Глава двадцать первая ЛЮБОВЬ МАЛЬЧИКА.

Эмма — женщина.

Геройский поступок Виктора тронул ее. Она знает, почему он стрелял, почему стрелялся, почему в кармане носил записку:

— «В смерти моей прошу никого не винить».

Но не могла же она винить себя!

Разве она виновата, что у нее уже есть жених?

— Джон! Милый Джон! Виктор спас меня для тебя!..

Ей так захотелось бежать поскорее в Англию, потому что в Польше она не ручается за себя.

Этот гимназист так трогателен.

Положим он еще мальчик… Но уже герой.

И так настойчив… И так трогателен, молчалив…

И верен ей, несмотря на то, что знает, как бесполезны, тщетны его вздохи и домогания.

Верен!.. да, да верен, хотя за последние дни и засматривается на эту польку…

Да, да, засматривается… Вот и сейчас поверх клумбы с левкоями жадно, стыдливо и жадно впился в лихорадочные глаза Тины.

— Неужели мой мальчик мне изменил!

И вдруг что-то оборвалось в сердце Эммы.

Она поняла, как этот мальчик дорог, как всегда был дорог ей…

— Нет, нет, ни за что не уступлю его польке. Я вижу, как она кокетничает с ним. Разве не для него она спустила отворот тюлевой рубашки…

Вообще, для кого же она так франтит… Ворвалась в чужой дом и ведет себя как победительница.

В душе Виктора, действительно, рос разлад.

Откуда появилась эта изумительной красоты девушка?

Он отчетливо помнил, что видел раньше, и во сне и наяву, это небесное личико.

Он старался вспомнить и не мог, при каких обстоятельствах.

А обстоятельства очень простые: товарищ Виктора, Казя Сущевский, зимой приносил в класс целую коллекцию открытых писем с изображением артисток варшавских театров.

Виктор долго рассматривал их, и больше всех ему понравилась карточка Тины.

Он не запомнил ее имени и фамилии, но черты лица, в особенности глаза, впились ему в память.

Сейчас он не может оторваться от них.

Ах, как хорошо ему здесь среди стольких милых: милая Эмма, милая Тина, милая мама… папа… сестрички…

Неужели он не выживет!

Генеральша не давала себе отчета в окружающем: дни ее были сочтены.

Зато генерал мучился за всех.

Предательские золотые часы давили его совесть, как пудовые гири.

А следователь вел свою линию.

Преступное сообщничество этих лиц казалось ему таким ясным.