Год 1929. Июль. СССР. Свердловск.

… По хорошему тут нужен был пулемет – «максим» или, на худой конец «гочкис», но откуда? Оснастить «яйцо» пулеметом никому и в голову не приходило. Как впрочем, никому до сих пор не приходило в голову, что на двенадцатом году Советской власти в самой середине Российской Советской Федеративной Социалистической Республики профессорский аппарат могут атаковать с земли какие-то бандиты.

Да и был бы пулемет, что с того? Яйцо кувыркалось, словно взбесившийся от радости полета стриж – вверх, вниз, вправо, влево…. Поди, постреляй из такого, если врага на мушку не поймать…

Тем, внизу, было куда как проще. Они стояли на твердой земле, и их не крутило, словно куски баранины на вертеле. Пользуясь этим, бандиты палили из винтовок и револьверов, хотя тоже, надо сказать без особого успеха.

Сквозь сетку трещин в стекле, когда его разворачивало лицом к земле, Федосей видел, как вспыхивают одиночные выстрелы. На его счастье там, внизу, пулемета тоже не нашлось…

Свинец летел мимо, но что с того? Рано или поздно аппарат должен будет приземлиться. Точнее, если все пойдет далее, так же как и шло, упасть.

Чем объяснялась вся эта воздушная акробатика, Федосей мог только догадываться. Видимо одна из пуль повредила газовый руль, и яйцо теперь описывало замысловатую спираль, начавшуюся в небе пару верст назад, и неизбежно долженствующую закончится на земле.

Рулить он не мог, отстреливаться тоже и тогда, закрыв глаза, он, изо всех сил упершись в рукоять руля, застывшую в среднем положении, начал толкать её вперёд. Ногой бы упереться – но тесно, не согнуть ногу… От напряжения Федосей закрыл глаза и представил, как кончик застрявшей пули сминается под острой стальной кромкой, сминается и, наконец…

В этот момент яйцо ударилось в стену деревьев и пилота, словно ненужную вещь, вышвырнуло наружу.

Боли он не почувствовал – только стремительное движение. Мир, из только что бело-голубого, стал коричнево-зеленым, взвыл и смолк ветер.

С мокрым хрустом, спиной, Малюков проломил что-то гибкое и хрустящее, зацепился плечом, перевернулся через голову и… остановился.

Несколько мгновений он ждал, что движение продолжится, но все уже кончилось.

Готовый к боли он шевельнулся, но к удивлению своему ничего не почувствовал. Одна рука двигалась, ноги двигались, шея вертелась… Воздух, сжатый в легких для стона легко вышел наружу.

Как ему повезло пилот по настоящему понял только тогда, когда осторожно перевернувшись, и сползши на землю, огляделся.

На его счастье полет профессорского яйца остановил не могучий ствол, что мог помнить бредущих в Сибирь декабристов, и росший в двадцати шагах левее, а всего лишь несколько стоящих друг за другом худосочных стволиков, теперь покореженных и вывернутых с корнем.

Повезло. А если б не вторая рука – то и вовсе все было бы отлично…

Со второй рукой было плохо.

Крови там не было, но о дерево он приложился со всей силы. Ключицу ломило так, что любое движение откликалось болью.

И все-таки он остался жив!

Он подумал, что Икару в такой же примерно ситуации в свое время пришлось гораздо хуже, и приободрился.

Все еще живя последним мгновением падения, Федосей, счастливо улыбнувшись, полной грудью вздохнул. Жив!

Резкий запах сгоревшей смеси, слившись с запахом травы, деревьев и овражной сыростью привел его в себя. Все эти радости могли очень скоро кончиться. Жив-то, конечно, жив, но жив пока!

Он стоял на более-менее ровной площадке, а в десятке шагов от него склон холма уходил вниз. Густые кусты загораживали там все, что можно, не давая взгляду улететь дальше, чем на десять-двадцать метров.

Где-то там, за переплетением ветвей, непременно должны быть люди.

