Год 1929. Ноябрь. СССР. Свердловск.

… Конструкторская мысль профессора не радовала окружающих разнообразием. Неизвестно знал ли он русскую поговорку «от добра – добра не ищут», или нет, но следующий, более крупный и мощный аппарат оказался тем же яйцом, правда, размером побольше.

Это никого не огорчило. Главное – успели закладку сделать к годовщине Октября. Правда, пришлось последнюю неделю в три смены работать, но профессор, похоже, проникся энтузиазмом комсомольцев и рвал жилы наравне со всеми.

Размером новое творение немецкого гения должно было стать, если считать по-старому, аршинами, двенадцать с тремя вершками, а если считать новомодными метрами, то примерно восемь с половиной, в высоту и метров пять шириной, но этого по уверениям профессора должно было хватить, чтоб поднять несколько человек за атмосферу.

На сборке, понимая чем занимаются, рабочие качали головами и смотрели на немца уважительно.

Когда смонтировали ребра жесткости, вокруг которых стали нарастать стены корабля, Ульрих Федорович лично установил двигатель, собственными руками проверил все, что можно проверить, и напоследок с тряпкой прошелся по нижней части корабля, стирая следы грязи и копоти.

Деготь, смотревший на него снизу, поинтересовался со скрытой иронией.

– Ну, теперь-то полетит?

Немного смутившись, профессор сказал:

– Зря вы улыбаетесь, Владимир Иванович… Великое дело должно быть чистым…

– Что ж тут великого? – спросил Федосей, и тут же себя поправил. – Дело конечно, большое, но не Революция ведь…

– А вот именно что Революция, – чуть обиженно проворчал немец. – Вот на этом…

Он ласково похлопал свое изобретение по металлическому боку и тут же протер тряпкой.

– Вон на этом мы с вами освободим Человека от цепей тяготения и сделаем всемогущим! Мы на нем на Луну полетим, на Марс, к звездам…

– А как назовете?

Немец не понял и вопросительно посмотрел на Дегтя.

– Какое имя дадите своему аппарату? Должно же быть у него имя…

– Нужно ли? – подумав, спросил он. – Он все-таки первый…

– И что с того?

– Вы думаете, у первого человеческого корабля было имя?

Федосей тем же ласковым движением коснулся бока машины. Внешне в нем не было ничего от аэроплана, но все же это была машина для летания.

– Про корабль не скажу, а у самолета было… «Флайер-1», если память мне не изменяет.

– »Летун-1»? – уточнил профессор. Федосей кивнул.

– Емко и по-существу…

Ульрих Федорович посмотрел на аппарат другими глазами. То, что стояло перед ним и в самом деле уже принадлежало истории. Самое простое и емкое слово, отражающее самое главное в аппарате – «Летун» уже было занято. Не называть же его «Летуном-2»? До такого самоуничижения он еще не дошел. Может быть тогда просто «Яйцо»? Смысл в этом есть. Все в этом мире из яйца… Нет. Нехорошо все же… Яйцо – это хрупкость, ненадежность…

Десяток секунд он шевелил губами, перебирая названия, но выражения удовольствия от удачной находки на профессорском лице не проступало.

– Как-то ничего не приходит в голову, – честно сказал он, помучившись. – Может быть, вы сами что-нибудь предложите?

– А что. И предложу! – решительно сказал Федосей, припомнив алую надпись по борту цеппелин-платформы. – Предложу! Что нам на прошлое оглядываться? Раз уж мы на нем к звездам полетим, то пусть и название в будущее смотрит! Пусть зовется «Звездолет «Иосиф Сталин»!