VII. Мертвое озеро среди могил.

Когда минули первые впечатления кровавой степной драмы, мы продолжили свою обычную работу. Жизнь остается жизнью, она оплакивает смерть, бывает на могилах тех, которые ушли, но след жизни идет другой дорогой, своей, полной усилий, энергии, желания реальности и знания.

Спустя несколько дней, я поехал в дальнее путешествие на озеро Шунет. Это озеро слыло, как наиболее соленое и имеющее на дне и побережье толстый слой черного шлама с сильным запахом сероводорода. У меня было поручение исследовать его. Мы ехали в пароконном возке вместе с Гаком, который очень привязался ко мне, скорее всего, по причине моего хорошего и человечного обхождения с ним, как с равным себе.

Мы не проехали и десяти километров, когда обратили внимание на угнетенный вид растительности: травы становились менее густыми и буйными, пока, наконец, не остались только кустики с красными, словно налитыми кровью, мягкими стеблями. Это были различные виды солянок Salicornia, характерных для почв, насыщенных солью. Затем и эта трава исчезла и осталась совершенно черная степь, покрытая, как инеем, кристаллами соли. Это был так называемый в Сибири «солончак».

Вблизи этой мертвой степи, я встретил первые древние могилы туземцев-номадов. Эти могилы, как объяснял известный российский этнограф и археолог, Адрианов, уничтоженный советской властью в 1920 году, являются уцелевшими свидетельствами существования на этих территориях туземцев-уйгуров, которые кочевали здесь перед нашествием Чингис-Хана.

Это были некогда курганы, уже обрушившиеся, но еще окруженные, как обычно, четырьмя или шестью камнями, высокими плитами или столбами, монолитами, из девонского песчаника, привозимого сюда, порой, из очень далеких местностей, как я видел это на реке Тува и в степях между Тувой и рекой Абакан, притоком Енисея. Эти могилы, или так называемые «дольмены» тянутся шеренгой и исчезают где-то на горизонте.

На некоторых монолитах сохранились какие-то знаки: это были рунические письмена, самого старого алфавита человечества, с помощью которых не только пытались общаться в отдаленные времена, посылая письма на дощечках или березовой коре, но и оставили после себя воспоминания для будущих поколений на камнях.

Тогда я только поверхностно осмотрел дольмены и монолиты, с которыми в дальнейших путешествиях познакомился ближе и лучше, потому что проезжал через край могил, через громадное историческое кладбище целых племен и народов, которые тянулись через неизмеримые пространства Азии, гонимые какой-то невидимой рукой на Запад, на завоевание Европы, на уничтожение христианской цивилизации.

Наконец, в рамке черной, зловонной грязи, покрытой пятнами соли, перед нами заблестела поверхность Шунета. На солнце она вся искрилась и прямо-таки била в глаза.

Ни одной птицы не было видно на берегах озера.

Оно было мертвым, но красиво умирало. На его поверхности образовывались кристаллы соли, искрясь как алмазы, они связывались между собой, создавая целые льдины соли и опускаясь на дно, формируя толстый слой соли и все более заполняя бассейн исчезающего таким образом озера.

Увязая в черном зловонным болоте на берегу, мы с Гаком приблизились к озеру, чтобы взять пробы воды для химических исследований и сделать промеры температуры. Когда мы подошли к самому озеру удивились, заметив, что оно окружено горящей рамкой (шириной в один фут) ярко красного цвета. Не понимая, что это может значить, я нагнулся над этим красным обводом и убедился, что состоит оно из слоя каких-то красных существ, уже мертвых, и от праха которых в воздухе носился неприятный и даже тошнотворный запах.

Я собрал несколько «трупиков» этих маленьких организмов во фляжку и начал наливать пробу озерной воды в сосуд. Сразу же заметил, что в стеклянном сосуде плавают какие-то красные рачки, величиной не более пяти миллиметров, очень быстрые в движениях и очень хрупкие, так как они погибали уже через несколько минут.

Более поздние биологические исследования доказали, что это был последний вид живущих в Шунете существ-рачков Artemia Salina. После них там жили только бактерии Beggiatoa, убивающие остатки жизни в озере и сами слепо идущие к гибели.

Я послал Гака, чтобы он попробовал, глубоко ли озеро. Гак разделся и вошел в воду. Немного погодя, уже находясь достаточно далеко от берега, он воскликнул:

— Идешь, как по стеклу.

