IX. Жизнь кочевников.

В течение целого лета до поздней осени, мы путешествовали между Абаканом и Сибирской железной дорогой. Также побывали на левом берегу Енисея, где кочуют татары. Они относятся к Абаканскому этническому сообществу, состоящему из четырёх больших племён: качинцы, сагайцы, койбалы и кызыльцы. Это этническая группа при более подробном рассмотрении состоит из остатков разных тюркских народностей (мелких племен), вовлеченных в мощное кочевое движение маховиком Чингис-хана в XIII–XIV веках и еще ранее (VIII век) Кюль-Тегином на территориях существующих сейчас стран и регионов России: Монголия, Бурятия, Тува, Хакасия, Алтай, Красноярский край.

Абаканские татары с великим трудом поддаются влиянию цивилизации и остаются на ступени культуры XIII–XIV веков, а был это период, который так незаурядно обозначился в общественном и государственном устройстве Азии.

Право (закон) Чингиса, или так называемое степное право, смешанное с положениями Корана, господствует здесь всевластно.

Авторитет старейшины, который управлял и судил, похоже, является непоколебимым. На устройстве семьи отражаются всяческие свойства племени, ведущего воинственно-кочевой образ жизни, в котором женщина является предметом развлечения, порой, только, временного. Она не имеет никакой ценности, потому что кочующий воин, который завтра может погибнуть в первой стычке, вовсе не намерен любить женщину или привязываться к ней. Сегодня он обладает ею, но завтра бросает без сожаления и воспоминаний или убивает ножом, чтобы она не стала трофеем для противника, когда он должен убегать. Когда жизнь кочевника бывает несколько спокойней, он поглядывает на женщину, как на «patan» или рабочий скот, и принуждает её к тяжелой работе от восхода солнца до полуночи, отказывая ей не только в чистоте духовной любви, но даже в уважении.

Однако женщина, эта вершина мужских мечтаний, была предметом вожделения воинственных кочевников, проводящих долгие месяцы на войне и в походах. Они бились за женщин из других племён, для их добычи предпринимали тяжелые и рискованные походы.

Недостаток любви и уважения для женщины отразился на семейных отношениях. Она всегда служила лишь рабочим или грузовым скотом. Ничто не предохраняло её от этой судьбы, разве что случай!

Звериное влечение к женщине, к её добыче так, как это было в давние времена, установило особенные обычаи при подыскании жены. Татарин высматривает себе жену среди дочерей своего знакомого, ничего не говоря об этом девушке и никогда с ней не разговаривая. Вскоре посылал он отцу подарки, а сват обращался к нему:

— Мой «кунак» (приятель) завтра объедет твою юрту на гнедом коне и бросит на землю связанный ремень.

— Скажи своему «кунаку», — отвечал отец или брат, — что он вор и что его не минует пуля, если на завтра после бросания ремня, будет быстро ехать на восходе солнца вблизи нашего кочевья! После этой таинственной фразы, сват забирает дары для себя и своего приятеля.

Молодой татарин исполняет обещание. Объезжает в молчании шатёр и бросает ремень. Отец и мать перед восходом солнца связывают руки девушке и выводят в степь с закрытым лицом. На восходе солнца прибывает жених, похищает девушку и мчит её на седле в степь.

В момент брачного предложения, жених должен быть очень осторожным и ловким и иметь запасного коня.

Когда он мчится около кочевья, отец или старший брат издают возглас и стреляют в наездника, целясь в голову коня. Если всадник не услышит возгласа или не сумеет сразу осадить коня, пуля может достать его.

Некогда это случалось, но всегда по другой причине. Порой отец, будучи старым и не имея сына, поручает стрелять в жениха, одному из батраков.

Порой случается, что такой батрак влюбляется в дочку своего хозяина, и посредством её надеется стать свободным обитателем степей. Видя, что надежда исчезает, он крепко сжимает ружье в руке, старательно метится в наездника и… не издает предупреждающего сигнала.

В таких случаях неудачливый жених тяжело падает с коня, а надежда в сердце скромного батрака загорается новым огнём. Он бежит к девушке, старательно снимает с её руки ременные узы и, кто знает, может быть шепчет ей на ухо простые и сильные слова первой любви, неукротимые, как степные стихии.

