III. КОЛОКОЛ.

22. ОТСТУПНИК.

Доведенный до отчаяния бесплодными попытками постичь суть Вселенной, мудрец Девадаса в конце концов возвестил в великом гневе: — Любое утверждение, в котором содержится слово «бог», ложно. Внезапно подал голос самый скромный из учеников мудреца, Сомашири: — Фраза, которую я произношу сейчас, содержит слово «бог». Но я не вижу, о благородный учитель, каким образом это простое утверждение может быть ложно. Девадаса размышлял над услышанным в течение нескольких лун. Затем он ответил ученику, не скрывая самодовольства: — Только утверждения, в которых не содержится слова «бог», могут быть истинны. Голодный мангуст не успел бы проглотить просяное зернышко, как Сомашири откликнулся: — Но если отнести твое утверждение к нему же самому, о преподобный, оно становится ложно, поскольку в нем содержится слово «бог». А если твое утверждение ложно… В ту же секунду Девадаса разбил о голову Сомашири чашу для подаяний и потому должен почитаться истинным основателем дзен-буддизма. «Чулавамса»[55]. Отрывок из главы, не найденной до настоящего времени

Досточтимый Паракарма пустился в путь в предвечерние часы, когда ступени лестницы уже не были так накалены беспощадным солнцем. Он рассчитывал переночевать в верхней гостинице для паломников, а на следующий день вернуться в мир людей.

Маханаяке Тхеро не стал ни напутствовать собрата, ни отговаривать: если преподобный и был огорчен, то ничем этогоπ не выдал. Он лишь промолвил: «Ничто не вечно» — и сложил ладони у груди вместо благословения.

Досточтимый Паракарма — бывший, а возможно, и будущий доктор Чоум Голдберг — не сумел бы, наверное, объяснить настоятелю мотивы своего поступка. Легко сказать: «Я уверен, что поступаю правильно», — куда труднее доказать это людям и себе.

Здесь, в обители Шри Канда, он на время обрел душевное спокойствие — теперь оно миновало. Логика ученого не позволяла ему долее мириться с присущей буддизму двусмысленностью: то ли бог есть, то ли нет — монахам это, казалось, было совершенно все равно, а Паракарме такое равнодушие представлялось хуже прямого отрицания.

Если бы могла существовать генетическая предрасположенность к богоискательству, оставалось бы предположить, что доктор Голдберг унаследовал редкий набор генов от каких-нибудь далеких предков. Он искал бога через математику — нет, конечно, не он первый, хотя со времен Курта Гёделя, отца современной математической логики, таких фанатиков и поубавилось. Тем не менее Голдберг-Паракарма обратился к миру мнимых величин, к глубокой, прекрасной в своей простоте эйлеровой формуле:

Е^/π+ 1=0,

И задал себе непроходимо метафизический вопрос: не свидетельствует ли ее динамичная асимметрия о том, что мир есть создание некоего исполинского интеллекта?

Он начал свою научную карьеру с того, что предложил новую теорию происхождения Вселенной, просуществовавшую, прежде чем ее не опровергли, целых десять лет. Неудивительно, что нашлись поклонники, провозгласившие Голдберга новым Эйнштейном или Н’Гойей. В век специализации, доведенной до абсурда, этот возмутитель спокойствия ухитрился внести заметный вклад даже в аэро- и гидродинамику — науки, которые давно считались омертвевшими, неспособными к дальнейшему развитию.

И вдруг в свои лучшие годы он испытал приступ религиозного ослепления, почти как Блэз Паскаль, хотя и без столь трагических последствий. На целых десять лет ученый по доброй воле затерялся в безвестности шафрановых тог, посвятив свой блестящий ум мертвым догматам веры. Пожалуй, он и сегодня еще не жалел о растраченных годах и не поручился бы, что порвал с буддизмом навсегда: настанет день, думал он, и великая лестница, быть может, увидит его опять. Но таланты, данные ему свыше, словно пробудились от долгого сна; сейчас ему предстояла работа, а для нее нужны были инструменты, каких не сыщешь в монастыре — да, коли на то пошло, и на всей Земле тоже.

Неприязни к Вэнневару Моргану он больше не испытывал. Пусть ненамеренно, но ведь именно инженер заронил искру, породившую пожар; что ни делается, все к лучшему. Тем не менее храм Шри Канда надо защитить любой ценой. Это Паракарма решил твердо, независимо оттого, как повернется колесо судьбы и суждено ли ему самому вновь изведать покой вершины.

