V. Перед вечными ледниками.

После этих событий в маленькой деревне я ехал дальше берегом Катуни в сильном душевном разладе.

Ничто не радовало меня, хотя и была прекрасная погода, богатая природа и удивительные виды. В течение целого дня ничего не ел и в тот же день добрался до Онгудая.

Он оказался большой деревней, живописно расположенной на правом берегу быстрой Катуни, в которую шумно впадают полные пены и водоворотов большие и малые речки и ручьи, прыгая через завалы камней и убегая из-под вечных снегов главного хребта Большого Алтая. Я приехал сюда уже после захода солнца. Передо мной, с южной стороны, поднимался под облака пик Белуха, покрытый снегом и зарумяненный последними лучами солнца.

В Онгудае было многолюдно и шумно, потому что все дачники вылезли на улицу и в этот тихий теплый вечер восхищались чудесным закатом солнца и прекрасной Белухой, этой королевой живописного Алтая в нарядной розовой одежде.

Я встретил здесь знакомых из Барнаула и заночевал у них. Назавтра прибыл с женой инженер, дом которого стоял рядом.

В этот же день я познакомился с ними. Были это те самые люди, которые участвовали в мрачной лесной трагедии на вьющейся по топи тропинке, где их муку и борьбу видел только Бог, Наивысший Судья, природа и я!

Я пробыл в Онгудае три дня, которые целиком посвятил охоте в обществе инженера Вольского и одного местного татарина.

За Онгудаем горы быстро начинают подниматься до значительной высоты и сменяются прекрасными альпийскими лугами, где не трудно встретить оленей и их врагов — медведей.

Поднимаясь на одну гору, мы наткнулись на обширные луга, поросшие высокой и сочной травой. Вольский внимательно изучал через полевой бинокль местность и вскоре, движением руки, подозвал меня к себе. Когда я приблизился, он дал мне бинокль и велел смотреть в сторону густых зарослей рододендронов (кашкары), которыми с юга заканчивался широкий луг. Я внимательно осмотрел местность и чуть не издал возглас радости: в густой траве стоял, спокойно жуя траву, прекрасный олень с раскидистыми рогами, другой лежал на земле, а из кустов торчали рога третьего. Расстояние между нами и оленями достигало пяти тысяч шагов. Следовательно, их нужно было скрадывать.

Мы начали эту трудную часть охоты. Необходимо было подняться выше расположения нашего луга, и там, ползком одолев расстояние до кустов, проползти между ними самое меньшее три тысячи шагов, чтобы уже иметь шанс хорошего прицеливания и выстрела. Мы ползли в густой траве и жёстких кустах, немилосердно царапая руки и лицо. Но ползли мы видимо хорошо, потому что ни один из оленей даже не поворотил головы в нашу сторону. Правда, ещё помог нам ветерок, дувший со стороны зверей. Окончательно исцарапав себе лица, окровавленные и измученные, мы остановились наконец в каких-то тысяче двухстах шагах от оленей, находясь выше их на двадцать — двадцать пять метров. Положив ружья на ветви кустов и выстрелив одновременно, мы издали возглас триумфа: все три оленя лежали неподвижно, сраженные насмерть.

Однако вскоре олень, лежавший в кустах, стремительно побежал, а мы только наблюдали, как шевелятся все дальше и дальше кусты. Видимо он был ранен и, не сумев подняться, полз через заросли.

Прыгая через кусты и камни, мы бросились к убитым оленям. Два лежали мёртвые, но третьего нигде не было видно. Помятая трава и поломанные кусты подсказывали нам дорогу, которой он полз; мы даже отыскали на траве несколько отчётливых кровавых пятен, но затем всяческие следы исчезли. Мы с удивлением огляделись.

— Что за черт? — ворчал татарин. — Не исчез же он без следа?

Тем временем Вольский, озираясь во все стороны, внезапно вскрикнул:

— Смотрите, смотрите, там под горой! — И тогда мы поняли всё. По склону не слишком крутой горы бежал большой медведь с оленем, заброшенным на хребет. Видимо он тоже скрадывал оленей, а после наших выстрелов схватил ближайшего и побежал в сторону леса.

— Какой негодяй! — воскликнул татарин. — Воруешь мою добычу — посчитаемся с тобой!..

