенках российских судов.

Но познакомился я не с таким Енисеем, а было это тогда, когда моя жизнь, полная впечатлений, переживаний и политических бурь ещё не припорошила сединой моей головы, когда был молод и верил в прогресс человечества, в прогресс не только техники, но и духа и моральности.

Было это в 1899 году.

В этом году я должен был получить ученую степень доктора в Петербургском Университете. Но Российское правительство в феврале этого года спровоцировало студенческие волнения, а полиция саблями и нагайками разбила головы молодёжи. Студенты отказались от экзаменов, и никто не появился в Университете; таким способом они выразили свой пассивный протест.

Известный учёный, химик и геолог, профессор Станислав Залесский, был в это время направлен правительством для исследования минеральных озёр в Чулымо-Минусинских степях. Он пригласил меня в качестве помощника. Я принял предложение и поехал из Петербурга в Сибирь.

Мы добрались железной дорогой до Красноярска, а оттуда небольшим пароходом совершили путешествие на юг до мыса Батени, где высадились, и дальше уже путешествовали в небольших повозках, «пестерках», запряженных в тройку хороших степных лошадей.

Берега Енисея в этом месте низкие степные; постепенно поднимаясь на западе, они переходят в хребет Кизыл-Кая, сложенный из пластов девонских песчаников и составляющий ответвление Большого Алтая.

Только в одном месте, над берегом Енисея, возвышается громадная скала Батени, далеко врезанная в русло реки. Это скала из красного песчаника, высотой пятнадцать — двадцать метров, поросла густыми кустами и берёзами. Узкая тропинка ведёт от пристани на её вершину, откуда открывается очень красивый вид. На западе тянутся степи, покрытые высокой степной травой, среди которой пасутся табуны коней и стада овец и баранов; дальше на горизонте чернел невысокий, с резкими контурами, хребет Кизыл-Кая (красный камень); в степи тут и там можно было разглядеть тёмные юрты кочевий (стоянок) абаканских или «чёрных» татар и костры пастухов. На востоке растянулась широкая лента Енисея с беспорядочно разбросанными островами, а далее правый берег реки, с возделываемыми полями и деревнями российских колонистов, которые при поддержке правительства отобрали эти прекрасные пространства у прежних их владельцев, татар, те же были вынуждены перебраться на левый берег, где в настоящее время и дальше ведут кочевую жизнь.

На вершине скалы Батени, которая как громадный столб, возвышается над рекой, всегда можно встретить паломников-татар. Они прибывают сюда издалека. Порой случалось видеть здесь алтайских татар или из Семиречья, и даже тюркских туземцев со склонов Памира, так как эта отдельно стоящая скала имеет свою историю. Когда Батый-х ан двигался через Чулымские степи, захватывая в свою армию не только туземцев, но и стада скота и коней, один из татарских князей, Азюк, решил положить этому конец. Собрав большой отряд из татар разных племен и родов, он напал на арьергарды Батыя и отобрал награбленный скот и коней.

Разгневанный хан выслал против бунтовщиков своего военачальника Хубилая, который разбил отряд Азюка, а после несколько тысяч загнал на скалу Батени. Азюк долго оборонялся, но по причине голода был вынужден капитулировать и бросился вместе со своими товарищами в быстрый Енисей, где погиб смертью мученика, борясь с течением этой бешеной реки. После смерти Азюка, уже никто не смел ничего противопоставить беззаконию, творимому победоносными монголами. Татары с благодарностью сохраняли в памяти имя Азюка и считали его за «muelina», или святого. В июле наплыв паломников бывает самым большим, и татары бросают в реку пищу, ножи и даже ружья со скалы Батени в дар отважному, но несчастному князю.

От Батени сразу начинается дикая степная местность, потому что татары избегают здесь кочевать, опасаясь частых встреч с российскими чиновниками, требующими постоянных взяток, а также с колонистами с противоположного берега, которых они ненавидят.

Через этот кусок Чулымских степей, носящий название Шира-Булык, бежит достаточно широкая и хорошо укатанная дорога, тянущаяся от железнодорожной станции Ачинск вплоть до Минусинска, города, находящегося в шестистах двадцати километрах от железной дороги, и расположенного почти у самого устья реки Абакан, при впадении её в Енисей.