И вот, подобно новому пророку Моисею, досточтимый Паракарма стал спускаться в мир, от которого сам же отрекся. Он был слеп к окружающей красоте земли и неба: любые зримые красоты представлялись ему совершеннейшим вздором рядом с теми, что видны ему одному, — с легионами уравнений, движущимися по тропам мозга.

23. КОСМИЧЕСКИЙ БУЛЬДОЗЕР.

— Ваша беда в том, доктор Морган, — объявил посетитель, — что вы облюбовали себе не ту планету.

— Думается, — парировал Морган, намеренно не сводя глаз с кресла на колесах, в котором приехал гость, — что про вас можно с полным правом сказать то же самое.

Вице-президент Народного банка Республики Марс ответил незлобивым смешком.

— Ну я-то явился на Землю всего на недельку — и сразу обратно на Луну, в условия, приемлемые для цивилизованных людей. При необходимости я мог бы встать на ноги, но предпочитаю обходиться без этого.

— Послушайте, а зачем вам вообще понадобилось являться на Землю?

— Стараюсь бывать здесь как можно реже, но иногда от этого не уйдешь — нужно увидеть все своими глазами. Вопреки распространенному заблуждению отнюдь не все можно решить на расстоянии. Думаю, вы и сами того же мнения.

Морган кивнул: в словах марсианина была немалая доля истины. Как часто фактура материала, жесткость камня или податливость песка под ногами, запах джунглей, водяные брызги на лице наталкивали его самого на рождение новых замыслов! Надо полагать, придет день — и все эти ощущения тоже будут передаваться на расстояние; не секрет, что попытки такого рода уже предпринимались — на экспериментальной основе, ценой огромных затрат. Но никакие затраты, никакие чудеса электроники не в силах полностью заменить реальность: люди всегда остерегались подделок…

— Если вы приехали на Землю специально ради того, чтобы поговорить со мной, — сказал Морган, — то я польщен такой честью. Но если вы хотите предложить мне работу на Марсе, то не советую тратить время понапрасну. Я доволен своей отставкой, доволен возможностью общаться с друзьями и родными, которых не видел годами, и совершенно не намерен начинать все сызнова.

— Не верю своим ушам: вам же всего пятьдесят два! Вы не сможете жить в праздности…

— А я и не собираюсь. Есть добрый десяток дел, которым я могу посвятить остаток жизни. Древние инженеры — римляне, греки, инки, — их искусство всегда восхищало меня, но я никогда не имел времени заняться им всерьез. Всемирный университет просил меня подготовить и прочесть курс о принципах современного дизайна. Я подрядился написать учебник по проектированию сверхсложных сооружений. Кроме того, мне хотелось бы разработать две-три полезные идейки насчет использования стихий — ветров, землетрясений и так далее — для корректирования динамических нагрузок. Я же до сих пор остаюсь консультантом «Дженерал тектонике». И еще я готовлю доклад о совершенствовании структуры управления ВСК.

— Это по чьему же заказу? Уж наверное, не сенатора Коллинза?

— Нет, — ответил Морган с мрачной улыбкой. — Но думаю, что толк от доклада будет, и немалый. Да и душу отведу.

— Не сомневаюсь. Однако всю эту деятельность нельзя назвать творческой в полном смысле слова. Рано или поздно она вам надоест, как и этот прекрасный норвежский ландшафт. Нельзя без конца любоваться озерами в обрамлении елей — устанешь, как устаешь от долгого сидения за письменным столом и публичных выступлений. Да и вообще, доктор Морган, вы принадлежите к тем беспокойным людям, которые могут быть счастливы, лишь изменяя мир вокруг себя.

Морган промолчал: перспектива, нарисованная гостем, была слишком вероятной, чтобы прийтись по душе.

— Подозреваю, что внутренне вы согласны со мной. Как вы отнесетесь к сообщению, что банк, который я представляю, всерьез заинтересовался проектом космического подъемника?

— Отнесусь скептически. Я уже обращался к вашему банку и получил ответ, что идея великолепна, но у банка в настоящий момент нет свободных денег. Все наличные фонды вкладываются в развитие Марса. Старая история — рады будем вам помочь, как только вы перестанете нуждаться в помощи…

— Это было год назад. С тех пор мы пересмотрели свою позицию. Мы предлагаем вам построить космический подъемник — но не на Земле. На Марсе. Такая поправка вас не пугает?

— Может, и нет. Продолжайте.

— Примите во внимание преимущества нашей планеты. Сила тяжести втрое ниже, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Синхронная орбита также в два с лишним раза ближе. Так что с самого начала технические проблемы неизмеримо упрощаются. По нашим оценкам, марсианская система обойдется вдесятеро дешевле земной.

— Очень может быть, хоть я еще и не проверял.