Это заинтересовало меня и, раздевшись, я пошел к нему. Действительно, дно Шунета было твердым и гладким, как полированный кристалл или мрамор, состоящий из слоев соли, издавна оседающей с поверхности озера; под влиянием лучей солнца и ветров, способствующих испарению воды и делающих ее все более концентрированной, соль осаждалась почти в течение полугода.

Мы обошли все озеро, которое имело округлую форму и содержало почти совершенно чистую кухонную соль; в твердом пласте, лежащем на дне, ее было девяносто девять и восемьдесят девять сотых процента. Наконец, пользуясь жарким днем, мы решили искупаться, хотя озеро было совершенно мелким, не глубже трех футов.

Мы имели много хлопот с этим купанием!

Когда мы хотели нырнуть, не смогли этого сделать, так как вода нас выталкивала, как выбрасывает пустые бутылки, закрытые герметически. Хотели плавать — с этим тоже была морока, так как лежали на воде, почти не погружаясь в нее, так, как если бы находились на полу. Только этот пол был каким-то неустойчивым, опускался и колыхался под нами. Мы переворачивались с боку на бок, с груди на спину.

— К черту! — крикнул наконец-то Гак, громко смеясь. — И это только скандал! Хуже всего, когда о человеке говорят, что он глуп, как пробка. А здесь мы чувствовали себя, как самая настоящая пробка, плавающая в воде. Наверное, и ум у меня был пробочный?

Гак был совершенно прав. Тела наши, с этим, собственно, недостатком, были так же соотносимы с водой Шунета, как пробка с обычной водой.

Нам не удалось искупаться, но зато мы сделали одно интересное наблюдение.

А именно, мы заметили, что на одном из берегов озера что-то движется, направляясь в нашу сторону. Черная точка приближалась, двигаясь к нам по поверхности воды.

Сидя в воде, мы присматривались к этому явлению. Вдруг Гак вскочил и заорал:

— Убегайте быстрее!

Помимо воли я последовал его примеру и отбежал в сторону.

Только тогда я заметил огромного паука-тарантула, который шагал на длинных, косматых ногах по воде, совершенно не погружаясь в неё. Шёл он, однако, осторожно, так как вода под ним прогибалась, чем он был немного напуган и недоволен. Он передвигался, угрожающе выставляя щупальца и подняв голову вверх, готовый к нападению и обороне с помощью своих страшных ядовитых желез.

Он прошёл недалеко от меня, очень воинственно, ещё выше подняв голову, как если бы предупреждая:

— Не советую вмешиваться в чужие дела!

Мы с уважением проводили взглядом этого великана, который медленно удалялся в сторону противоположного берега.

Выйдя из воды, мы сразу вскрикнули, так как почувствовали острую боль всей кожи. Казалось нам, что тысячи игл впиваются в наше тело. Это вода солёного озера так разъела нашу кожу. Спустя несколько минут, наши тела, от шеи до ступней, покрылись тонким слоем кристаллизованной соли, которая опадала с нас кусочками при сгибании суставов и резких движениях.

— Это выглядит совершенно так, — смеялся Гак, — как если бы кто-то в нас повыбивал все стекла!

И снова был прав остроумный Гак. В конце концов, все «стекла» из нас вылетели, но зато осталась съеденная солью кожа, раздраженная и болезненная, красная от ожога. В течение нескольких дней после этого, мы не могли избавиться от этой неприятной и надоедливой боли.

Два дня на берегу озера Шунета, были наполнены у нас разными исследованиями воды, соли шлама (грязи) озера, ловлей Beggiatoa и быстрых коралловых рачков, сбором растений и насекомых.

Я провел интересные наблюдения над тарантулами. Вся окрестность была полна их нор. Это были совершенно округлые дыры в земле, у дна которых в противоположные стороны расходились два достаточно длинных коридора. Один, более длинный, представлял собой жилой отсек, где находится семейный дом паука; другой — короткий — является оборонным фортом и укреплением.

Именно из крепости совершает тарантул нападение на свои жертвы и защищается от непрошенных гостей, больших коричневых жуков с твёрдыми панцирями и железами, выделяющими пахучую и одуряющую жидкость. Эти жуки в свою очередь охотятся на тарантулов и пожирают их. Паук, когда он защищается от преследователей, строит «колючие заграждения» из крепкой паутины, в которой запутывается противник, что облегчает для тарантула атаку и отражение нападения. В конце этого форта, у паука так же имеется небольшая сеть, у которой он располагается и в которой держит жертвы, схваченные в траве и затащенные в нору.

