IV. Среди цветов.

Озеро Шира, на востоке и на западе, где громоздится хребет Кизыл-Кая, имеет по берегам горное поднятие. Его характер — невысокое плоскогорье, покрытое буйной травой. Это плоскогорье отделяет котловину озера Шира от котловины другого озера Ит-Куль. В высшей части плоскогорья, в нескольких местах мы встретили значительное нагромождение белемнитов и окаменевших раковин, характерных для этих геологических отложений, среди которых всегда лежат более толстые или тонкие слои каменного угля. Были это преимущественно, так называемые аммониты.

За плоскогорьем растянулось громадное пространство степи, охватывающее полосу гор, поросших хвойными деревьями; эти горы с трех сторон окружают озеро Ит-Куль, несколько большее озера Шира.

В один день мы отправились в научную экспедицию на озеро Ит-Куль с целью выяснения характера этого водного бассейна.

Когда мы пересекали степи между Шира и Ит-Куль, наше внимание задержало громадное количество цветов, разноцветными пятнами украшающих зеленый фон степи. Большие экземпляры белых и желтых лилий с чашечками, достигающими двадцати сантиметров, как прекрасные букеты поднимались высоко над травой, распространяя вокруг сладкий упоительный запах; несколькими шагами далее, как восковые свечи стояли неподвижно так называемые степные ночные фиалки. Это растение обладает одним стеблем, покрытым пятидесятью-восьмидесятью мелкими белыми, как бы восковыми, цветами, своей формой, напоминающими цветок орхидеи и как она хищными; потому, что многочисленные мелкие насекомые в их привлекательных чашечках находят неминуемую смерть.

Эти цветы обладали чрезвычайно сильным, прямо одуряющим запахом, который усиливался после восхода солнца. И достигал умопомрачительного аромата в полночь. Случилось нам встретить достаточно обширную лесную поляну, где рос только единственный экземпляр ночной фиалки, но весь воздух ночью был напоен чрезвычайно тонким ароматом и просто проникал в мозг. Мы пробовали делать из этих цветов парфюмерию. С этой целью мы изготовили экстракт на основе миндалевого масла. Достаточно было десяти капель этого экстракта на пол литра спирта, чтобы получить парфюмерию с очень деликатным и стойким ароматом. Однако же помещенный в комнате букет ночных фиалок оказался настоящей отравой - у меня ужасно разболелась голова, и головная боль продолжалась почти двое суток, в течение которых я постоянно чувствовал удары сердца и онемение левой половины тела. Несомненно, что кроме обычных в цветах эфирных масел, ночные фиалки обладают каким-то ядовитыми элементами, например цианистый водород, горько-миндалевый запах которого, порой, временами, явно чувствуется. Мы обнаружили отравляющие способности ночных фиалок еще и другим способом.

Я уже отметил, что эти цветы являются хищниками, пожирая насекомых, которые забираются в их внутренние полости. Однако нервные окончания цветка, которые при прикосновении к ним, заставляют цветок закрыться, расположены в самой глубокой части маленькой чашечки цветка. Маленькие насекомые, попадая в чашечку, начинают съедать мед у входа и могут спокойно потом улететь. Цветок в этом случае, руководствуясь инстинктом хищника, задерживает грабителя в чашечке тем, что начинает выделять ядовитый и одуряющий запах. Насекомое теряет сознание и чувство направления, и движется не наружу, а внутрь чашечки, добираясь до ее дна и касаясь нервного центра. Лепестки тотчас же закрываются, и цветок превращается в ароматный «гробик», в котором почивает охочее до лакомства насекомое, постепенно высасываемое хищной и мстительной восковой чашечкой ночной фиалки, выделяющей чудесный, но смертельный аромат. Мы также заметили, что пчелы избегают этих цветов, хотя их запах и притягивает пчел издалека.

