II. В лесах и горах.

Я прибыл на Сахалин, для геолого-химических исследований, летом на корабле «Алеут». С большой трудностью доставили меня лодкой на берег поселения Дуэ. Меня здесь встретили местные врачи, которые как наиболее интеллигентные, получили телеграфное распоряжение от Генерал-губернатора, чтобы они позаботились обо мне.

Я поселился у одного из этих врачей. Во время завтрака пришел солдат и позвал доктора на службу. Мой хозяин вернулся через полчаса и, извинившись передо мной, самым спокойным образом продолжил завтрак. На вопрос жены о причине вызова, не проявив никакого волнения, отвечал он между глотками водки и закуской:

— Засекли прутьями какого-то старого арестанта, ну и вызвали меня, но я мог только подтвердить смерть!

Я затрясся от негодования, видя интеллигентного человека, говорящего с такой спокойной интонацией об убийстве беззащитного заключенного.

Мне это показалось настолько ужасным, что я потерял охоту общения с подобными людьми. Хотя и в Японском море и в Татарском Проливе достаточно меня укачало, чтобы мог я почувствовать удовольствие в проведении нескольких дней на суше и в полном комфорте, однако же решил я как можно скорее двигаться дальше.

Таким образом, я употребил всяческие старания и назавтра уже располагал двумя возками, запряженными хорошими казенными лошадьми и тремя помощниками. Все трое в недалеком прошлом были убийцами, которые совершили не какое-то особое злодеяние, а наиболее частое преступление, какое знало российское криминальное право.

Двое из них были кучерами при возках, третий имел распоряжение оберегать и охранять меня и мой багаж.

Этот третий был малый, проворный как уж, грузин с черными волосами и смуглым лицом, на котором светились большие карие глаза, совершенно не моргающие и бдительные, как у зверей. Был это некий Каландаришвили, известный главарь бандитов, нападающих на почту. При большевиках это имя звучало в разных местностях России и принадлежало оно отважному и жестокому вождю красных партизан, которых советская власть использовала против армии адмирала Колчака и генералов Белова и Гришина. С полной уверенностью не знаю, но описание наружности и манеры держаться «красного» Каландаришвили напоминали мне этого арестанта с Сахалина, который был моим защитником и «опекуном» на острове изгнанников. У меня остались о нем хорошие воспоминания, так как был это человек учтивый, услужливый, вежливый и чрезвычайно сильный и, при этом, очень полезный в условиях путешествия через дикий Сахалин.

Моя дорога проходила почти серединой острова. Говорю дорога потому, что действительно она существовала. Власти, используя бесплатную работу заключенных, вырубили лес с юга на север широкой полосой, в какие-то пять метров, через речушки и ручьи перебросили многочисленные деревянные мостки, на болотах в низинах устроили переходы, набросав в топи груды срубленных деревьев и камни.

Кому была нужна эта дорога! Никому, кроме чиновников, которые посылали по ней солдат в погоню за беглецами, направляющимися обычно через дебри с западной стороны острова к некоторым пунктам, откуда легче всего было достичь через Пролив континента. Солдаты, проезжая этой дорогой, обгоняли беглецов, устраивали засады и схватывали арестантов, убегающих с острова, волоча их затем назад: в тюрьму и на лавку в руки ката.

Пунктом, к которому устремлялись беглецы, было маленькое поселение Погиби, на западном берегу острова, едва ли в пятидесяти километрах от континента.

Перебравшись через Татарский Пролив, беглец мог скрыться в густой тайге Амурского Края и постепенно продвигаться в сторону города Николаевска, предместья которого были населены разным авантюрным элементом, охотно укрывающим пришельцев с темным и кровавым прошлым и даже оказывающим им помощь в некоторых случаях. Само поселение Погиби или иначе «Место гибели», было населено выходцами из предместья Николаева, занимающихся рыболовством, контрабандой, а также организацией побегов для сахалинских изгнанников за большие деньги. Беглецы обычно платили за это тем, что убивали или грабили врагов или врагов-конкурентов своего избавителя, нелегально перебрасывали товары с Острова на континент или совершали рискованные вылазки вглубь Сахалина или на Остров Тюлений, расположенный в Заливе Терпения, где истребляли тюленей и привозили на материк их шкуры и жир на продажу.