Этот вид пауков рыщет в траве, и быстрым молниеносным движением бросается на намеченную жертву, которую либо умерщвляет ядом, или просто схватывает, несёт в нору и сохраняет живую, держа в сети. Я видел одну нору, в которой было пять больших гусениц, содержащихся за решетками из крепкой паутины.

Укус тарантула очень болезненный, потому что укушенное место ужасно распухает, сопровождаясь значительной лихорадкой во всём организме. Мне рассказывали, что люди, которые отказывались от первой помощи после укуса, получали заражение крови и умирали. Самым ужасным врагом тарантула является овца. Она не боится ядовитых желез паука и, запустив свой хвост в его нору, ждёт, пока паук не вцепится в её хвост всеми лапами. Тогда, чувствуя, видимо, приятное щекотание, она блаженно жмурит глаза и глотает разъяренного паука так, как глотают устрицу Blue point или Cold spring, только, естественно, без лимона или острого соуса.

Я попросил Гака, чтобы он наловил мне тарантулов, как самых больших, так и самых лучших. Я дал ему для этих целей большую стеклянную банку с пробкой. Мой товарищ, воспринял эту работу с явным интересом, потому что любую работу он делал охотно и с чувством юмора.

Нужно заметить, что все три беглеца были постоянно приветливы, трудолюбивы и исполнительны.

Однажды только я заметил, что они сидели в своей комнате на Шира с мрачно опущенными головами и о чем-то шептались между собой.

Я спросил их о причине печали. За всех отвечал мне Труфанов, который тогда выполнял обязанности повара для всей нашей экспедиции.

— Ээ! — вздохнул он глубоко. — Что тут гадать, господин? Легко догадаться. Сейчас мы сравнялись со всеми людьми, никто нас не считает за диких зверей, чудовищ и отбросов общества, так как вы защищаете нас своими чистыми и уважаемыми именами. Но эта наша «настоящая» жизнь скоро закончится. Вы отсюда уедете, а мы тотчас же вернёмся к прошлому, к безлюдным ущельям, к норам в скалах и под землей, в леса, в кусты на недоступных топях! Снова обратимся в волков, преследуемых всеми. Пойдём на голод, болезни, муки и скитания! Всё к черту! Не стоит так дальше жить!

Он умолк и отпустил голову в глубоком раздумье.

Остальные тоже молчали. Однако немного погодя отозвался Гак, каким-то незнакомым угрюмым голосом:

— Трудно! Жизнь ещё сидит в нас, а значит нужно жить, хотя бы по-волчьи…

Сенька при этих словах поднял свою хищную голову и забурчал:

— Ещё нужно рассчитаться со свидетелями. Не успокоится душа, пока не увижу их бездыханными… Буду жить для их беды, для их чёрного часа! Однако все будем вспоминать вас и сожалеть, что расстаемся!

Такие мысли были в головах этих необычных наших приятелей на Шира.

Гак, взяв банку, пошёл охотиться на тарантулов. Заметил я, что взял он в карман штанов бутылку с водой.

— Будете пить воду? — спросил я удивленно, зная, что Гак с отвращением говорил о холодный воде, признавая только водку или чай, если был он горячий, а что самое главное, чтобы его было очень много.

— Нет! Это для того, чтобы выгнать тарантула из норы. — Ответил он. — Волью в нору немного воды, а вымокший паук, который, как и я, не любит холодную воду, вылезет на поверхность земли, я же сразу приглашу его в банку.

Так и сделал Гак, шагая по степи, отыскивая норы и выгоняя из них пауков.

Он вернулся спустя час, неся банку, наполненную до половины пауками. Там было чёрно от запутавшихся темных и косматых тел тарантулов. Они сидели тихо, охваченные ужасом и выжидающие. Мы поставили банку на землю и рассматривали их с интересом. Я отчётливо чувствовал, что все паучьи глаза зорко и с ненавистью всматриваются в меня. Хотел залить их спиртом, чтобы законсервировать для наших коллекций, но Гак схватил меня за руку и воскликнул:

— Прошу вас воздержаться от этого! Увидите такую интересную историю! Потом я наловлю вам новых пауков, сколько хотите.

— Что это может быть? — спросил я.

— Не скажу! — засмеялся он. — Сами увидите! Говорю вам — история, скандал, и очень похоже на человеческие истории и скандалы!

Он снова рассмеялся, а в его голосе звучало презрение и издёвка.