Степи покрыты буйной и высокой травой, которая превращает их в отличное пастбище для скота. Кое-где блестят на солнце, как огромные обломки зеркала, озёра с соленой или пресной водой. Солёные озёра окружены рамкой из чёрной грязи, или болота, выделяющего неприятные испарения сероводорода или гниющих мелких водорослей, бактерий и многочисленных микроорганизмов. Пресные озера окаймлены тростниками и камышом.

Когда нам случалось приблизиться к таким озёрам, приводило в изумление количество водоплавающих птиц. Самых разнообразных видов дикие утки и гуси, кулики, журавли и даже лебеди, порой, фламинго и пеликаны, поднимались с воды целыми стаями и долго носились в воздухе, громко крича, потом снова садились на озеро или скрывались в густых островках тростников.

У меня была тогда с собой дубельтовка Lepage'a шестнадцатого калибра. Было это старое и слабое ружье, но даже с его помощью мне удалось многократно сеять существенное разорение среди этих водных птиц и обогатить наши коллекции такими экземплярами, как китайский журавль или индийский фламинго.

Но не только на озёрах встречал я птиц: в густой степной траве гнездились полевые тетерева, так называемые Tetrao campestris Amman, или по-татарски «стрепет». Название это пришло и в российский язык. Проезжая через степь, я очень часто видел срывающихся пепельно-серых больших птиц, которые отлетев на несколько шагов, снова прятались в траве и в редкие кустики альпийских рододендронов (rhododendron terrogineum), очень часто встречаемых здесь.

Охота на них была достаточно лёгкой, так как птицы подпускали стрелка близко, поднимались достаточно медленно, и, при этом, полёт стрепетов был ровным и по прямой линии, что облегчало выстрел.

Между Батени и хребтом Кизыл-Кая, тут же у восточных его склонов, расположено большое озеро Шира-Куль, что означает «горное озеро». Оно имеет форму яйца, длиной в одиннадцать километров, а шириной — три. Находится оно в совершенно безлесной котловине, а в северном его углу можно заметить небольшие заросли тростников. Именно здесь впадает в озеро небольшой ручеек с пресной водой. Само же озеро является бассейном горько-солёной лечебной воды, успешно применяемой для лечения желудочных болезней и для купания. На восточном берегу расположено небольшое поселение, где имеется маленькая водолечебница и купальни.

На следующий после приезда день я собрался с помощником начинать наши работы. Мы нашли небольшую и очень легкую лодку, в которую погрузили несколько приборов: инструмент для измерения глубины и забора проб грунта со дна, аппарат для измерения температуры на разных глубинах и приборы для некоторых химических исследований.

Когда мы уже собрались выходить в озеро, целые толпы татар, живущих в поселении и кочующих вблизи берегов озера, внимательно и тревожно приглядывались к нашим приготовлениям и с сомнением качали головами.

— Это плохо! — говорили они угрюмыми голосами. — Это священное озеро и оно мстит смельчакам.

Так как татары исповедуют мусульманство, нас удивило их утверждение, что озеро является священным, так как у приверженцев ислама не отмечается таких традиций. Тогда нам объяснили, что Шира-Куль с глубокой древности считается священным озером, и такая вера сохранилась с давних времен у местных племен и родов, которые здесь некогда кочевали, а теперь исчезли без следа.

Сдавалось мне, однако, что угрожающее предсказание о мести озера не сбудется потому, что наша работа на Шире проходила в совершенном спокойствии.

Это была интересная работа!

Наши замеры глубины показали, что озеро имеет форму воронки, самая глубокая часть которой расположена у южного берега; от берега этого места дно стремительно поднимается вверх.

У южного берега мы отыскали глубину девятьсот двадцать футов. Но это глубокое место имело радиус не более чем пятьдесят футов, и за его границей глубина не превышала тридцати — тридцати пяти футов. Каким же было наше удивление, когда спустя две недели, делая снова промеры, мы не нашли этого места, очень четко нами определенного, в то же время в километре на север отыскали бездну глубиной девятьсот шестьдесят восемь футов.

Тогда мы поняли, что дно Шира подвижное и подвержено каким-то внезапным мощным изменениям. Такие изменения провоцировали тектонические силы, о которых свидетельствовали также многочисленные трещины в скалах.