Среди травы скрывались красные и черные пятна и полосы, альпийских лилий, которые здесь носят название «Сарана». Лепестки чашечек скручены спирально к низу, запахом они почти не обладают. Этот род лилий чрезвычайно востребован среди китайских гурманов, хотя здесь, в Чулымо-Минусинских степях, они не находят применения. Сарана обладает белой продолговатой луковицей, величиной с грецкий орех, состоящей из двух половинок. Китайцы, вывозящие сарану из Урянхая и Монголии, варят эту луковицу, поливают сладким соусом из меда и имбиря, и подают как особое блюдо на самых изысканных обедах. Луковица сараны мучниста, как каштан и имеет сладковатый вкус.

Желтые, белые и фиолетовые японские ирисы, с цветами длиной двадцати-тридцати сантиметров, образуют в траве целые кочки, прелестно выделяясь на зеленом ковре степи. Их сопровождает тонкий аромат фиалок, но более сильным ароматом обладают корни ириса.

Этот корень, высушенный и растертый в порошок, в течение долгих лет сохраняет запах и в связи с этим повсеместно используются в Азии. Мешочки с этим порошком, в некотором роде sachet (франц.) — (для отдушки белья и носовых платков), азиатские женщины носят в складках одежды и даже в волосах. Мужчины же добавляют его в табакерки с трубочным табаком.

В некоторых, более влажных ущельях мы встречали голубые цветы какого-то растения из рода Saponifera, обладающего очень сладкими стеблями и корнями. Оно является степным лакомством, и около татарских кочевий множество детей упорно ищет это растение.

Целый ряд представителей из вида Asparagus (спаржи) прекрасно развивается в окрестностях Ит-Куль, а весной, как нам поведал инженер Е. Рожицкий, там можно питаться спаржей, некоторые виды которой очень вкусны.

Наконец еще одно растение выбрало местом обитания котловину озера. Оно относится к виду Brassica, и в Китае носит название «цыбет». Его корень обладает сильным запахом мускуса и называется «растительным мускусом». В Китае из него делают самую популярную парфюмерию, которой пропитаны дома богатых китайцев.

Абаканские татары знакомы с ароматическими свойствами цыбета и используют его в форме порошка, которым женщины посыпают себе волосы и тело; мужчины же добавляют во всегда присутствующий при них мешочек с трубочным табаком.

Я привел наиболее интересные виды растений этого флористически богатого края, но не вспомнил, однако, о целом ряде лекарственных и ядовитых растений, которые старательно собираются татарами, и особенно мусульманскими лекарями и чудотворцами или колдунами. Они знают ипекуану, валерьяну, генцяну, стрихнин, опиум, кониину и белладонну. У меня не было подходящего случая убедиться в медицинских дарованиях туземцев-лекарей, но слышал о степных драмах, в которых не малую роль сыграли стрихнин и опиум, после чего в степях появились новые камни, указывающие места последнего упокоения сынов степей, усыпленных навсегда умелой рукой татарских колдунов.

Очень интересным и характерным для этого местности является эдельвейс, этот представитель исключительно альпийской флоры, встречаемый здесь повсеместно и большом количестве.

Это явление объясняется тем, что степь между Шира и Ит-Куль расположена очень высоко, климат же соответствует высокой горной цепи Альп. Всюду мы встречали альпийские пастбища с буйной, питательной травой, среди которой росли эдельвейсы, большие бессмертники, как если бы вырезанные из белого бархата.

Само озеро Ит-Куль имеет альпийский тип. Крутые, входящие прямо в озеро скалы, у подножья которых мы наткнулись сразу на значительную глубину, низкую температуру и большую прозрачность воды, толстые отложения некогда затопленных и совершенно окаменелых стволов деревьев, которые скатились с горы на дно озера — все это напоминало многочисленные альпийские озера в Европе и того же самого типа озера в Урянхайском Крае, описанные господином Douglas Carruthers в его «Unknown Mongolia» и мною в «Beasts, Men and Gods».

В горах окружающих Ит-Куль, скрыт целый ряд ископаемых богатств. Здесь находятся месторождения железа, марганца, меди и угля. С этой точки зрения, геология территории этого озера сходна с геологией Шира, где также известны месторождения марганца и железа.