– »Бандиты», – сам себя поправил чекист. – «Только откуда они тут?».

В том, что это белобандиты сомнений не было. Никому другому просто в голову не пришло бы начинать охоту за секретным аппаратом Советской республики.

«Получается, знали, где и когда… Получается враг где-то рядом с нами, чуть ли не в лаборатории»…

Неловко поводя плечом, он хлопнул по карману. Пулемета нет, зато наган на месте. Придется обходиться тем, что есть.

Кривясь от боли, откинул барабан, проверил патроны. Все шесть гнезд масляно желтели латунью. В левом кармане галифе звякнула еще горсть, что держал там россыпью по военной привычке.

Ничего.

«Все не так плохо, – подбодрил он себя. – Наверняка кто-то наблюдал за полетом, а значит, к месту падения уже спешит отряд ЧОНа, и значит продержаться нужно совсем немного».

Поводя стволом, Федосей слушал, что происходит вокруг. В первую очередь нужно было определиться с врагами. Стук тележных колес он уловил секунд через десять. Враги торопились доделать недоделанное. Эти про ЧОНовцев может и не знали, но догадывались. В гомоне отчетливо прозвучал командирский окрик:

– Немчика живым взять!

Это презрительно-гадкое «немчик» почему-то покоробило Федосея более всего. Бандиты явно не знали с кем связались.

– Немчика? – ядовито переспросил чекист, с облегчением ощущая, что злость нашла нужное русло. – Покажу я вам немчика!

Сняв наган с предохранителя, он похромал к аппарату.

Яйцу досталось больше чем человеку. Стеклянный верх раскрошился, разбитые пулями и падением осколки стекла, словно звериный оскал, сверкали на солнце. Трубы двигателя смялись и загнулись в раскоряк, наподобие якорных лап.

Но даже в этом виде профессорское яйцо, должно интересовать белобандитов не меньше, чем отсутствующий тут профессор.

Спрятать его?

Он попробовал стронуть яйцо с места, но вбитый в землю аппарат не шелохнулся. Федосей покачал головой. Спрячешь такое, как же… Да и не успеть. Испортить? Что там в силах голыми руками испортить человек, если аппарат со всего маху, себя не жалея, въехал в землю?

– Профессор! Эй, профессор! – заорал кто-то по-немецки. – Выходите к нам. Мы друзья!

Голос зовущего был высок, звонок, наверное, оттого, что кричавший нервничал. Наверняка и в его голове бродили мысли о самой середке СССР и двенадцатой годовщине Советской власти.

– Ага, – пробормотал Федосей, растирая ушибленную руку. – Друзья… Сто лет мне таких друзей не нужно…

Ладно раз яйцо не спрятать, пусть послужит делу Революции по-другому. Пусть будет приманкой.

Покрякивая от боли, он повернулся, оглядывая позицию. Кусты, кусты… И не одного приличного ствола, за которым можно было бы укрыться от пуль. Пришлось удовольствоваться кустом волчьих ягод, из-за которого яйцо смотрелось, как на ладони.

Малюков залег там и стал слушать приближающиеся голоса.

Первым до аппарата добрался какой-то мастеровой. Точнее кто-то в одежде мастерового, но с наганом в руке.

– Аппарат! – радостно вскрикнул мастеровой, глядя вниз по склону. Чуть присев и разведя в стороны руки, он завертел головой, отыскивая пилота.

– Немец есть?

– Нет тут никакого немца…

На голос из оврага вылезли еще трое.

С минуту они ходили вокруг, пытаясь сдвинуть добычу с места упирались плечами, раскачивали. Четверым удалось то, что не удалось одному. Без криков бандиты, раскачали железо и сдвинули его с места.

Федосей ждал. Когда убрав оружие, белобандиты приподняли аппарат он, четырьмя выстрелами, положил всех.

– Не стрелять! – крикнул снизу невидимый командир по-русски, и добавил еще кое-что для своих, матерно, а следом перейдя на немецкий, с просительными нотками в голосе. – Профессор! Мы друзья! Коллеги!