Правительственная дорога вела только до Погиби, и ею-то двигались мои повозки под руководством Каландаришвили.

Между Дуэ и Погиби встретил я в нескольких местах, в долинах малых рек небольшие горнодобывающие работы колонистов. Они искали здесь и промывали золотоносный песок, не очень богатый, но зато залегающий на обширных территориях. Я не считал, чтобы здесь можно было организовать промышленную добычу, рассчитывая исключительно на людскую силу, но использование драг и экскаваторов дало бы, несомненно, отличные результаты. Однако колонисты упорно работали и добывали некоторое количество золота, которое они были обязаны сдавать исключительно Тюремному Управлению, выплачивающему им за это половину цены, установленной правительством.

Прекрасные леса покрывали невысокие горы, пересекающие остров с севера на юг. Местами здесь были совершенно девственные дебри, которые становились все более дикими вблизи восточного берега Сахалина, совершенно безлюдного. Даже сидя в возке, я мог наблюдать разных диких зверей, больших и малых. Белки скакали среди ветвей разлапистых кедров и сосен. Несколько раз куницы и лисы перебегали передо мной дорогу, ночами же достаточно часто слышал я глухой, нервирующий вой волков. Однажды, проезжая через небольшую, но очень быструю речку, я заметил в густых зарослях рога лося. Он даже не пошевелился, когда начали мы кричать и свистеть. Меня очень это удивило, и я спросил моего кучера, что бы это могло значить.

— Летом Сахалин постигает страшное бедствие: жгучие слепни, мухи, мошка и комары, — начал рассказ кучер. — Эти насекомые почти заедают скот, жеребят и телят, и сколько не заворачивают их в платки или рогожи — гибнут вскоре после рождения. Дикие звери также страдают от этих насекомых; оводы прогрызают им шкуру и откладывают в раны свои зародыши (яйца), которые развиваясь и превращаясь в червей, вгрызаются в мясо, что сопровождается ужасной болью. Звери прячутся в чаще, где мух и оводов меньше, и очень неохотно из нее выходят.

Так мне объяснил мой кучер-убийца, а говорил он это с таким выражением лица, что легко можно было себе представить, каким бедствием являются эти насекомые. Впрочем, после захода солнца, я убедился в этом на собственной коже. Но в минуту, когда я слышал это повествование, охотничий инстинкт вынудил меня к организации охоты на лося. Я сошел с возка и затаился за крутым берегом речушки, послав перед этим Каландаришвили и одного из кучеров, чтобы обошли лося с двух сторон и выгнали его из чащи к речке. Сидел я достаточно долго, пока, наконец, не услышал крики моих помощников, а несколько минут спустя треск ветвей и отголоски копыт зверя на берегу, засыпанном гравием. Приготовился к выстрелу и поднял голову. В ста шагах от меня стоял лось, внимательно прислушиваясь и осторожно стригая длинными ушами. Я высунул ружье и начал целиться в прекрасного зверя. Он сразу меня заметил. В течение мгновения он наблюдал за мной, а затем, нагнув рогатую голову, бросился в атаку. На половине пути его остановил мой выстрел и бросил этого гиганта на колени. Затем лось завалился на левый бок и, попытавшись подняться, вытянул свои могучие длинные ноги и остался недвижимым.

В скором времени прибежали мои «разбойники» и, сняв с лося шкуру и рога, отрезали отличные окорока и грудинку (корейку).

— Добро наше! — воскликнул с воодушевлением легко возбуждающийся грузин. — Будет у нас отличная и свежая еда! А теперь взгляните на шкуру.