На Ит-Куле у нас не было лодки, потому что берега его совершенно безлюдны. Только порой приходят сюда на водопой табуны татарских коней, но случалось это так редко, потому что в этих окрестностях воды всюду достаточно. Когда ходили мы по берегу озера, сразу обратили внимание на обилие рыбы в нем. Объясняется это тем, что в прекрасной воде озера преобладал очень богатый планктон, или микрофлора и микрофауна, состоящая из различных водорослей, червей и гидр. Постоянно мы видели много рыбы, выскакивающей из воды и преследующей своих более мелких родственников.

Так как мы должны были провести здесь несколько дней, послали Сеньку за удочками и другими принадлежностями для рыбалки как, например, искусственные рыбки на приманку, большие крючки-тройники, шелковые лески для удочки. В этот же вечер, немилосердно, кусаемые комарами и мухами, сидели мы с удочками. Улов был чрезвычайный. Почти постоянно поплавки наших удочек резко ныряли под воду, удочки сгибались в дугу, и мы чувствовали энергичные рывки больших и сильных рыб. Спустя несколько часов мы вытянули около шестидесяти карпов и окуней. Некоторые экземпляры весили по 15 фунтов.

Сенька и Гак, которые с детства были рыбаками, а позже во время своего бродяжничества приобрели большую сноровку и опыт в этой области, решили ловить рыбу в течение целой ночи, особенно рассчитывая на восход солнца, когда рыба берет на крючок особенно охотно.

Они взяли достаточно толстый шелковый шнур и привязали к нему по всей длине несколько поводков с крючками, а на конце шнура на тонкой леске прикрепили крючок — тройник, на которого насадили небольшого карпа. С высокой скалы, стоящей над водой, они забросили все это сооружение в озеро и привязали свободный конец к кусту.

Затем они вернулись к костру и, вырубив длинные и крепкие прутья из березы, прикрепили к ним лески с искусственными рыбками.

— Где живет много спокойных рыб, там должны быть и разбойники! — поучительно заметил Гак, закончив свою работу.

Мы нисколько не сомневались, что Гак, который убил достаточно много людей, что-то об этом должен был знать.

— Хотим поймать щуку на искусственную приманку, — продолжал он дальше, — я видел, как что-то очень большое сегодня утром метнулось в глубину. Это была непременно щука, что в траве у берега караулила добычу!

После ужина и чая, я пошел с Сенькой проверить заброшенную со скалы снасть.

С трудом подтянули мы ее к скале, и с еще более громадным усилием вытащили на берег, так как много больших карпов и линей попалась на крючки. Сенька был вынужден прежде войти в воду и оглушить топором рыбу, чтобы она не дергалась и не порвала леску.

Несколько раз в течение ночи наши работники проверяли лески, и каждый раз они приносили нам полный мешок больших рыб.

Чрезвычайно интересные и необычные вещи, я увидел на восходе солнца, когда Гак и Сенька начали свою рыбалку с искусственными, ощетинившимися крючками, рыбками. Они шли берегом и, забрасывая наживку в воду, тянули рыбок, которые крутясь и поблескивая серебряными поверхностями, приманивали хищников красными тряпочками, прикрывающими крючки. Через некоторое время я увидел, как из густого камыша и тростников, что-то выскользнуло с громким плеском так, что волна ударила в берег.

— Есть, есть!! — воскликнул Сенька и начал бороться с пойманной рыбой, держа удочку обеими руками. Почти в течение пятнадцати минут продолжалась эта борьба; он то подтягивал ее к берегу, то снова отпускал на глубину, пока не измучил ее и начал смелее уже тянуть к себе. У самого уже берега, рыба, подгоняемая остатками сил, начала метаться в воде так, что все вокруг кипело, наконец, бросилась в глубину и исчезла из виду. Все быстрей и быстрей раскручивалась леска, пока не натянулась так сильно, что казалось, вот-вот лопнет. Но все-таки рыба была уже смертельно измотана и не способна к дальнейшей борьбе. Немного погодя Сенька уже совершенно спокойно потянул ее к берегу, вошел в воду, несколько раз ударил по голове топором и с усилием вытянул добычу на берег. Была это старая, почти полностью черная щука, со злыми желтыми глазами и могучей головой. Она была еще жива и открывала чудовищную пасть с острыми, как иглы зубами. Она схватила никелированную рыбку со всеми ее крючками так глубоко, что пришлось распластать ей ножом горло и брюхо, чтобы достать приманку и леску. Сенька пошел дальше, я же утащил чудовище в наш лагерь. Щука весила по меньшей мере шестьдесят фунтов, а на ее хребте был целый ботанический сад, состоящий из различных водорослей, образовавших на ней целые заросли. Был это экземпляр очень старый и хищный.

