Глава тридцать шестая РОКОВОЙ ГРОБ.

Марья Антоновна даже обрадовалась, узнав о смерти мужа.

Конечно, она сумела сделать все, чтобы не дать заметить этой радости окружающим.

Горничная Даша, узнав от шофера скандальные подробности о смерти барина, рассказала все барыне. Марья Антоновна попыталась замаскировать их, не жалея денег.

Шоферу было заплачено около тысячи рублей за молчание. Это была излишняя предосторожность: он и без того рад был замять неприятный инцидент, чтобы не фигурировать в качестве свидетеля в суде.

Мария Антоновна очень боялась, как бы не сделали вскрытие тела покойного мужа.

И ей удалось получить разрешение на перевезение тела супруга, согласно завещанию, в Дормидонтово, — родное село, где похоронен и отец, и дед Григория Григорьевича.

С хладнокровием хозяйки, которая понимает, что «делу — время, а горю — час», вдова сумела распорядиться по телефону в бюро похоронных процессий, чтобы прислали как можно скорее свинцовый гроб.

Она торопилась запаять тело мужа, чтобы случайно не всплыл как-нибудь наружу факт задушения мужа: кровоподтеки на шее и сейчас ясны и с каждым днем будут яснее да яснее.

Она живо представляла себе, как в автомобиле хищная потаскушка впивалась в горло распутного старика когтями, как душила его, как потом рылась в карманах; пропал бумажник и бриллиантовое кольцо мужа.

Готовых свинцовых гробов подходящих размеров в бюро не оказалось. Только в одном бюро на Каменноостровском нашелся гроб, но такой большой, что, очевидно, будет велик.

Все-таки она велела его немедленно доставить.

Пока тело не будет запаяно, она не успокоится.

Вот почему она так торопит похоронное бюро.

— Сколько бы это ни стоило, но немедленно… Отправляйте… И паяльщиков… Бальзамировать не надо… Только запаять… Сегодня же на поезд… Прямо на вокзал…

Слухи о скоропостижной смерти, конечно, ходили уже вокруг; чаще всего повторяли версию о разрыве сердца.

— Кутил где-то с женщинами. Опился и в автомобиле помер.

Марья Антоновна давала понять, что она недовольна, конечно, такими сплетнями, но ничего неправдоподобного в таком объяснении не видит.

Только бы не было вскрытия, не было бы «дела об убийстве», не было бы газетной огласки их семейной жизни, в которой и без того слишком много некрасивого… Пусть дети ничего не знают.

— Только бы скорее запаять!

Она нервно ходила по спальне, ломая руки.

Наконец, послышалась возня и говор на парадной лестнице, и топот мужицких ног.

— Как есть, будто рояль втаскивают…

Четыре мужика тащили тяжелый свинцовый гроб.

Тут же набрались какие-то посторонние лица: — дворник, швейцар, хозяин похоронного бюро, паялыцик с ящиком для приспособлений, две какие-то старухи, дворников сын, прачка, сильно подвыпившая…

С трудом внесли гроб в зал, где пахло ладаном и хлором.

Марья Антоновна хозяйственными глазами осмотрела его снаружи и приказала поднять крышку.

Крышка тяжелая, массивная, герметически закрывающая последнее пристанище ее тяжелого нравом повелителя, не поддавалась сразу.

Двое возились над ней: хозяин и паяльщик, — неудобно захватить.

— Сударыня, сами изволите видеть, как хорошо пригнана крышка. Никакого духа от гроба даже без запайки не будет…

— Ну-ка, Иван Флегонов, на себя… Еще… Еще… Так, так…

И вдруг все, кто был вокруг, словно по уговору вскрикнули и, побледнев, застыли…

Крышка снята…

А в гробу — окровавленный труп женщины.

Отвратительный трупный запах ударил в нос…

Манька-Ковбойка, скорчившись, сведенная безобразной судорогой, лежала в гробу…

Паника сковала всех.