Таким образом, я уже с большим интересом начал присматриваться к паукам. Они лежали толстым слоем, неподвижные, широко раскинув длинные ноги. Только порой одна из ног дёргалась и хищно сокращалась. Продолжалось это в течение нескольких минут, пока внезапно, откуда-то с самого дна, расталкивая всех пауков, появился наверху большой, совершенно черный тарантул. Он встал на своих толстых ногах и угрожающе поднял вверх голову и челюсти. Еще мгновение, и внезапным резким движением он напал на ближайшего соседа и ударил его верхними челюстями (хелицерами). Несколько беспомощных дёрганий, несколько всё более тихих и слабых движений ногами и… конец! В банке произошло первое преступление.

Как бешеный бросался тарантул, раня и убивая других пауков. Это возбудило и привело в ярость остальных. Все забурлило в тесной банке. Нельзя было различить отдельных пауков. Они сбились в массу, сплелись между собой, метались, скакали и тяжело падали на подвижную массу чёрных тел, разя и получая удары. Уже несколько трупов безжизненно лежало на дне, задавленные и искусанные разбушевавшимися «бойцами». Безжизненно лежала первая из преступниц, которой распороли брюшко и оторвали две ноги в общем шуме разыгравшейся не на шутку битвы. Внезапно я увидел большого рыжего паука, который украдкой выбрался из массы дерущихся и, вскочив на их мечущиеся хребты, подпрыгнул вверх. Здесь в узкой части банки он упёрся в её стенки и завис, колыхаясь на длинных ногах, покрытых рыжим волосом. А под ним кипела смертельная битва не на жизнь, а на смерть.

— Это молодой тарантул! — воскликнул Гак. — Молодой, а хитрый, как каждый рыжий.

Рыжий паук висел долго, до мгновения, когда последний из бойцов уже лежал после полученных травм и слабо шевелил ногами. Вот в этот момент паучиха соскочила вниз, добила последнего из живых пауков и безо всяких сомнений начала его есть.

— Ну! — выдохнул Гак. — Разве не так же происходит среди людей, в больших «банках» — городах?

Помимо воли я усмехнулся. Сравнение было метким!

Гак, уже ничего не говоря, открыл банку, вытряхнул тела тарантулов на траву и, увидев убегающего рыжего паука, пробормотал:

— Удирай приятель! Тебе принадлежит жизнь, так как не откажешь тебе в сметливости… Произнеся это, он пошёл за новыми тарантулами.

Вернулся он, когда уже было темно, начал готовить чай и греть суп у костра. В это время я залил спиртом почти полную банку с тарантулами и составил график разведочных работ.

Во время ужина, Гак, поглядывая на стоящий препарат из пауков, начал рассказывать одну из своих многочисленных историй.

— Однажды я, после бегства из тюрьмы, хотел проскочить из Ачинска в Туркестан. Где-то в киргизских степях, сдается, около озера Балхаш, в совершенно безлюдном и уединённом месте, наткнулся я на хату одного человека. Не был он ни киргизом, ни россиянином, кем же был — не знаю, собственно. Знаю только, что по-российски он говорил плохо и не любил распространяться о себе. Проведя у него несколько дней, я заметил, что после захода солнца он выходил из дома и возвращался поздно, поддерживая под полой сермяги что-то большое. Просыпаясь ночью, видел его у печки, склонившегося над большим горшком, в котором что-то варилась.

— Как-то к нашему приюту подъехали несколько всадников. Это были киргизы и сарты, и еще какие-то туземцы из Туркестана. Меня удивило, что были они вооружены, что жестоко преследовалось российскими властями, запрещающими носить оружие азиатским туземцам. Догадался, что были это разбойники, а, следовательно, почувствовал к ним симпатию. Они также, узнав, что я «тюремное мясо», стали разговорчивыми и откровенными. Вскоре я узнал, что это батраки нескольких хозяев заезжих дворов на пути из Бухары в Красноводск. Эти хозяева грабили купцов, возвращающихся в Бухару из Хивы после продажи скота, коней, шелка и шерсти. И грабили удивительным способом. Так как у купцов всегда были вооруженные отряды, делали это следующим образом. Добавляли в напитки так называемого «тарантулового вина», которое готовилось из тарантулов, доведенных перед смертью до бешенства, затем же заливаемых спиртом и подвергаемых длительному кипячению с различными ягодами и травками. Это вино имеет зелено-коричневый цвет и отвратительный запах. Несколько капель тарантулового вина, добавленных в другой напиток, становятся причиной почти мгновенный потери сознания, которое возвращается спустя несколько часов, однако оставляя после себя длящееся долго помешательство, утрату памяти и полубессознательные движения и слова. Во время потери сознания, хозяин заезжего двора грабит купца и его людей, потом батраки вывозят его далеко в степь и там оставляют. Чаще всего жертва не может дать себе отчёт, что с ней произошло и где была в последнее время. На этом заканчивается все приключение. Если ограбленный смог бы припомнить себе весь ход дела и прибыл бы со своими людьми, чтобы потребовать потерянное, то в заезжем дворе тоже знали, как поступить в таком случае, высылая против пострадавшего вооруженных батраков, которых вербуют среди преследуемых бродяг, авантюристов и других «потерянных голов». Такие вот люди прибыли в уединенную хату, где скрывался я.