Сенька с Гаком поймали еще три щуки, но уже меньшего размера, большого окуня, весящего около двадцати фунтов; высота его торчащих колючек-плавников превысила тридцать пять сантиметров. О силе и кровожадности окуня Сенька рассказал нам следующие подробности.

— Окунь — это коварная и ленивая рыба! Он не любит создавать себе затруднений с преследованием добычи. А бывают ею не только карпы и другие спокойные рыбы, но даже щуки. Окунь находит жертву, подплывает снизу под нее и задерживается. Медленно, не шевеля плавниками, и только расправив колючий верхний гребень, поднимается он, приближаясь к брюху не ожидающей нападения рыбы. Когда же почти коснется ее своими колючками, тогда совершает он два молниеносных движения, которыми вбивает колючки в брюхо жертвы и распарывает его. Если не сможет сразу съесть добытой рыбы, уносит остатки в укромное место и закапывает где-то под камнем или деревом.

Когда мы обходили вокруг озера, разглядывая окружающие его горы и скалы, к нам присоединился наш знакомый с озера Шира, известный в Сибири врач, доктор Реасоск, обрусевший англичанин. Был это славный человек и страстный охотник. Он приехал, чтобы поохотиться в лесах, растущих на берегах Ит-Куля. После обеда мы пошли с ним вдвоем в сторону леса, расположенного на западных склонах.

Не успели мы войти в густые кусты, составляющие опушку леса, как оттуда выскочили три серны и один самец-рогач. Я выстрелил первым крупной картечью из моего Lepage'a и смертельно ранил серну.

Peacock стрелял в рогача из ружья Henel'a с диоптрическим прицелом. Он стрелял с расстояния около двухсот шагов и буквально пронзил его навылет. Выпотрошив нашу добычу, мы с трудом дотащили ее до костра, у которого приготовили на ужин отличный «шашлык». Это кулинарное блюдо совершенно не требует особых дарований. Мясо режется на небольшие кусочки, надевается на прут и печется над горячими углями. Приготовленное таким образом, блюдо, как правило, чрезвычайно ароматно и вкусно.

На завтра с рассветом вышли мы опять на охоту. Вскарабкались на горы и попали в живописный лес альпийского характера. Огромные сосны поднимались прямо из буйной травы. Вокруг не было ни одного куста и весь лес напоминал хорошо ухоженный английский парк.

— Будь начеку, приятель! — шепнул Peacock. — Сейчас начнется!

Как если бы в ответ на этот предостережение, из травы выпорхнул с хлопаньем крыльев громадный черный глухарь, но не успел он еще долететь до верхушек деревьев, когда прогремел выстрел Реасоск'а, после которого прекрасная птица, трепеща крыльями, упала и, сделав несколько шагов в траве, вскоре уже была неподвижной.

Я побежал к нему, как вдруг внезапно с криком и шумом вспорхнула целая стая молодых тетеревов. Летели они еще неуклюже и в каких-то тридцати шагах сели в траву. Приготовившись к выстрелу, я начал подходить к ним и вскоре вспугнул стаю, из которой убил двух птиц.