— И это отнюдь не все. На Марсе, несмотря на разреженную атмосферу, случаются жестокие ветры, но у нас есть и горы, которым любые ветры по грудь. Ваша Шри Канда не достигает и пяти километров. А наша Моне Павонис вздымается на двадцать один километр, и притом точно на экваторе! И самое главное, на ее вершине нет никаких марсианских монахов с договорами о долгосрочной аренде… Наконец, последний из доводов, почему Марс будто нарочно создан для космического подъемника. Деймос обращается всего в трех тысячах километров над стационарной орбитой. Так что природа заранее позаботилась о том, чтобы забросить парочку миллионов мегатонн в точности туда, где их можно использовать в качестве якоря.

— Остается еще небезынтересная задача синхронизации разных по характеру орбит, но в принципе картина ясна. Мне хотелось бы встретиться с людьми, которые вам ее растолковали.

— В настоящее время помочь не могу. Они на Марсе. Придется вам отправиться туда.

— Это соблазнительно, но сначала еще несколько вопросов.

— Пожалуйста.

— Земле подъемник необходим — по причинам, вам, безусловно, известным. Но Марс-то вполне может без него обойтись! Интенсивность космических сообщений у вас невелика, и резкого скачка перевозок не предвидится. Какой же смысл строить башню?

— Признаться, я гадал, скоро ли вы об этом спросите.

— Вот я и спрашиваю.

— Слышали вы о проекте «Эос»?

— Вряд ли.

— Эос — греческая богиня утренней зари. Ее именем мы назвали план омоложения Марса.

— О да, я, конечно, слышал о нем. Вы хотите растопить полярные шапки, не так ли?

— Именно так. Если мы растопим весь лед и смерзшийся углекислый газ, произойдут большие изменения. Плотность атмосферы возрастет настолько, что люди смогут работать на поверхности без космических скафандров, а в дальнейшем и дышать без кислородных приборов. Появятся ручьи и реки, а то и небольшие моря и, главное, растительность, зачатки тщательно подобранных флоры и фауны. Через два-три столетия на Марсе раскинутся новоявленные райские кущи! Это же единственная планета в Солнечной системе, которую мы способны перестроить уже сегодня, на базе современной технологии: Венере, быть может, суждено навсегда остаться раскаленной печью.

— А при чем тут космический подъемник?

— На орбиту надо будет поднять оборудование весом в несколько миллионов тонн. Ведь единственный практический путь отогреть Марс — расположить вокруг планеты солнечные зеркала поперечником в сотни километров. Заметьте, что зеркала должны быть установлены на века: когда ледовые шапки растают, на планете надо будет поддерживать оптимальную температуру.

— Разве нельзя доставить нужные материалы с рудников и заводов в поясе астероидов?

— Кое-что, разумеется, можно. Но лучшие солнечные зеркала делаются из натрия, а его в космосе мало. Будем разрабатывать соляные пласты Тарсиса — это, к счастью, у самого подножия горы Павонис.

— На сколько же лет рассчитана реализация вашего проекта?

— Если все пойдет гладко, первая стадия завершится лет через пятьдесят. Не исключено, что успеем к вашему столетнему юбилею: по последним статистическим данным, до ста доживают уже тридцать девять процентов землян…

Морган расхохотался.

— Обожаю людей, которые умеют тщательно подготовиться к разговору.

— Мы бы просто не выжили на Марсе, если бы не научились придавать значение мелочам.

— Ну что ж, ваше сообщение производит известное впечатление, хотя у меня, пожалуй, есть еще немало вопросов. Например, насчет финансирования…

— Это уж моя забота, доктор Морган. Я — банкир, вы — инженер.

— Так-то оно так, но вы, по-видимому, неплохо разбираетесь в инженерном деле, а меня жизнь научила никогда не пренебрегать экономикой. Прежде чем всерьез задуматься о своем участии в вашем предприятии, я должен ознакомиться с подробными бюджетными выкладками…

— Вы их получите.

— …и со многими другими данными. Вы, наверное, не представляете себе, сколько еще изысканий потребуется — это касается и производства супернитей, и проблем стабильности и контроля… я мог бы перечислять до полуночи.

— Ну зачем же повторяться — наши инженеры внимательно читали все ваши выступления. Они предлагают прежде всего провести небольшой эксперимент, который разрешил бы первоочередные технические вопросы, а заодно доказал бесспорность самого принципа…

— Какие вам еще нужны доказательства?!