Говоря это, он поднял ее вверх и растянул передо мной. Я увидел, что вся она была в дырах, как если бы кто-то стрелял в лося пулями большого калибра.

— Это дыры, просверленные личинками слепней и мух — объяснил мне кучер.

Передвигаясь этой дорогой на север, я много раз охотился на лесную птицу: глухарей, тетеревов, рябчиков и белых куропаток. Этих птиц я встречал всюду и в большом количестве, они были совершенно не пуганными. На Сахалине, около Александровска, видел я применение известного способа охоты на тетеревов с чучелом. Мой знакомый, инженер Горлов, велел мне сделать из черного сукна подобие птицы, вместо хвоста вставил два согнутых куска твердой бумаги, поместил на голове две красных полоски, являющихся подражанием бровей самца.

Чучело помещали на длинном шесте, который Горлов велел привязать к верхушке березы. Для охотников был сооружен небольшой шалаш из веток и, двое солдат верхом на конях начали объезжать лес издалека, вспугивая стаи тетеревов, сидящих с утра на деревьях.

Испуганные птицы срывались и летели, но заметив спокойно сидящего на верхушке березы черного самца, не предполагали обман и садились на всех соседних деревьях, с криком, ожесточенно ссорясь и борясь за место. Когда все птицы успокоились, Горлов начал побоище. Начиная с тех, что сидели на нижних ветках, стрелял он одного за другим. Тяжело падали они в траву, судорожно цепляясь за воздух ослабшими крыльями. Птицы, сидящие выше, с удивлением поглядывали вниз, не понимая удовольствия в падении на землю. Однако же, когда охотник застрелил птицу, сидящую выше других, последняя сорвалась с шумом, а за ней улетела вся стая. Эта форма охоты является варварской и омерзительной для спортсмена, когда таким способом зимой в Сибири гибнут десятки тысяч тетеревов.

Когда я ехал с Каландаришвили, в сахалинские реки подымались последние косяки рыбы, идущей на нерест. Как говорили мне помощники, рыбы было уже мало, но не для меня, европейца, так как я видел даже хребты рыб, плывших против течения и выталкиваемых наверх рыбой, находящейся ниже. Мы поймали несколько экземпляров, выбрасывая их на берег с помощью кривой кедровой ветви. Несколько раз я стрелял в рыб с хорошим результатом, так как после каждого выстрела несколько оглушенных рыб вверх брюхом появлялось на поверхности воды, а Каландаришвили подтягивал их к берегу.

Однако не только мы играли в рыбаков. Был еще один рыбак — огромный бурый медведь.

Сидел он у самой воды, как темный валун, и время от времени запускал в воду свою ужасную лапу, выбрасывая на берег больших рыб. Это был удивительный гурман. Он не ел всей рыбы, а только отгрызал ей голову, оставляя остальное хищным птицам, которые поджидали конец трапезы владыки леса.

Почти все рыбы были одного вида, а именно кета, или восточноазиатские лососи, весящие от десяти до двадцати пяти фунтов. В эту пору года уже очень редко видел я осетров, которые нерестятся раньше лососей.

В центральной части острова я встретил первую стоянку аборигенов Сахалина и Японских островов, айнов, так называемых, айнов бородатых.

Это монгольское племя, отличающееся малым ростом, удивительно тонкими ногами и богатым волосяным покровом головы, груди и лица. Некоторые племенные роды имеют оседлые усадьбы, занимаются земледелием и разведением скота.

Охотники-айны пользуются исключительно ловушками и силками для ловли мелких зверей, а также ямами, с заостренными палками на дне, для больших зверей.

На северных границах острова, около Мыса Елизаветы, айны занимаются морским рыболовством, на своих больших лодках, сооруженных из коры и тюленьих шкур, заплывая далеко в Охотское море, которое почти никогда не замерзает.

Они славятся, как превосходные и умелые метатели гарпуна, с помощью которого ловят тюленей, моржей и даже китов.