В этом лесу было, как если бы какое-то искусственное скопление разных птиц. Постоянно вспархивали глухари, тетерева и рябчики. Были между ними старые и молодые птицы. Одни из них уже встали на крыло, другие еще только бегали, очень ловко, скрываясь в густой траве. Пришлось мне даже наблюдать картину воспитания стайки молодых глухарей. Я заметил наседку, сидящую на какой-то кочке. Подпустив меня примерно на пятьдесят шагов, она сорвалась, с глухим басовым и тревожным криком, и исчезла среди ветвей сосны. Я не стрелял в нее, не забывая об охотничьих правилах, внушенных мне еще в детстве, так как охочусь с двенадцати лет. Сразу подумал, что курица глухаря имеет где-то поблизости гнездо с птенцами. Таким образом, я начал искать и тут же у кочки заметил стайку молодых глухарей. Они еще не умели летать. Увидев меня, они собрались в кучку, а потом, как по команде, рассыпались в разные стороны. Создалось впечатление, что это разбежались в испуге мыши. Маленькие желто-серые существа умчались с удивительной скоростью. Я видел их отлично, стоя почти тут же над ними. Вытянулись они в один шнур и затаились. Видя, что я не двигаюсь, они успокоились и начали лихорадочно собираться вместе, направляясь с двух сторон шнура к центральному своему братишке или сестричке. Вскоре они снова были в одной стайке, крутили головками и жалобно пищали. Я отошел.

Едва я повернулся спиной к кочке, когда с тем же самым глухим криком с верхушки сосны слетела в траву, как камень, встревоженная судьбой своих детей, наседка.

В этот день мы настреляли много дичи. Были это огромные, переливающиеся всеми цветами, глухари самцы; с двумя белыми, закрученными перьями в хвостах, тетерева; рябчики с красными бровями и косматыми ногами.

Было этого так много всюду, что вскоре наскучила и надоела охота. Выстрелы были легкие все одинаковые, так как птицы поднимались вверх медленно и долго искали для себя в воздухе отверстия для прохода через густые кроны сосен. Таким образом, мы стреляли в почти неподвижную цель, что вообще неприемлемо для охотника-спортсмена.

Не менее обильной была следующая охота на диких водоплавающих птиц. У южного берега озера Ит-Куль росли на большом пространстве густые тростники. Часть их уже была в воде, часть же на берегу, покрытом высокими кочками, между которыми мы встречали или болото на торфянике или же достаточно значительное нагромождение песка.

В тростниках гнездились водные птицы: гуси и утки, кулики разных видов и цапли. Молодое поколение уже подросло, но еще не летало, хотя и была это уже половина июня. После каждого раза, когда мы подходили к тростникам, видели, что на озере начинало кишеть от молодых уток и гусей, которые плавали в разных направлениях, метались в панике и снова забивались в чащу. Мы долго не могли вспугнуть старых уток и гусей. Реасоск рассказывал мне, что охотники в Сибири заметили, что гусаки и селезни улетают от самок на все время выращивания птенцов. Когда потомство начинает летать, отвыкая от опеки матери и, наконец, покидает ее совсем, тогда самцы прилетают и снова начинают временно прерванную супружескую жизнь. Однако бывают исключения, что некоторые самцы берут на себя вместе с женами тяжесть воспитания детей, отыскивая пищу и защищая гнезда. На таких верных терпеливых мужей точил зуб старый Реасоск. Он действительно не ошибся, так как после некоторого времени лазания по зарослям тростников и по кочкам, мы вспугнули несколько гусаков. Они сорвались однако с места так далеко, что наши ружья не причинили им вреда, хотя и слышали мы, как дробь ударяла в их могучие и твердые крылья.

— Мы должны разойтись в разные стороны, — предложил Peacock, — так как испуганная одним из нас птица, может направиться в сторону другого, и тогда можно будет стрелять.

Я пошел в другую сторону, высматривая добычу, но ничего не встретил в кочках и зарослях тростников и камыша. Внезапно, среди высокой жесткой травы, я заметил достаточно большую песчаную полянку, по которой с уверенной миной прохаживалось несколько старых гусаков. Я протяжно свистнул, чтобы они поднялись, потому, что никогда не стреляю по птицам на земле. Когда мне было двенадцать лет, я убил дикую утку, сидящую на берегу, и мой отец, который видел это, очень обидно пристыдил меня перед всеми охотниками, которые там были. С того времени стреляю по птице, только тогда, когда она защищается, то есть находится в полете.