— Мне они не нужны, но, согласитесь, маленькая демонстрация практического характера никогда не бывает лишней. Разрешите объяснить, что имеется в виду. Мы просили бы вас разработать какую-то простейшую систему — пусть это будет хотя бы проволочка с грузом в четыре-пять килограммов. Спустите этот груз с орбиты на Землю — да-да, на Землю. Если получится здесь, то на Марсе тем более. А затем поднимите по проволочке что-нибудь на орбиту — все равно что, лишь бы продемонстрировать, что ракеты изжили себя. Обойдется такой эксперимент относительно недорого, даст ценную информацию, послужит прекрасной тренировкой — и, по нашему разумению, избавит вас от многолетних препирательств. Можно будет обратиться к правительствам Земли, в Солнечный фонд и другие межпланетные банки, ссылаясь на несомненный факт — успех эксперимента.

— Я вижу, вы действительно все продумали. Когда бы вы хотели услышать мой ответ?

— Если честно, то через пять минут. Но, объективно говоря, дело не столь уж срочное. Назовите сами любой срок в разумных пределах.

— Хорошо. Пришлите мне все разработки, финансовые расчеты, все материалы, какими располагаете. Как только ознакомлюсь с ними, сообщу вам свое решение — максимально в недельный срок.

— Благодарю вас. Вот мой личный номер. Можете вызывать меня в любое время.

Морган опустил карточку, переданную ему банкиром, в прорезь коммуникатора и зафиксировал номер в памяти прибора. Решение созрело раньше, чем он вернул карточку владельцу. Если только марсиане не допустили в своих расчетах какой-нибудь серьезной ошибки — а он готов был спорить на любую сумму, что не допустили, — его отставке пришел конец. Он и раньше замечал за собой любопытную особенность: он мог подолгу, мучительно раздумывать над житейскими пустяками — и не ведал сомнений в решающие, поворотные мгновения своей судьбы. Тут он сразу же знал, как поступить, и почти не ошибался.

И все-таки, по крайней мере на этой стадии игры, он предпочел бы не вкладывать столько интеллектуального и эмоционального капитала в предприятие, которое еще вполне может лопнуть как воздушный шарик. Банкир давным-давно распрощался, давно проделал первые километры обратного пути в лунный порт Спокойствия через Осло и космодром Гагарин, а Моргану никак не удавалось взять себя в руки и сосредоточиться на каком-то из занятий, намеченных на долгий северный вечер: в голове, сменяя друг друга, проносились планы на будущее, о котором он два часа назад и не подозревал.

Минут десять он беспокойно ходил из угла в угол, потом, присев к столу, попытался составить список своих обязательств, располагая их в порядке возрастания неотложности. Однако вскоре сознался себе, что не способен сосредоточиться даже на таком простом деле. Его подспудно мучила какая-то неясная мысль, но едва он пробовал сформулировать ее, она тут же ускользала, как знакомое, но еще не запомнившееся иноязычное слово.

Наконец Морган, раздраженно вздохнув, встал из-за стола и вышел на балкон, который опоясывал фасад отеля. Было очень холодно, но безветренно, и минусовая температура бодрила, не вызывая протеста. Небо сверкало звездами, желтый полумесяц плыл навстречу своему отражению в воде фиорда, а сама вода застыла, чуть поблескивая, словно полированное черное дерево.

Тридцать лет назад он стоял здесь, на этом же месте, с девушкой, облик которой, по правде говоря, почти изгладился у него из памяти. Оба они праздновали окончание институтского курса, и, пожалуй, кроме новеньких дипломов, их ничто не соединяло. О серьезном увлечении не было и речи — они были молоды и наслаждались обществом друг друга, вот и все. Но — пути психики неисповедимы — именно это потускневшее воспоминание каким-то образом привело его вновь на берега Тролльсхамн-фиорда в нынешние критические минуты. Что подумал бы двадцатидвухлетний студент, узнай он, что ноги сами заведут его в места былых утех тридцать лет спустя?

И правда, как это следовало бы назвать? Тоской по прошлому? Нет. Жалостью к себе? Тоже нет. Он ни на мгновение не раскаивался, что они с Ингрид полюбовно разошлись, не предложив друг другу даже годичного испытательного брака. Она сделала умеренно несчастными еще троих мужчин, потом нашла себе работу на Луне, и Морган потерял ее из виду. Не исключено, что Ингрид и сейчас там, на этом искристом полумесяце, цвет которого сегодня похож на ее золотые волосы…

Но хватит о ней! Думать надо не о прошлом, а о будущем. Где Марс? Морган не без смущения признался себе, что понятия не имеет, виден ли Марс сегодня вообще. Пробежав взглядом по всей эклиптике, от Луны к блистательному маяку — Венере и далее, инженер не отыскал ничего, что можно было бы отождествить с Красной планетой. Пройдет еще немного времени, и он, ни разу не летавший дальше лунной орбиты, вполне вероятно, увидит собственными глазами пурпурные марсианские пейзажи и крохотные луны, которые несутся над головой, стремительно меняя фазы…

Вдруг Морган очнулся от своего сна наяву; на мгновение окаменев, он бросился обратно в комнату — ночь сразу же потеряла для него всю свою прелесть.