Тюлень и морж, убитые на воде, когда плывут, тотчас же тонут и пропадают для охотников, как добыча. По этой причине айны прикрепляют гарпун к прочным палкам, связанным между собой в одну длинную жердь, образующую фантастически длинное «копье», плывущее по воде с острым гарпуном, направленным вперед. Айн плывет в своем челне к лежащим на ледяных полях тюленям и моржам и вонзает в них острие «копья». Зверь ныряет в воду и тянет за собой жердь и веревку, привязанную к ней. Через некоторое время смертельно измученное животное выплывает на поверхность, где его добивают.

Невозможно себе вообразить рыбаков, лучших чем айны. Сдается мне, что их таинственные черные глаза проникают в глубь морскую и видят косяки рыб, плывущих в определенном направлении. Я плавал с айнами по Охотскому морю и дивился их рыбацкой способности. Они знают море, как собственный карман и ничто не может сбить их с толку. Самые мельчайшие признаки, как цвет воды, появление плавающих водорослей, морских зверьков, и даже форма волн действуют на айна-рыбака, как открытая книга.

Преследуя стаи китов, айны забираются далеко в море и, порой, гибнут во время бешеных бурь, частых на мрачном Охотском море. Порой на лодке айнов находил безопасное укрытие беглый сахалинский заключенный и, трудясь вместе с ним и как работник совершал путешествие вплоть до Шантарских Островов, откуда разными, и всегда полными приключений, способами, пробирался на континент, чтобы провалиться в людское море в городах, как капля дождя в океане.

Спокойные, радушные и всегда невозмутимые айны, однако, были чрезвычайно отважными и выдерживали всяческие невзгоды и самые тяжелые приключения, на какие не скупилось море и их суровый Остров.

Айны не употребляют хлеб и заменяют его с большим удовольствием сушеной рыбой, или так называемой юколой, которой питаются все туземцы Северо-восточной Сибири. Юколу изготавливают из сельди и макрели, косяки которой два раза в год мигрируют через Охотское море. Юкола служит пищей для людей и ездовых собак, некоторое количество которых айны держат для передвижения по Острову.

Айны являются язычниками, шаманистами. На груди их колдунов и лекарей-шаманов я видел те самые магические знаки (ментрамы), которые позже встречал в Северном Тибете.

Когда я осматривал стоянку айнов в окрестностях мыса Елизаветы, у Охотского Моря, случилось мне наблюдать очень интересное явление. От южного берега Камчатки, появляясь из-за Курильских Островов, как погребальное шествие, перемещалась полоса мертвой рыбы шириной в километр и длиной в несколько километров. Тучи всевозможных птиц сопровождали это траурное движение; стада тюленей, касаток плыли за ним, питаясь трупами рыб. Когда я осматривал этих рыб, заметил, что они были покрыты какой-то белой плесенью, особенно обильно наполняющей их жабры. На первый взгляд, эта плесень напоминала пятна и сетки в горле больного дифтерией и, несомненно, эпидемия началась с жабр, которые были налиты кровью и полностью облеплены омерзительной плесенью.

Старый рыбак поведал мне, что такие явления случаются в северных морях, но в последнее время повторяются все чаще. Он мне рассказал также, что в этом году шаманы совершают человеческую жертву злому духу, который обосновался в водорослях Северного Моря в месте, указанном шаманами. Айны должны выбрать между собой юношу и девушку, посадить их вместе с умоляющими дарами в большую лодку и доставить в открытый океан, откуда в маленькой парусной лодке жертвы направляются на север, на поиски места, где поселился Дух Моря.

— Если они его найдут, — продолжал рыбак, — отдадут ему дары, а он уже пошлет им легкий ветер, который донесет их до родного берега.

Так говорил старый айн, но я не сомневался в одном, что прежде чем молодая пара найдет Духа Моря, волны Северного Тихого Океана проглотят их вместе с лодкой и с парусом из тюленьих шкур.

Я встречал среди айнов довольно много христиан, православного вероисповедания, но христианство это удивительным способом было смешано с язычеством первобытных кочевников.