Он стремительно побежал по следу убегающего грабителя, делая такие большие прыжки с большой высоты, что мы постоянно опасались за его жизнь. Но туземец, привычный к горам, был сильным, лёгким и ловким, как горный баран, и даже ни разу не споткнулся, и расстояние между ним и медведем-бандитом, отягощенным тяжелым трофеем, быстро сокращалось.

Наконец, татарин, не добежав до медведя даже на расстояние двух тысяч шагов, остановился, быстро прицелился и выстрелил. Медведь, однако, ускорил бег. Татарин продолжал погоню. Во второй раз он стрелял уже с расстояния в тысячу шагов; тогда медведь споткнулся и выпустил оленя, рычал и с бешенством хватал траву и землю. Тут татарин быстро подоспел и уже с близкого расстояния прикончил медведя.

Три оленя и медведь — таковы были охотничьи трофеи этого дня. Нам пришлось потратить много времени на переход до ближайшей деревни, чтобы нанять подводы и привезти нашу добычу в Онгудай, куда мы прибыли только вечером.

Такая превосходная охота нам очень понравилась, поэтому на завтра мы снова направились на охоту. Проезжая через маленькую деревню, населённую кара-татарами, остановились мы для замены лошадей.

В хате, кроме хозяина, находился невысокий худой татарин с лицом, обезображенным оспой. Заикаясь, он упрашивал нас, чтобы мы взяли его с собой, оплатив рубль, так как он знает место, где шатаются три медведя, причём один из них очень большой, старый и злобный.

Мы ответили ему, что он уже старый и слабый для такой тяжелой охоты, но он противоречил этому и уверял, что может носом учуять медведя, и хозяин, деревенский староста, подтвердил это.

Однако мы отказали этому татарину в удовольствии охоты и дали ему в утешение двадцать копеек. Он с пренебрежением отказался принять подачку и своим стонущим голосом начал роптать:

— Не будет у вас успеха, не будет! Я шаман и знаю, вижу это! Встретите медведя, одного, двух, трёх… да трёх, и не убьете ни одного… У вас будет потеря… Значительно большая рубля… значительно большая рубля!..

Вольский со смехом воскликнул:

— Слушай, старый! Если я встречу медведя, не бойся — не промажу, хотя бы в тебе сидело пять шаманов и двадцать пять шайтанов (дьяволов), так как умею стрелять. Смотри!..

Сказав это, он высунулся из окна и прицелился и своего оружия в сидящего на дереве голубя. Раздался выстрел и голубь, как камень, упал с дерева.

Но и шаман не остался в долгу. Он вынул из-за пазухи обломок камня с какими-то знаками и прикоснулся им к нашим ружьям.

— Плохо будет, плохо будет! — Пробурчал он, гневно сопя, и вышел из избы.

В это время подали нам коней, и мы поехали дальше, до устья ручья Шурмак, где начинались негустые, полные мхов и диких ягод, леса — излюбленное место медведей, как нам объяснили ещё в Онгудае старые опытные охотники.

Оставив там наш возок, мы направились в лес. Зашли мы уже очень далеко, когда внезапно увидели медведя, который взбирался по склону горы.

Мы побежали туда, но нам перегородило дорогу вязкое болото, через которое мы не смогли никаким образом перебраться.

Медведь сбежал. После долгого блуждания по лесу, Вольский встретил двух медведей. Был уверен, что оба, как он говорил, «уже находятся в его охотничьей торбе». Прицелился в одного и выстрелил, но пуля застряла в стволе, газы вырвали замок и искалечили ухо охотнику, он же сам споткнулся от потрясения и упал, сломав, при этом, приклад оружия. А я вообще не встретил медведя.

— Проклятый шаман! Почему мы не дали ему рубль!

Я стал в высшей степени суеверным. Впрочем, все охотники полны предрассудков, и я не являюсь, с этой точки зрения, исключением. А кто не суеверен, тот не охотник-спортсмен потому, что это относится к категории охотничьих наслаждений.

В этом случае уже сказывается атавизм.

Охота — это черта первобытного человека, а первобытный человек — дитя природы, и не может не быть суеверным и предрассудочным.

Потеряв два дня на эту охоту, проклятую шаманом, с повреждённым и поломанным ружьем, мы вернулись в Онгудай, где уже меня ждало письмо от профессора Залеского, призывающего меня в Барнаул.