Личного пульта связи здесь у него не было — пришлось спускаться вниз, в вестибюль. К тому же, как на грех, информационную кабину заняла какая-то старуха, настолько нерасторопная, что Морган едва не начал барабанить в дверь кулаками. Но наконец-то старая карга убралась восвояси, бормоча невнятные извинения, и инженер остался один на один со всеми сокровищами искусства и знаний, накопленными человечеством.

В студенческие годы он, бывало, выигрывал в соревнованиях на поиск ответов — вопросы, нарочито туманные, готовили члены жюри, изобретательного до садизма. (Запомнился, например, такой вопрос: «Сколько осадков выпало в столице самого маленького государства в мире в день, когда игроки университетских бейсбольных чемпионатов нанесли рекордное число результативных ударов?») Техника работы с информатором от года к году, естественно, улучшалась, а сегодняшняя справка была, в сущности, совсем несложной. Ответ вспыхнул на экране через тридцать секунд, притом куда более подробный, чем нужно. Морган всмотрелся в линии графиков и столбцы цифр и озадаченно покачал головой.

— Не может быть, чтобы они прозевали такое, — произнес он вполголоса. — А если не прозевали, то что тут, спрашивается, можно поделать?..

Он нажал кнопку копирующего устройства и получил тонкий листок бумаги,’который и унес с собой. Все, что он узнал сейчас, было так очевидно, так ошеломляюще просто, что оставалось только гадать, не проглядел ли он столь же очевидного обходного решения и не выставит ли себя идиотом, если заговорит о своем «открытии» вслух. Но и промолчать не представлялось возможным…

Морган посмотрел на часы: уже за полночь. Ну ладно, была не была, а с этим надо покончить немедля…

К большому его облегчению, банкир не включал сигнала «Просьба не беспокоить». Ответ прозвучал тотчас же, хотя марсианин и не скрыл своего удивления.

— Надеюсь, я не разбудил вас, — извинился Морган, впрочем, не слишком искренне.

— Нет. Мы как раз заходим на посадку в Гагарин. Что случилось?

— Масса порядка десяти тератонн, скорость два километра в секунду. Ваша ближняя луна — Фобос. Это же космический бульдозер, который будет проноситься мимо подъемника каждые одиннадцать часов. Я не делал вероятностных расчетов, но прямое столкновение неизбежно как минимум раз в неделю.

Воцарилось долгое молчание, потом банкир произнес:

— Как же я сам об этом не подумал? Проблема бросается в глаза, мы никак не могли ее упустить. Вероятно, придется передвинуть Фобос на другую орбиту.

— Исключается. Слишком велика масса.

— Я вызываю Марс. Запоздание межпланетной связи составляет на текущий момент двенадцать минут. Не пройдет и часа, как вы получите исчерпывающий ответ.

«Хорошо бы так, — сказал себе Морган, — И хорошо бы, чтобы этот ответ рассеял мои сомнения. Я ведь и на самом деле хочу, чтобы марсианский вариант подъемника воплотился в жизнь».

24. ПЕРСТ ПРОВИДЕНИЯ.

Dendrobium macarthiae распускалась с приходом юго-западных муссонов, но в этом году цветение началось раньше обычного. Джоан Раджасингх замер над рядами орхидей, любуясь их замысловатым лилово-розовым кружевом, — и вдруг вспомнил, как год назад попал в ловушку, застигнутый над первыми цветами проливным дождем…

Он с беспокойством взглянул на небо; но нет, сегодня дождя не предвидится. Превосходный денек — высокие слоистые облака смягчают ярость солнечных лучей. Но позвольте — а это что за странность?..

Никогда еще Радже не доводилось видеть ничего похожего. Почти точно над его головой параллельные слои облаков пронзало круглое окно. Вероятно, крошечный вихрь километр-полтора в диаметре; впрочем, больше всего это напоминало дырку от выпавшего сучка в гладко выструганной доске. Раджасингх оставил свои возлюбленные орхидеи и вышел из оранжереи, чтобы лучше рассмотреть необычное явление. Да, не оставалось сомнений: по небу не спеша двигался миниатюрный смерч, и его путь явственно отмечался на карте потревоженных облаков.

