Год 1930. Май. Болгарское царство. София.

…Пролетка резво катилась по проспекту Царя Освободителя, ничем не выделяясь из числа десятка точно таких же изящных экипажей. Внутри сидели двое солидных мужчин, также ничем не отличавшихся от обеспеченных поданных царя Бориса, катившихся рядом – хорошие костюмы, золотые цепочки с брелоками. Но если в соседних пролетках под шуршание пневматических шин признавались в любви и обсуждали коммерческие предприятия, то тут шли совсем иные разговоры.

– В чем им не откажешь, так это в энтузиазме. Я даже по-хорошему удивлен! Всего два месяца и их стараниями станция практически готова!

– Придет время – скажем спасибо большевичкам, – скрипуче отозвался второй.

– Да уж скажем. Долго, я думаю, ждать не придется… Газеты читали?

– Вы об установке? Читал, конечно… Канавокопатели…

– Значит у вас два – три дня….

Князь сжал товарищу руку и по-детски недоверчиво спросил:

– Правда?

– Правда!

Кося глазом в сторону – мало ли что могут подумать люди – первый освободил руку.

– Вы, князь, как пылкий влюбленный… Истомились?

Князь кивнул. Новость не то чтоб ошеломила – ждал он её, все к тому шло… Но все-таки как не жди, а если срок подходит и рубеж приближается, то нервы как-то по другому под кожей позванивают. Сколько пережито! Сколько вытерплено! Видно было, что сдерживает себя он, сдерживает желание вскочить на ноги и замахать котелком, привлекая мир к своей радости.

– Еще немного терпения. А Владимиру Валентиновичу скажите, что аппарат свой пусть держит в постоянной готовности. Все решится на этой неделе! Связь с Екатеринбургом есть?

– Есть. Красные должны были послать один аппарат сегодня, а второй – через день-два.

– Успеете?

– Успеем. Нам второй корабль очень пригодится.

…Болгарию господин Кравченко толком и не разглядел – что там увидишь с высоты, особенно когда не разглядывать красоты нужно, а, напортив, думать о том, куда сесть так, чтоб не поломать чего ненароком. А теперь, когда время появилось – смотреть было не на что.

Из головной части «яйца» он видел только кусочек берега – оплавленные камни и маленькие смерчики из пыли и морского песка. Никакой живой травки вокруг, конечно, не осталось. Ту малость, что росла когда-то на этом скорбном месте, его аппарат сжег при посадке. Сжег, а пепел вплавил в камни и теперь стеклянная проплешина окружала профессорский аппарат, словно капище какого-нибудь пустынного Бога.

Со стороны все это так напоминало полуугасшее кострище, что от одной этой мысли постоянно свербело в носу. Однако, как Владимир Валентинович не принюхивался, отовсюду тянуло не гарью, а цветочными ароматами.

В воздухе висел запах ракии, а поднимался он снизу, где за стальными стенами корабля прятались от жары офицеры десанта. Во чреве «Пролетария», недавно перекрещенного в «Святого Георгия Победоносца» и освященного митрополитом Софийским, сидели и лежали девять человек. Четыре казака, два авиатора и два морских офицера.

Прислушавшись к профессорским рекомендациям, людей для необычного дела отобрали по двум признакам – хороший вестибулярный аппарат и отменное владение холодным оружием. Летчики и моряки идеально подходили по первому пункту, а казаки-пластуны – по второму. У профессора, правда, были серьёзные основания надеяться, что ножами и шашками махать не придется, но и лишним это умение в их ситуации наверняка не окажется.

Немного особняком сидел только вчера прибывший из матушки-Москвы сотрудник краснознаменной лаборатории товарища Иоффе. Член организации нелегально работавший в лаборатории и еще не успевший сбросить с себя личину совдеповского служащего, еще не стал органической частью десанта, но в офицерскую компанию уже вроде как влился – ракию, во всяком случае, употреблял наравне со всеми… Кстати… Профессор наклонился и сказал в пока еще прохладную темноту:

– Вы там не злоупотребляйте, господа… Про печень не забывайте.

– Не беспокойтесь. Владимир Иванович. Мы меру знаем, – ответил за всех князь Гагарин. Голос его звучал бочковой гулкостью. От такого голоса веяло уверенностью. Профессор невольно улыбнулся.

– Вы, господа, земную меру знаете, а не небесную…

– А нам, профессор, все едино – у нас на все одна мера!