Малюков оскалился. Те, внизу, никак не могли сообразить, что стрелять тут будет кто-то еще, кроме них самих. Дилетанты….

Федосей не стал их разубеждать. Пока его увещевали, он добежал до убитых и разжился еще одним наганом и горстью патронов. На его счастье привычки врагов не отличались от его собственных.

Прятать покойников смысла не было. Второй раз враги на эту уловку не попадутся.

– Профессор! Выходите! Мы друзья!

Федосей неслышно, для себя, хохотнул.

Точно зная, что враги ниже него, улегся меж двух хилых стволиков и, приподнявшись на локтях, стал ждать.

Левее него, в десятке шагов за полосой кустов начиналась крутизна оврага. Он туда не смотрел и зря – едва не пропустил гостей. Те вышли к нему так, словно знали, где он устроился.

– Вон он, смотри…

Малюков вжался в землю, но тут же сообразил, что говорят не о нем, а о профессорском аппарате. Шаги приблизились. За разросшимися ветками ничего видно не было, только снизу, там, где вместо листвы из земли торчал сухостой, различались ноги в сапогах.

До них было метров пятнадцать.

– Черт! Это же Семен и этот, новичок, вчерашний….

«Это про покойников», – понял чекист.

– Убью немецкую гадину… – выдохнул грубый голос. – Мы с Семеном с «Ледяного похода»…

– Это не профессор.

«А это уже про меня. Понятное дело четыре трупа организовать – это вам не формулу вывести… Тут совершенно другая живость ума требуется», – продолжил Федосей безмолвный диалог.

– У немца на такое умения бы не нашлось… Это кто-то другой. Ладно.

Несколько секунд ничто не нарушало тишину. Федосей чувствовал, как белобандиты настороженно оглядываются.

– Черт с ним. Попадется – пристрелим большевичка, а теперь хватай, понесем… Половину дела сделали.

Не дожидаясь дальнейшего, Федосей трижды выстрелил, целя по ногам.

Можно было бы обойтись и двумя пулями, но сапоги были так похожи друг на друга, что Федосей решил не рисковать.

От боли и неожиданности бандиты заорали.

Проломив кусты, в два прыжка чекист оказался рядом.

Незваным гостям было не до него, и он приложил и того и другого рукояткой нагана. В обрушившейся на лес тишине слышался треск – белобандиты скопом рванули вверх. Нужно было менять позицию…

Вдев руки в лямки, Малюков потащил аппарат вверх. Сквозь кусты, сквозь заросли травы, через ямы, оставшиеся от упавших и сгнивших деревьев. Левое плечо дергало так, словно кто-то безжалостный орудовал там шершавым паяльником, но чекист терпел.

– Вон он! Наверху!

Бах, бах, бах!

В спину дважды толкнуло и, сбившись с ноги, Малюков упал вбок, подставляя ноги под выстрелы.

Федосей вскочил на четвереньки и, не стесняясь, по-собачьи, наддал. Яйцо весило килограммов восемьдесят, и особой прыти он не показал, но это оказалось лишним.

Пять прыжков, и неожиданно для себя он выскочил на вершину. Чуть не скатившись вниз, остановился, вцепившись руками в дерн.

Яйцо потянуло его вниз, но он удержался.

Подъем кончился. Вниз уходил обернутый в траву склон, над головой было только небо, а внизу, за полосой кустов, у подошвы …

ЧОНовцы успели вовремя.

Предупреждая возможные ходы бандитов, они спешивались и окружали холм. Федосей видел, как красноармейцы, побросав коней, разбегались, выстраиваясь в цепь.

Этот маневр мог стоить ему жизни, но Малюков понимал, что для пользы дела так будет лучше. Никуда теперь бандиты не денутся с окруженного холма. И аппарат никуда не денется.

Внизу грянули выстрелы.