Казалось, исполинский перст с небес вспарывает облака, словно плуг. Раджасингх представлял себе основные принципы контроля за погодой, но ему до сих пор и в голову не приходило, что метеорологи уже добились такой точности; 'а ведь не кто иной, как он сам, без малого сорок лет назад приложил немало усилий к тому, чтобы такая точность воплотилась в жизнь, — и сейчас мог бы гордиться собой.

Да, это было куда как нелегко — убедить уцелевшие сверхдержавы отречься от своих орбитальных крепостей и передать их в руки Всемирного бюро погоды. Именно Радже выпала честь — если повторить старинную метафору — помочь перековать последние и самые опасные мечи на орала. Ныне лазеры, некогда угрожавшие человечеству, направляли свои лучи на точно вычисленные участки атмосферы или на специально подобранные цели в отдаленных районах мира. Энергия этих лучей была ничтожной в сравнении даже с самым захудалым штормом; но разве не ничтожна энергия маленького камушка, вызвавшего лавину, или энергия отдельного нейтрона, начавшего цепную реакцию?

Раджасингх никогда не интересовался техническими деталями — он знал лишь, что система контроля погоды включает в себя целую сеть спутников-наблюдателей и компьютеров, хранящих в своей электронной памяти целостную модель атмосферы, морей и континентов планеты. И сейчас, точно дикарь, взирающий в благоговейном ужасе на чудеса машинного века, бывший дипломат неотрывно следил за игрушечным смерчем, — а тот целеустремленно смещался на запад, пока не исчез за изящными верхушками пальм, обрамлявших Сады наслаждений.

Затем Раджасингх поднял глаза вверх и сказал, обращаясь к невидимкам — ученым и инженерам, восседающим в своих рукотворных небесных чертогах:

— Очень впечатляюще. Надеюсь, вы точно знаете, что творите…

25. ОРБИТАЛЬНАЯ РУЛЕТКА.

— Можно бы и догадаться, — произнес банкир сокрушенным тоном, — что все это описано в одном из технических приложений, куда я не удосужился заглянуть. И раз уж вы теперь полностью в курсе дела, я попросил бы вас растолковать мне, что к чему. Признаться, подняв этот чертов вопрос, вы заставили меня поволноваться…

— Ответ очевиден до смешного, — отозвался Морган. — Мне бы следовало найти его без посторонней помощи.

«Я и нашел, хоть и не сразу», — добавил он про себя не без самодовольства. Перед его мысленным взором вновь предстала подготовленная компьютером модель исполинского сооружения, вибрирующая, словно небывалая скрипичная струна: от Земли в космос, а потом обратно бежали размеренные волны. А на эту картину накладывались прокрученные в памяти — в сотый раз — кадры с танцующим мостом. Какие же, спрашивается, нужны еще посылки, чтобы прийти к бесспорному выводу?

— Фобос пролетает мимо башни каждые одиннадцать часов и десять минут, но, к счастью, движется не совсем в той же плоскости, иначе столкновение было бы неизбежным при каждом обороте. Между тем в большинстве случаев он проносится мимо, а действительно опасные сближения нетрудно предсказать, — если надо, с точностью до тысячной доли секунды. Следует также иметь в виду, что космический подъемник, как и любое инженерное сооружение, обладает определенной гибкостью. У него есть периоды собственных колебаний, которые можно вычислить почти с такой же точностью, как планетарные орбиты. Вот ваши конструкторы и предложили настроить подъемник таким образом, чтобы его колебания, которых все равно не избежать, неизменно уводили его с пути Фобоса. Каждый раз, когда спутник приближается к башне, она уходит в сторону, как бы отступает на километр-другой из опасной зоны…

Воцарилось долгое молчание.

— Может, мне и не следовало бы этого говорить, — сказал наконец марсианин, — но от такого проекта у меня волосы встают дыбом…

Морган улыбнулся.

— Действительно, в таком приближенном изложении он звучит похоже на… как называлась эта дикая забава? — на русскую рулетку. Но не забывайте, что мы будем иметь дело с явлениями строго предсказуемыми. Мы всегда будем знать, где находится и куда переместится Фобос, а колебания башни сможем контролировать, просто изменяя расписание движения кабин…

«Ну разумеется, — подумал Морган, — на самом-то деле все это отнюдь не просто, но, по крайней мере, марсианин поверит, что ничего невозможного тут нет…» И вдруг ему в голову пришла аналогия столь совершенная — хотя, пожалуй, и не вполне уместная, — что он едва не разразился смехом. Нет, нет, опробовать ее на банкире явно не стоило.

