17. ПАРАКАРМА.

Быстро восстановив в памяти весь разговор с самого начала, Морган пришел к выводу, что выглядел не так уж и глупо. Напротив, Маханаяке Тхеро, раскрыв подлинное имя досточтимого Паракармы, утратил определенное тактическое преимущество. А впрочем, личность секретаря не составляла особого секрета, и настоятель мог решить, что Моргану и так все известно.

К тому же в этот момент беседа прервалась довольно приятным образом: порог кабинета переступили два молодых послушника — один держал в руках поднос, уставленный мисочками с рисом, фруктами и какими-то тоненькими оладьями, другой нес неизменный чайник с чаем. На подносе не было ничего, похожего на мясо; после бессонной ночи Морган с удовольствием съел бы парочку яиц, но и яйца, по-видимому, были здесь вне закона. Нет, это слишком сильно сказано — Саратх внушал ему, что устав не запрещает ничего, не вводит никаких абсолютных правил. Но существует тщательно разработанная шкала терпимости, и лишение живого жизни — даже потенциальной жизни — расценивается по этой шкале весьма невысоко.

Пробуя буддийские яства, большинство из которых было ему незнакомо, Морган недоуменно покосился на Маханаяке Тхеро; тот покачал головой.

— Мы никогда не едим до полудня. Мозг наиболее свеж и ясен в утренние часы, и не следует его отвлекать материальными потребностями тела…

«Какая философская пропасть, — подумал Морган, отщипывая кусочки восхитительного на вкус плода папайи, — прячется за этим простым заявлением!..» Для него пустой желудок был бы лишь неприятным раздражителем, препятствующим всякой мыслительной деятельности. Награжденный от природы хорошим здоровьем, инженер никогда не противопоставлял друг другу мозг и тело, да и не видел в том нужды для любого нормального человека.

Пока Морган вкушал экзотический завтрак, Маханаяке Тхеро извинился и две-три минуты колдовал над пультом связи; пальцы настоятеля порхали над клавиатурой с поразительной быстротой. Экран, где вспыхивали ответы, был у Моргана на виду, и вежливость заставила его отвернуться. Взгляд его поневоле упал на голову Будды. Пожалуй, это все-таки была настоящая скульптура — постамент отбрасывал на стену слабую тень. Хотя и тень ничего не доказывала. Постамент мог оказаться подлинным, а голова — фантомом, спроецированным аккуратно и без зазора; трюк достаточно широко распространенный.

Так или иначе, это было произведение искусства: подобно Моне Лизе, оно отражало душевное состояние зрителя и в то же время накладывало на душу свой отпечаток. Но Джоконда смотрела на мир открытыми глазами, хоть и неизвестно куда. А глаза Будды были совершенно слепыми — пустые колодцы, где человек мог и потерять разум, и обрести вселенную.

На губах Будды играла улыбка еще более загадочная, чем улыбка Джоконды. Да и улыбка ли — или только обманчивое впечатление улыбки? Вот и она исчезла, а на смену ей пришло выражение сверхчеловеческого покоя. Морган не мог отвести глаз от этого гипнотического бесстрастия, и лишь знакомый громкий шелест бумаги, донесшийся с пульта, вернул его к реальности — если, конечно, можно назвать монастырскую обстановку реальностью…

— Мне подумалось, что вам будет приятно сохранить память о сегодняшнем визите, — произнес Маханаяке Тхеро.

Принимая предложенный листок, Морган прежде всего подивился тому, что это плотный, музейного вида пергамент, а не заурядная бумажка, какую не жалко выбросить через два-три часа. Потом он увидел, что не понимает ни слова: кроме нескольких маленьких буковок и циферок — архивного индекса в левом нижнем углу, остальная поверхность листа была заполнена витиеватыми завитушками, в которых он уже научился узнавать буквы тапробанского алфавита.

— Благодарю вас, — ответил Морган, постаравшись вложить в два слова как можно больше иронии, — Не откажите в любезности объяснить, что это такое.

Хотя он уже и сам все понял: юридические документы независимо от языка и эпохи хранят определенное «родовое» сходство.

