Год 1930. Апрель. СССР. Свердловск.

С тележки, что катили перед ними двое лаборантов, стрекотал киноаппарат. Незнакомый мужик со странным именем Дзига в черном берете крутил ручку, а они, словно не замечая его (так и было сказано товарищем комиссаром пусковой площадки – не обращать внимания) шли вперед, разговаривая о материалах последнего пленума ЦК.

Позади, за спиной товарища комиссара и сопровождающих тоже трещал киноаппарат и слышалось шарканье ног десятка корреспондентов, приглашенных, чтоб запечатлеть исторический момент – первый полет человека в космос.

Большая часть тех, кто сейчас шел по коридору, искренне считало, что все оно так и есть, однако все местные знали, что это не так. Все исторически значимое уже произошло пол года назад и записано в бумаги под такими серьезными грифами, которые рядовым гражданам Союза знать было совершенно не обязательно.

Но если матери истории нужно – то отчего бы не повторить?

Тележка с оператором уперлась в стену и Малюков с Дёгтем, пока техники разворачивались, обошли её и теперь, когда никто не мешать, заговорили о своем, точнее продолжили прерванный разговор.

– Ну и? – спросил Деготь. – Дальше-то что?

Федосей оглянулся. Техники ворочали телегу, а оператор извернувшись нечеловечески, крутил ручку им в спину.

– Что «ну и»? Дальше все просто…. Законы физики пока еще никто не отменил. Самолет вниз, мы в обнимку следом. Вобщем, почти по Лермонтову – «Обнявшись крепче двух друзей…». Он орет, лягается, а у меня в башке пустота. Не рассчитывал я как-то, что этим все кончится. Глупости какие-то героические в голову лезут. И, главное, понимаю ведь, что конец пришел, а ничего с собой поделать не могу.

Федосей тряхнул головой, вспоминая.

– Да-а-а-а, – протянул Дёготь, – в такие минуты, говорят, вся жизнь перед глазами проносится…

В словах слышался вопрос.

– Не знаю… Я ж говорю, глупости разные.

Он смущенно ухмыльнулся.

– Летел и думал, засчитают мне этот аэроплан как сбитый или нет?

Деготь засмеялся – удивил товарищ.

– Засчитали?

– Тебе вот смешно, а я вцепился в него как в родную маму – одной рукой за шиворот, второй – за пояс. Он-то тоже ополоумел. Ему б наган схватить, а он как мальчишка – лягаться начал. И так мне, понимаешь, ботинком врезал, что я сразу в разум вошел.

Федосей машинально почесал ногу.

– Оглушил его, благо свой наган не потерял, да за кольцо дернул. Так вдвоем на его парашюте и спустились. Потом две недели в лазарете отлеживался, синяки сводил.

Малюков по привычке пошевелил плечом, на которое тогда приземлился. Боли уже не чувствовалось, но воспоминания остались.

– Вот собственно и все…

– Везучий ты, чертяка! – с хорошей завистью сказал Деготь, вполне осознавая, что везение товарища напрямую касается и его самого.

– Летучий, – поправил его Федосей. – Не везучий, а летучий…

Позади послышался ровный топот. Техники развернули-таки тележку и теперь нагоняли.

– Да уж как это не называй, а не зря тебя Ульрих Федорович для первого полета дожидался.

Оба не сговариваясь, вздохнули. Пропал профессор. Пропал, как и не было… Так и не нашелся – не объявился благородный немец, давший Революции возможность смотреть на весь мир свысока.

– Ладно. Нечего горевать. Пошли сызнова в Историю записываться.