Помню, как отец тогда сказал:

— Стрелять по птице на земле, является таким же унизительным поступком, как напасть на человека сзади. Спортсмен — это рыцарь и должен дать противнику шанс защищаться. Охотник имеет более или менее меткий глаз, а птица более или менее быстрый и запутанный полет. Тут имеются шансы и для нападения и для защиты. Когда, например, бекас стоит на болоте, на кочке, его застрелит какой попало негодяй, но когда это быстрая и находчивая в полете птица делает в воздухе свое «сальто мортале» в форме буквы S, попасть в нее сможет только очень умелый и меткий стрелок.

Таким образом, свистнул я на гусаков, и они побежали, распустив широкие могучие крылья, и начали почти вертикально подниматься вверх, раздался выстрел, и одна из птиц тяжело сраженная крупной дробью, упала на песок, но встала и направилась в сторону тростников, волоча за собой сломанное крыло.

Я помчался наперерез, но едва мои ноги коснулись песка, почувствовал, что они вязнут. Но разве можно остановиться, когда преследуешь добычу!

Ступил еще несколько шагов, уже не чувствуя под ногами опоры, так как песок расступился подо мной, я начал погружаться в песок-плывун, и вскоре уже песок скрывал мои бедра, спустя минуты, уже погрузился мой пояс с патронами. Сделав резкое движение, я еще глубже погрузился в песчаную топь, глубокую и не оставляющую никаких надежд на спасение. Я начал кричать, поворачивая голову во все стороны, так как даже не предполагал, где находится доктор Реасоск.

Мое положение становилось все плачевней. Еще несколько минут было достаточно, чтобы я скрылся в песке с головой, и эта предательская топь тотчас же засыпала бы все следы человека, и никто никогда не нашел бы даже моего тела.

При этой мысли мои волосы поднялись на голове, но мозг начал упорно и молниеносно работать. Как спастись? Может, доктор уже услышал мои крики?

Я вспоминал рассказы о людях, которые уже погибли в подобной ситуации. Не переставая призывать своего товарища, я притянул к себе ружье, которое бросил в сторону во время борьбы с песком, положил его перед собой на поверхности топи, и опершись о него грудью, постарался наклонить через него свое исчезающее в топи тело, делая как можно меньше резких движений. И осторожно поочередно вытягивая ноги. Это была трудная гимнастика! Ружье тоже вязло под моей тяжестью, но я вынужден был вытягивать его и снова повторять свой маневр. Однако спустя несколько минут я уже лежал на песке, вытянувшись всем телом, которое почти не увязало, становясь значительной опорой на мягком грунте. Из этого положения, я начал осторожно продвигаться в сторону тростников. Вскоре меня окружили эти спасительные заросли, надежно защищая от предательской пучины. Я спасся, но полностью был пропитан мокрым песком. Отыскав сухое место, залитое горячим солнцем, я разделся и, ожидая, когда подсохнет одежда, начал приводить в порядок своего старика Lepage'a, который тоже до отвращения «наглотался» песка. Только спустя час я смог отправиться на поиски Реасоск. Он ушел далеко и совершенно не мог слышать моих криков. Я несомненно бы погиб, не будь со мной доброго Lepage'a. Доктор настрелял достаточно много гусей и уток, а я вернулся в лагерь с пустой торбой.

Но когда Peacock узнал о моем приключении, стал серьезным и произнес:

— О, вы добыли чего-то гораздо более ценного, чем гуси и утки, то есть уверенность в собственном хладнокровии, которое гласит: «страх страхом, а мысль — мыслью»!

Старый англичанин был прав.

Поэтому уже во время ужина, я совершенно успокоился.

Но с той поры, очень хорошо помню те песчаные пятна на болотах и некогда им не доверяю. Предпочитаю шлепать по воде и грязи, путаться ногами в густой и колючей болотной траве, чем ступать по чистым, но таким коварным и предательским пескам.

Хорошей наукой стала для меня эта западня на Ит-Куле.