Если жених довезет избранницу до своего кочевья удачно, тогда снимет ее с седла, сидя на коне и держась за ремень, проведёт её вокруг своего шатра, старательно разрежет узы и введёт в новый дом.

Обряд на этом не заканчивался. На следующий день семья юноши посылает в дом родителей девушки «калым», или выкуп, состоящий из скота, денег и разных предметов, относительно которых уже договорились родители молодой пары.

Такие браки, в которых играет роль односторонний выбор, без права протеста со стороны женщины, являются причиной частых драм в женской жизни. Я уже упоминал о самоубийствах несчастных невольниц, и в таком бесправном положении находится большинство татарских жен. Правда изредка бывают другие случаи, именно тогда, когда в женском сердце зацветает пурпурный цветок любви, а вместе с ней рождается ревность, дикая и беспощадная, как сама природа этого океана травы, песков, голых гор и ужасных, холодных зимних ветров.

Женщины скрывают между собой тайное искусство приготовления ядов из ягод цикуты (Belladonna) и из корешка таинственного растения «газам», который они ищут упорно и для приобретения которого могут пойти на преступление, выкрадывая из табунов мужа хороших и дорогих коней.

Обычно оказывают помощь разочарованным женщинам лекари-шаманы. Те знают ядовитые свойства трав и зелий, умеют изготавливать «привороты» и амулеты. Они обладают таинственной силой заклятий и за хорошие деньги изготавливают безотказный яд для соперницы — новой жены, или даже для самого господина и владыки — мужа. Шаманы, нашептывая заклинания, роются у старых дольменов; собирают чёрные человеческие кости, истирая их в порошок; раскапывают свежие могилы и вонзают в гниющие тела покойников ножи, отравляя острия, которые также посыпают порошком из костей умерших или смачивая в жидкости из желез ядовитых змей. Именно такой отравленный нож прервал не одну нить жизни кочевников и дал выход женской ревности и отчаянию, чаще всего безутешному в жестоких условиях дикой степной жизни.

Время от времени кажется, что как бы смерть присутствует на этом громадном историческом кладбище, чтобы увеличить число могил и костей. Часто начинают свирепствовать разные болезни: холера, чума или оспа, и косить население кочевий. Приходят также эпидемии скота: чума, инфекционное воспаление лёгких, слюнявая болезнь Тысячами падают быки, кони и овцы, начинает неистовствовать голод, а за ним идёт смерть и собирает свой мрачный урожай.

Первичные формы жизни, первичные права, первобытная психология и равнодушие Российского Правительства помогали ей, и ничем не стесняемая смерть мчалась и косила человеческое начало, как острая крестьянская коса режет сочную и буйную траву.

Никто не удивляется, никто не протестует и не борется со смертью, потому что возвела она здесь повсюду свои извечные следы. Степняки рождаются среди могил, матери усыпляют детей сказками о смерти, отцы воспитывают своих сыновей рассказами об умерших и убитых богатырях.

Каждая скала, каждое ущелье, каждое озеро или русло высохшей степной реки, имеют свою историю, кровавую, мрачную, заканчивающуюся смертью…

О ней говорят тысячи дольменов, тянущихся непрерывной полосой от устья Маны вплоть до Саян и Большого Алтая.

Здесь, под этими уже исчезающими курганами и монолитами из красного песчаника, погребены целые цивилизации, племена и народы, о которых остались только слабые и неясные воспоминания.

Каменные, отесанные начерно монументы, едва заметные среди травы и скал руины неизвестных городов, о судьбах которых уже никто и никогда не узнает — все это говорит, вопиет, кричит отчаянным голосом о смерти, только о смерти.

Перед мировой войной начала медленно продвигаться вперёд через эти степи европейская культура.

Появились врачи, ветеринарная помощь, промышленные предприятия, современная торговля скотом, породистые кони и бараны, проекты железной дороги, шоссе и курорты.

Но прошла война и увлекла за собой вольных сынов степей, а их смерть среди чужих, не понятных для них условий, видели Карпаты и восточная Пруссия.

Вернулись ли они в свои родные степи, и увидели ли ещё раз старые дольмены предков?

Пожалуй, нет!..