— Копия договора между королем Равиндрой и верховной сангхой[54], подписанного в праздник весак восемьсот пятьдесят четвертого года по вашему календарю. Договор дает нам право владения монастырской землей навечно. Силу этого документа признавали даже иноземные захватчики.

— Каледонцы и голландцы, насколько мне известно. Но не иберы.

Если Маханаяке Тхеро и удивился основательной подготовке Моргана к разговору, то не выдал этого даже движением брови.

— Ну, иберы просто не признавали никаких законов, в особенности когда дело касалось иных религий. Надеюсь, вы не являетесь приверженцем взгляда, что право всегда принадлежит сильному?

Морган заставил себя улыбнуться.

— Ну что вы, — ответил он. — Разумеется, нет.

«Так-то так, — добавил он про себя, — но до какого предела?..» Когда на карту поставлены интересы гигантских организаций, обычная человеческая мораль нередко отступает на второй план. Не пройдет и месяца — и лучшие юристы человечества, живые и электронные, скрестят шпаги над этим клочком земли. И если они не найдут правильного ответа, может возникнуть весьма щекотливая ситуация — и в глазах людей из героя превратишься в негодяя…

— Раз уж вы коснулись договора восемьсот пятьдесят четвертого года, разрешите напомнить, что он касается лишь самих монастырских владений, границы которых четко обозначены стеной.

— Совершенно верно. Но стена охватывает вершину целиком.

— На территорию за стеной ваша власть не распространяется.

— Власть — нет, но у нас есть те же права, что у любого землевладельца. Если сосед причиняет нам беспокойство, мы можем требовать по отношению к нему юридических санкций. Вопрос поднимается не впервые…

— Знаю. Он уже поднимался в связи с подвесной дорогой.

На губах Маханаяке Тхеро мелькнула чуть заметная усмешка.

— Я вижу, вы добросовестно выполнили свое домашнее задание, — сказал он. — Да, мы решительно возражали против нее по целому ряду причин — хотя должен признать, что теперь, когда дорога построена, мы нередко бываем ей благодарны… — Он задумался, затем добавил: — Дорога создала для нас кое-какие трудности, но выяснилось, что мы можем сосуществовать. Любители видов и просто зеваки остаются на наблюдательной площадке; ну а настоящих паломников мы по-прежнему рады принять на самой вершине.

— Тогда, наверное, можно найти какое-то компромиссное решение и в данном случае. Двести-триста метров разницы по высоте не играют для нас серьезной роли. Мы могли бы оставить вершину нетронутой, а площадку под основание башни вырезать ниже по склону, наподобие станции подвесной дороги.

Оба монаха смерили Моргана такими испытующими взглядами, что ему стало не по себе. Он, в сущности, не сомневался, что абсурдность предложения ясна им так же, как ему самому, но считал себя обязанным сделать это предложение, что называется, ради протокола.

— У вас странное чувство юмора, доктор Морган, — произнес Маханаяке Тхеро после долгой паузы, — Что останется от духа Шри Канды, от уединения, которого мы искали три тысячи лет, если здесь поднимется ваше чудовищное сооружение? Уж не думаете ли вы, что мы предадим миллионы верующих, посещавших это святое место часто ценой здоровья, а то и жизни?

— Вполне понимаю ваши чувства, — ответил Морган, хоть и задал себе нелицеприятный вопрос: «Уж не лгу ли я?..» — Разумеется, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы не причинить вам лишнего беспокойства. Все вспомогательные сооружения будут скрыты в недрах горы. Над нею будет выступать только подъемник как таковой, и с отдаления он будет совершенно невидим. Облик Шри Канды останется неизменным. Даже ваша знаменитая тень, которой я только что любовался, практически не пострадает.

Маханаяке Тхеро обернулся к своему младшему собрату, словно за советом. Досточтимый Паракарма взглянул Моргану прямо в глаза и осведомился:

— А как насчет шума?

«Черт, — подумал инженер, — моя ахиллесова пята. Грузовые кабины будут вырываться из-под земли со скоростью в несколько сот километров в час: чем сильнее они разгонятся на подземном отрезке пути, тем меньшая нагрузка упадет на саму конструкцию башни. Конечно, пассажирам не выдержать больше половины g, но и пассажирские кабины успеют развить довольно высокую скорость…».