Федосей с сознанием честно выполненной работы повалился на бок и остался лежать, дожидаясь тех, кто доставит их с яйцом к лошадям и телегам. Мысленно он уже стоял перед профессором и рассказывал тому о случившимся…

… Герр Вохербрум слушал рассказ и цокал языком. В этом звуке Федосею ясно слышалось сожаление по героическому случаю, в котором профессору не пришлось поучаствовать.

– Невероятно! Двадцать человек, вы говорите?

– Не меньше…

Немец пальцем трогал острые грани стекла, качал головой.

– Из винтовки?

– Да уж наверное. Пистолетную-то пулю ваше изобретение вытерпело бы… – щедро предположил чекист, чтоб сделать профессору приятное. Тот качал головой. Немного снисходительно Федосей объяснил.

– А вы, что думали, Ульрих Федорович, что разговоры о классовой борьбе – просто так? Слова? Нет! Вот она борьба в чистом виде. Уж сколько времени прошло, а никак свергнутые классы не успокоятся…

Он ткнул пальцем в щербину оставленную пулей.

– Либо мы их, либо они нас… А поскольку они нас не….

– Ну, может быть как-то можно договориться? – неуверенно предположил профессор. – Все-таки мы все люди одной культуры…

Федосея это несколько покоробило, но он сдержался. Интеллигент. С такого и спрос небольшой. Не класс все-таки, а так, прослойка… Ковать такого, да перековывать.

Можно было бы промолчать – сказал человек глупость, ну и ладно, но не чужим человеком оказался немец. Тем более не злобствовал человек – заблуждался. Такого вот и надо поправлять.

– Да как тут договариваться, если они очевидного не признают – верховенство класса пролетариев? Вот аппарат ваш кто сделал? Рабочие! Все, что вокруг нас есть, все рабочие руки сделали! Костюм вам сшили, еду сготовили.

Эти слова заставили профессора отвлечься от аппарата, и он с благожелательным любопытством поинтересовался.

– А если б я этот аппарат в своей голове не придумал, было бы что рабочим собирать?

– Так вот как вы вопрос ставите…

– Да вот так!

– А тогда еще проще, – откликнулся Деготь, вклиниваясь в разговор. – Вот вам, профессор, когда карандаш отточить нужно, вы что делаете?

– Точу!

Деготь глянул на Федосея.

– И на помощь никого не зовете?

– А зачем?

– Вот и я к этому клоню. Получается, что все, что человеку реально нужно, он вполне в состоянии сам сделать. Вон у нас в Гражданскую деревня сама по себе жила, безо всякого города…И не пропала… Выжила.

– Не пойму я, коллеги, вашей аллегории.

– Да тут и понимать нечего, Ульрих Федорович. Нет тут никаких аллегорий. Аппарат вы придумали, а построить-то сами не можете. Нужных умений не хватает. Поэтому интеллигенция к рабочему классу на поклон и идет. Сделайте, помогите… А простым рабочим этот аппарат не особенно-то и нужен… Так что, профессор, интеллигенция в нашем с вами лице, без рабочего класса пропадет. А рабочий класс и сам прокормится и интеллигенции пожить даст.

Профессор ничего не ответил, да Федосей и не ждал ответа. По всему видно было, что хоть и растет сознательность у немца, но еще тянуться ему и тянуться до понимания классовой сущности современной жизни…

Тот ощутил что-то похожее и перевел разговор на другое.

– А вам повезло, товарищ Малюков. Повезло. Можно представить, что случилось бы, если б вышел из строя не руль, а регулятор тяги.

Поглаживая перебинтованную руку, Федосей ответил:

– Ну и, слава Богу… Мне хватило и руля… Не хватало еще и…

Он был рад перемене темы.

– А что бы вышло? – поинтересовался Деготь, тоже поглаживая щербины от пуль на боку аппарата.

– Он поднялся бы в космос.

Не тот ни другой не поняли угрозы.

– И?

– И замерз бы там или задохнулся…

Они переглянулись.

– А как же вы сами собираетесь туда летать?

– Это, друзья, отдельный разговор. Нужно будет сделать одежду, наподобие водолазного скафандра… А уж только тогда!