Потом пришел кровавый преступный большевизм…

Я видел его следы в 1920-м году, когда, уходя от большевиков, ещё раз пробежал этот край могил и смерти с севера на юг.

Видел культурные опытные станции, где породистым коням до колен отрубали ноги, а мериносов резали для питания пьяных советских солдат.

Я ехал степями, где в течение веков паслись миллионы голов скота и коней. Теперь там — пустыня! Татары ушли на юг, пересекли монгольскую границу, убегая от преступных советских властей; трава была сожжена с помощью умышленных степных пожаров, или оказалась съеденной саранчой.

Целые тучи саранчи носились над степями, в поисках пропитания. Когда я ехал между Батени и Чёрным озером, колеса моего возка оставляли мокрый след на высохшей, убитой, потрескавшейся от жары земле. Это была раздавленная саранча, миллиарды этих насекомых, покрывающих как инеем всю степь.

Кара Божия?.. Проклятье Абук-хана?.. Месть обиженных и оскорбленных теней, великих вождей, умерших в далекие времена народов?

Я всюду встречал трупы татар, убитых большевиками, кости съеденных татарских баранов и коров.

В нескольких местах дорога была усыпана трупами, как рамкой. Дорога, которой проходили банды советских партизан-украинцев с Танну-Ола и западных отрогов Алтая.

На Черном озере, где я некогда жил с профессором и с беглецами из российских тюрем, увидел сожженные постройки фабрики соли и развалины жилых домов. Осталась только маленькая халупа, где жил сторож с семьей — люди голодные и больные, ожидающие смерти, которая должна там появиться.

Как символ этой безнадёжной мрачной жизни, на вершине горы, на фоне весеннего неба, бросался мне в глаза тёмный силуэт волка.

Он стоял неподвижно, как статуя из бронзы.

Внезапно он поднял голову, вытянул шею и завыл.

Выл протяжно, тоскливо и угрожающе, как бы призывая смерть, погибель, забытье… Где же ты, моя молодость? Где же твои мысли и идеалы? Или же всё-таки что-то я ожидал от жизни и цивилизации, когда бродя среди дольменов, слушал предания о старых, давно минувших временах и думал, как пройдут сюда большие познания и культура, и спасёт эти умирающие племена от погибели. Разве такие картины хотел увидеть я в будущем, когда для лучшей судьбы этой безбрежной и умиляющей своей непосредственностью земли, я работал скромно, как мог и умел, для прогресса и счастья человечества?

Неужели наконец, этого я ожидал от наиболее сильного проявления прогресса — революции, когда во имя этого прогресса, этого протеста против преступного правительства царя, угнетающего другие народы, кинулся я в 1905 году в вихрь первой революции и когда после этого порыва страдал два года в камере царской тюрьмы?

О, нет! Не этого жаждала моя душа!

Говорят, что революция — это прогресс.

Но неужели всегда так бывает?

Край смерти и могил в Чулымо-Минусинских степях шепотом своих трав и камней на могилах говорил мне то же самое, что сказал мне Гак, когда мы прощались уже в конце сентября с нашими коллегами по работе недалеко от Минусинска.

— Плохо нам теперь будет без вас, но вам ещё хуже! Мы в голоде и холоде будем ожидать смерти, но зато вокруг нас будут шуметь свободные леса и травы, говорить с нами будут горы и реки! Вы там, в городах будете воевать с хитрой и злобной жизнью, которая с каждым годом становится все хитрее и злее, все более угрожающей людям. Умрете, а умирая, будете слышать крики и стоны тех, кого убивает жизнь!..

Они пожали нам руки, глубоко заглянули в глаза и ушли.

Шли гуськом, как волки, скрываясь в кустах, так как опасались и ненавидели посещаемых, больших дорог, больших городов и незнакомых людей.

На опушке густого леса они остановились и изучали окрестности, молчаливые и бдительные.

Они были тогда похожи на того волка с Чёрного озера, что выл с ненавистью и проклятьем, потому что прогресс человечества обрек его на голод и смерть.

Он проклинал «хитрую, грозящую опасностью, жизнь», о которой говорил несчастный преступник Гак, аморальный и благодарный за каждое сердечное слово, за каждый порыв понимания его больной души.