— Определенный аэродинамический шум неизбежен, — согласился Морган. — Но ничего похожего на крупный аэропорт.

— Весьма утешительно, — заявил Маханаяке Тхеро.

Морган готов был поклясться, что это саркастический ответ, но в голосе настоятеля не улавливалось ни малейшего следа иронии. То ли он изображал олимпийское спокойствие, то ли испытывал посетителя на восприимчивость. Более молодой монах, напротив, даже не пытался скрыть свой гнев.

— Годами, — воскликнул он с негодованием, — мы шлем протест за протестом против грохота, который производят возвращающиеся из космоса корабли. Теперь вы решили установить источник ударных волн прямо у нас за стеной!..

— На этой высоте у нас не будет сверхзвуковых скоростей, — твердо заявил Морган. — И конструкция башни поглотит большую часть звуковой энергии. В конечном счете, — добавил он, вдруг найдя новый аргумент и пытаясь его использовать, — мы поможем вам избавиться от грохота космических запусков. ЗДесь станет гораздо тише, чем было.

— Понимаю. На место периодических потрясений придет ровный, устойчивый гул…

«Да, с этим субъектом не договоришься, — подумал инженер. — А я-то еще воображал себе, что самым крепким орешком окажется отец настоятель…».

Иной раз лучшая тактика — решительно сменить тему. Морган собрался с духом и ступил на зыбкую почву богословия.

— Но разве то, что мы задумали, — спросил он с самым искренним видом, — не достойное дело? Пусть мы с вами преследуем разные цели, результаты наших усилий могут оказаться в чем-то близки. В сущности, мы надеемся возвести продолжение вашей лестницы. Если мне будет позволено так сказать, мы хотим удлинить ее до самых небес…

Досточтимый Паракарма был, казалось, ошеломлен подобной наглостью. Но прежде чем он успел собраться с мыслями, ответил старший по рангу — размеренно и спокойно:

— Небезынтересная мысль, только наше вероучение не приемлет надежды на небеса. Спасение может быть обретено только в этом мире, и я подчас поражаюсь вам, людям, которые так рьяно стремятся в другие миры. Вы знакомы с историей Вавилонской башни?

— Смутно.

— Загляните в старую христианскую Библию, книга Бытие, глава одиннадцатая. Эго ведь тоже был инженерный проект, ставивший себе целью достичь небес. Он не увенчался успехом в силу трудностей взаимопонимания…

— У нас, конечно, тоже возникнут свои трудности, но не думаю, что такие же…

Однако, глядя на Паракарму, Морган уже не испытывал прежней веры в разум других. Несходство в мировоззрениях представлялось более глубоким, чем различие между Homo sapiens и «Звездопланом». Они с бывшим астрофизиком говорили на одном языке, но между ними лежали бездны непонимания, через которые не наведешь мостов.

— Могу я поинтересоваться, — невозмутимо вежливо продолжал Маханаяке Тхеро, — успешны ли были ваши переговоры с департаментом лесов и парков?

— Они проявили полную готовность к сотрудничеству.

— Что и неудивительно: им хронически не хватает средств, и они рады любому новому источнику доходов. Канатная дорога была для них подарком судьбы, и они, вне сомнения, надеются, что ваш проект окажется еще выгоднее.

— И они правы. Кроме того, им нравится, что башня не загрязнит окружающей среды.

— А если она упадет?

Морган выдержал взгляд преподобного и не отвел глаз.

— Не упадет, — заявил он с уверенностью человека, перебросившего перевернутую радугу с континента на континент.

Но в глубине души он знал — и непримиримый Паракарма, очевидно, знал тоже, — что полной уверенности в таких делах быть не может. Двести два года назад, в ноябре 1940 года, природа преподала этот урок так жестоко, что ни один инженер его уже не забудет.

Морган не боялся почти ничего, но это было для него навязчивым кошмаром. Денно и нощно — и даже сию секунду — компьютеры Всемирной строительной корпорации трудились над тем, чтобы кошмар никогда больше не становился явью.

Но все компьютеры мира, вместе взятые, не могли защитить Моргана от проблем, которых он не предвидел, от кошмаров, которые не снились еще никому.