Вынимая со дна озера пробы черного и холодного шлама, так как его температура не превышала (+2 °C), всегда пахнущего сероводородом, мы заметили удивительное явление. Уже через некоторое время из шлама вырастали длинные подвижные травинки бледно-желтого цвета, которые вскоре исчезали без следа. Казалось, что это какие-то живущие в шламе существа высовывают щупальца и быстро их прячут.

Мы оказались правы, так как это были колонии бактерий Beggiatoa, этих предвестников смерти морей и соленых озер, когда в них растворялись некоторые соли, выделяющие сероводород, который в свою очередь убивает жизнь в таких бассейнах.

Когда мы предприняли дальнейшие исследования, оказалась, что на определенной глубине от поверхности озера как бы висит огромная сетка из большого количества связанных между собой колоний Beggiatoa, которые поднимались со дна все выше и выше, убивая всяческие проявления жизни. А значит озеро Шира было совершенно мертвым; только в самых высоких слоях жили еще маленькие рачки, так называемые Hammarus, весьма похожие на обычных креветок, только маленьких, не более одного сантиметра длиной, но такие же быстрые и смелые как их морские «сестры».

Однако должно наступить время, когда количество сероводорода, создаваемого Beggiatoa, убьет и этих представителей прежней, далекой фауны озера и тогда закончится процесс его умирания, так как и сами бактерии отравятся выделяемым ими самими вредным газом.

Некогда вместе с профессором Вериго участвовал я в исследовании лиманов под Одессой и в некоторых районах Черного Моря. Там также происходил процесс умирания, угрожая в ближайшие или более дальние сроки полным исчезновением жизни в этом море. Так как этот процесс ощущают рыбы, то мы замечали, что они все более избегают Черное море, потому что на самых значительных глубинах встречаются лишь отравленные слои воды, все более поднимающиеся к поверхности моря.

Так происходит мрачный и печальный период смерти больших водных бассейнов, превращающихся в мертвые резервуары соленой воды, насыщенной сероводородом. Таким бассейном издавна является Мертвое море в Палестине, и огромное их количество разбросано на неизмеримых пространствах Азии.

Очень интересный зверек Hammarus!

Тысячи этих рачков плавают в верхних слоях Шира и очень энергично атакуют купающихся, ударяя в их тело острыми головками, а потом молниеносно уплывают. Когда мы бросали в воду кусочки хлеба или корку, видели, что все вокруг кипело от этих мельчайших живых существ, которые разбрасывали пищу во все стороны, съедая ее очень быстро.

Во время наших вылазок на озеро, порой, мы причаливали к северному берегу, где в озеро впадал небольшой ручеек с пресной водой, и где росли тростники и камыши. Нас притягивали сюда большие утки, так называемые «турпаны», жили они, очевидно, где-то на другом озере, но прилетали сюда с какой-то целью.

Так как горько-соленая вода Шира является лечебной при желудочных заболеваниях, похоже, что птицы прилетали сюда… на лечение.

Застрелив несколько экземпляров, мы пожалели об этом, так как их мясо было мерзким, твердым, пахнущим рыбой.

Однажды, когда мы сидели на берегу ручья и пили чай, услышали за собой шорох и заметили какую-то голову, которая тотчас же исчезла в высокой траве.

Мы пошли в ту сторону и нашли там маленькую, очень красивую, татарку. Когда мы приблизились к ней, она расплакалась. Долго мы не могли успокоить ее. Наконец она дала себя уговорить и пошла с нами к костру. Здесь, угощаясь чаем с сахаром, она рассказала нам свою печальную историю, но, к сожалению, обычную в Азии, за исключением Монголии.

Ей было четырнадцать лет, и родители уже выдали ее замуж за достаточно старого, но богатого татарина, который кроме нее, имел шесть жен.

Так как она происходила из убогой и не влиятельной семьи, другие жены относились к ней с пренебрежением и с полным отсутствием сострадания. Часто били, вырывали волосы, щипали и царапали ее милое, свежее личико.

Рассказывая о своей грустной судьбе, несчастная женщина громко плакала.

— Зачем пришла сюда? — спросили мы.

— Убежала из кочевья моего мужа, чтобы уже никогда не возвратиться к нему, — ответила она, рыдая.

— Что же будешь дальше делать?..