Вы, наверное, уже догадались, что мой хозяин был изготовителем «тарантулового вина». Ужасное это ремесло, однако я видел, что делал он и много хорошего. С разных сторон киргизской земли и из Семиречья прибывали к нему больные с ломотой в костях. Прибывали с опухшими ногами и руками, согнутые в дугу, едва передвигающие ногами. Этот фабрикант отравленного вина лечил всех охотно и бесплатно. Он давал пить настой какой-то травы, добавляя к этой жидкости своего ужасного вина, которое тогда совсем не действовало так одуряюще, велел лежать на солнце, и после нескольких дней пациенты почти выздоравливали и, поблагодарив его, уезжали. Благодарили его не подарками, но другим способом. Ему лично сообщали, когда и куда будет приезжать начальник полиции, судья или другой чиновник, чтобы лекарь был «начеку». Благодаря такой почте, я был там в полной безопасности, имея возможность мгновенно исчезнуть, если бы на нашу фабрику пожаловал непрошенный гость. Почти полгода я помогал своему хозяину фабриковать «тарантуловое вино», за которое ему дорого платили разбойничьи заезжие дворы, научился дразнить пауков раскалённым прутом и узнал все их привычки.

— Почему же бросил это убежище? — спросил я Гака.

Он махнул рукой и неохотно произнёс:

— Все случилось из-за женщины!

— Расскажите! — попросил я.

— История простая! — произнёс он. — Жажда внезапного большого заработка погубила и моего приятеля, и меня. Было это так! К нам неожиданно приехала какая-то хорошо одетая дама. Они закрылись с хозяином дома и долго о чем-то разговаривали. Обеспокоенный и заинтересованный, я начал подслушивать. Вскоре услышал голос прибывшей дамы. «Ну, уже согласна, — говорила она, — отдам вам все перстни и ещё тысячу рублей, только сделайте это тотчас же!» «Пусть госпожа не сомневается, — бормотал мой приятель на своем ломаном языке. — Влейте мужу перед обедом десять капель, и это будет для него последний обед. Пусть меня молния убьет, если я обманываю!» Дама уехала, устроила для мужа последний обед, но, видимо, неумело, потому что суд догадался о преступлении, её арестовали, она выложила, откуда взяла яд. Полиция неожиданно напала на нас, как ястреб на цыплят, и когда мы уже были связаны и посажены в возок, чтобы везти нас в тюрьму, внезапно приехал «пациент» моего приятеля с донесением, что полиция проехала в нескольких километрах от его хаты. Только запоздалой была эта новость, потому что мы наглядно знали, что полиция подъехала значительно ближе к нашему убежищу. Долго ещё потом таскали нас по тюрьмам. А всё из-за женщины!..

Он замолк, закурил трубочку и, вставая, произнёс:

— Пора уже спать, господин!

Этот «тарантуловый день» произвёл на меня неизгладимое впечатление. Долго ещё ворочался я с боку на бок на своем толстом войлоке и думал, что будет не очень приятно, если из-под моей подстилки вылезет из какой-нибудь норы чёрный косматый тарантул и кольнет меня в ногу. Скверные дела! Не понравились мне эти злобные и отвратительные степные разбойники! Я мирился только с теми, из которых сделал в моей стеклянной банке «тарантуловое вино», очевидно не для какой-то красивой дамы или бандитского двора, а для зоологической коллекции.

Гак услышал, что я не сплю и спросил сонным голосом:

— Не спите?

— Не могу! — ответил я. — Боюсь пауков.

Он громко зевнул и успокоил:

— Не бойтесь, так как на кошму (войлок) из овечьей шерсти ни один тарантул не осмелится вползти. Это уже проверено миллионы раз.

И тут же Гак захрапел, как дикий конь.