Воображение опять привело Моргана на мост Такома Нэрроуз. Предположим, под мостом должен с безукоризненной регулярностью проплывать корабль, только мачта у корабля, к несчастью, на метр длиннее, чем нужно.

Ничего страшного. Перед самым прибытием судна по мосту пройдут один за другим несколько тяжелых грузовиков с интервалами, подобранными так, чтобы их движение резонировало с частотой собственных колебаний моста. И по всей длине дорожного полотна, от опоры до опоры, прокатится мягкая волна. Если ее гребень достигнет заданной точки в тот момент, когда судно подойдет вплотную, мачта благополучно проскользнет под мостом, не задев его. То же самое, только в масштабах в тысячи раз больших, будет происходить каждый раз, когда Фобос приблизится к башне, вонзившейся в космос над вершиной горы Павонис.

— Рад слышать ваши заверения, — заявил банкир, — но, если мне когда-нибудь придется воспользоваться подъемником, я, пожалуй, сначала наведу в частном порядке справки о положении Фобоса на орбите…

— Тогда вас, наверное, очень удивит предложение ваших талантливых молодых инженеров — они безусловно талантливы, а о том, что они молоды, легко догадаться по их технической дерзости — рекламировать регулярные сближения башни и Фобоса как туристский аттракцион. Предлагается взимать дополнительную плату за вид на Фобос, пролетающий на расстоянии вытянутой руки со скоростью две тысячи километров в час. Согласитесь, что зрелище будет эффектное…

— Я предпочел бы прожить без него, но, может, они и правы. Во всяком случае, мне приятно узнать, что проблема разрешима. Счастлив также услышать, что вы столь высокого мнения о наших инженерах-строителях. Можно ли сделать отсюда вывод, что вы в скором времени примете на себя обязанности их руководителя?

— Можно, — ответил Морган. — Когда приступать к работе?..

26. В ПРЕДПРАЗДНИЧНУЮ НОЧЬ.

Вот уже в течение двадцати семи веков этот день был самым почитаемым во всем тапробанском календаре. В мае, в ночь полнолуния, был рожден Будда, в эту же ночь спустя годы он достиг просветления, а впоследствии в эту же ночь умер. Впрочем, для большинства людей праздник весак давно утратил религиозный смысл, как и другой традиционный праздник — Рождество, но сохранился обычай проводить праздничный день в размышлениях и покое.

Год за годом Служба муссонов гарантировала, что ни в ночь полнолуния, ни в предыдущую, ни в последующую ночь на землю не упадет ни капли дождя. И год за годом за два дня до полной луны Раджасингх отправлялся в паломничество, призванное подкрепить душевные силы. Он избегал самого праздника — в день весак Ранапуру заполняло такое мно-жество народа, что можно было ручаться: в толпе непременно сыщется кто-нибудь, кто узнает отставного посла и нарушит его одиночество.

Только очень острый глаз мог бы заметить, что огромный желтый диск луны, поднявшийся над куполами древних да-гоб, отличается от идеального круга. Лунный свет был так ярок, что стирал с безоблачного неба все звезды и спутники, кроме десяти-двенадцати самых крупных. И ни ветерка.

По преданию, Калидаса дважды останавливался на этой дороге, прежде чем покинуть Ранапуру навсегда. Первую остановку он сделал у гробницы Ханумана, незабвенного спутника своего детства, вторую — у храма Умирающего Будды. Какого же утешения мог искать одержимый король? Быть может, он сидел на том же месте, какое облюбовал для себя Раджасингх, — ведь именно отсюда огромная фигура, высеченная из единой глыбы камня, была видна лучше всего. Просветленный откинулся назад; пропорции его тела были столь совершенны, что размеры статуи на расстоянии совершенно скрадывались. Только подойдя совсем близко, вы внезапно понимали, что подушка, на которой покоится голова Будды, сама по себе выше взрослого человека.

Раджасингх немало повидал на своем веку, но на всем свете ему не встречалось другого места, где охватывало бы такое умиротворение. Подчас ему казалось, что так, в лучах лунного света, он мог бы просидеть здесь целую вечность, — все заботы, весь круговорот жизни словно теряли всякое значение. Он не пытался анализировать, в чем секрет магического обаяния храма, из страха, что анализ разрушит очарование. Но некоторые моменты были очевидны. Сама поза Просветленного, долгой и благородной жизнью заслужившего наконец право отдохнуть, закрыв глаза, — эта поза излучала безмятежность. Мягкие складки платья, казалось, вытекали прямо изнутри скалы, струились каменными волнами, и созерцание этих волн вносило в душу мир и успокоение. Их естественный ритм, как ритм морского прибоя, взывал к инстинктам, неведомым логическому уму.