— Пришла сюда, чтобы утопиться в Шира! — воскликнула она в страстном отчаянии. — Обижаемая при жизни женщина, когда утопится в этом озере, становится достойной милости Аллаха… На дне озера лежат груды костей таких мучениц, как я…

— Мы тогда были молоды и впечатлительны, а значит уже другими глазами смотрели на тяжелые и соленые волны Шира, которые в своей громадной бездне хранили кости беззащитных, порабощенных женщин, ищущих в умирающем озере успокоения и вечного покоя.

Однако же недолго пришлось нам размышлять об этом, так как вскоре появилось несколько всадников, которые смотрели на нас очень подозрительно, а потом велели женщине сесть на коня, так как муж требовал ее возвращения в свой дом.

Заливаясь слезами, татарка исполнила повеление своего хозяина и села на коня. Тогда один из татар стегнул нагайкой коня так, что тот взвизгнул от боли, и вся кавалькада помчалась неистовым вихрем в степь и вскоре исчезла с наших глаз.

Долго еще не могли мы справиться с волнением, и в течение последующих нескольких месяцев, плавая по озеру, помимо воли оглядывались вокруг, внимательно изучая поверхность озера, не выплывает ли из него где-нибудь замученное тело маленькой бедной татарки.

Но никогда уже не пришлось нам увидеть ее, и не знаю, была ли более светлой ее дальнейшая судьба, или осталась такой же мрачной, полной издевательства, оскорблений и мук.

А в это время озеро готовило нам свою месть…

Однажды работали мы в лодке, в каких-то пятидесяти метрах от южного берега, когда внезапно почувствовали сильные раскачивания лодки с боку на бок. Осмотревшись, увидели, что от прибрежных скал бежали на северо-запад тяжелые, большие волны.

Было это удивительное явление природы. Небо было ясным, безоблачным, не чувствовалось ни единого дуновения ветра и, однако, озеро взволновалось, волны ходили от берега до берега. Они поднимались все выше и выше, с шумом ударяясь в нашу легкую лодку, заливая её водой и бросая в нас соленую пену. Лодку несколько раз наклонило так сильно, что она начала зачерпывать воду одним бортом.

— Беда… — произнес мой товарищ. — Какая теперь работа… Надо возвращаться!

Я согласился с ним, но Шира думало иначе. Хотя мы были уже сильными и опытными гребцами, однако, несмотря на всяческие усилия, не могли мы приблизиться к берегу. Волны, тяжелые, как из свинца, гнали нас дальше и дальше, на середину озера. Целые сонмы волн все чаще наскакивали на нас и заливали лодку. Уже сидели мы по колено в воде, уже наши руки начали млеть от усталости. Мы напрягали все силы, но в тоже время уже давали себе отчет, что эта работа была напрасной, так как волны уносили нас все дальше от берега.

Тогда решили мы отдаться на милость или немилость Шира, полагая, что волны унесут нас на противоположный берег. Мы сосредоточили все внимание на том, чтобы освободиться от воды в лодке и не перевернуться вместе с ней. На всякий случай, мы надели на себя пробковые пояса и попеременно выливали воду из лодки большой жестяной банкой из-под нефти.

Большие волны многократно перехлестывали через лодку и почти отрывали нас от нее, но нам удалось удержать равновесие.

В поселении заметили наше приключение. Тотчас же несколько людей вскочило в большую лодку, которая служила для безопасности купальщиков и, обладая только одной парой весел, начали медленно передвигаться в нашу сторону. В конце концов неопытные гребцы сломали одно весло и с громадным трудом сумели вернуться в поселение.

В это время нашу лодку несло в сторону противоположного берега. Красные скалы Кизыл-Кая становились все заметнее, и вскоре над водой показался низкий берег, поросший кустами рододендрона и высокими, острыми, как лезвие палаша, листьями ирисов.

Вскоре волны начали слабеть. Мы взялись за весла и наконец добрались до берега.

Мы не были еще никогда на склонах Кизыл-Кая. Эти горы уже издавна притягивали нас своими яркими красками и густыми кустами в глубоких расщелинах, где надеялись мы встретить крупного зверя с большей вероятностью, чем в безбрежных, однообразных степях, окружающих умирающее озеро Шира.

У нас не было в мыслях, но как оказалось, встретили мы вскоре зверей совершенно неожиданно рода.