В такие мгновения вне времени, наедине с Буддой и почти полной луной, Раджасингх, пожалуй, был способен постигнуть, что значит нирвана — состояние, которое можно определить лишь через отрицание других состояний. Самые ценные эмоции — гнев, вожделение, алчность — теряли здесь над человеком всякую власть, становились попросту бессмысленными. Даже чувство индивидуальности, неповторимости собственного «я» таяло, как утренняя дымка под лучами солнца.

Конечно же, забвение не могло продолжаться вечно. До слуха Раджи долетело жужжание насекомых, отдаленный лай собак, потом он ощутил холодную жесткость камня, на котором сидел. Увы, в его душе покой не находил длительного пристанища. С сокрушенным вздохом Раджасингх поднялся на ноги и пошел обратно, к машине, оставленной в каких-нибудь ста метрах за оградой храма.

Он уже занес ногу, собираясь сесть за руль, когда заметил над деревьями у горизонта белое пятнышко, очерченное так резко, точно его нарисовали на небосводе. Если это было облако, то самое странное из всех, какие Раджа когда-либо видел, — совершенно правильный эллипсоид, настолько правильный, что казался твердым телом. Неужели какой-то воздушный корабль пустился в ночной полет над Тапробаном?

Но нет, Раджа не различал ни реактивного следа, ни звука турбин.

Затем совсем неожиданно явилась фантазия: на Землю пожаловали «островитяне»…

Но это, само собой разумеется, была совершенная чепуха. Даже если бы они ухитрились обогнать свои собственные радиосигналы, то никак не сумели бы пересечь всю Солнечную систему и спуститься к самой Земле, не вызвав паники на всех диспетчерских пунктах и радарных постах, существующих в космосе. Новость давно стала бы общим достоянием.

Отвергнув гипотезу о прибытии звездных гостей, Раджасингх, к немалому своему удивлению, испытал известное разочарование. Когда видение приблизилось, он без дальнейших колебаний опознал в нем облако, да еще с легкой бахромой по краям. Облако двигалось с внушительной скоростью, точно его тащил отдельный ураган, неощутимый здесь, на острове…

Стало быть, кудесники из Службы муссонов опять взялись за эксперименты, проверяя свою сноровку в командовании ветрами. «Интересно, — спросил себя Раджасингх, — что-то они надумают еще?..».

27. СТАНЦИЯ «АШОКА».

Каким же маленьким выглядел Тапробан с высоты! Остров, оседлавший экватор, с расстояния 36 тысяч километров казался немногим больше луны над головой. Весь целиком, от побережья до побережья, он представлялся слишком миниатюрным, чтобы гарантировать попадание; а ведь на самом деле мишенью была микроскопическая точка размером с теннисный корт…

Пожалуй, Морган и сейчас не сумел бы точно сказать, чем он руководствовался, проводя эксперимент именно над Тапробаном. С тем же успехом можно было бы обосноваться на орбитальной станции «Кинте», взяв мишенью Килиманджаро или гору Кению. Тот факт, что станция «Кинте» располагалась в одной из самых неустойчивых зон стационарной орбиты и ее приходилось все время подталкивать, чтобы удержать на месте, в данном случае не имел существенного значения. Возникал и соблазн прицелиться в вершину Чимборазо — американцы предлагали, не считаясь с расходами, передвинуть станцию «Колумб» на несколько градусов по долготе. Но в конце концов он, несмотря ни на что, вернулся к своему первоначальному замыслу — Шри Канде.

К счастью для Моргана, в эпоху, когда любому решению помогали специализированные компьютеры, даже Международный суд сократил сроки вынесения своих вердиктов до трех-четырех недель. Монахи, естественно, выступили с протестом. Морган в ответ указал, что непродолжительный научный эксперимент, проводимый за пределами монастырских стен и не сопровождаемый шумом, загрязнением атмосферы и другими нежелательными побочными явлениями, не может рассматриваться как правонарушение. Если суд запретит проведение эксперимента, вся предшествовавшая работа пойдет насмарку, расчеты останутся не подкрепленными на практике, а главное — будет нанесен серьезный ущерб проекту, жизненно важному для Республики Марс.

Аргументы были подобраны столь убедительно, что Морган и сам поверил в них. Поверили и судьи, пятью голосами против двух. Разумеется, считалось, что они не подвержены такого рода влияниям, но тем не менее упоминание о сутягах-марсианах не могло их не насторожить. Республика Марс и без того выступала истцом по трем запутанным делам, и суду изрядно надоело устанавливать прецеденты в области межпланетного права.

Однако в глубине души Морган — на то он и был аналитиком — отдавал себе отчет в том, что дело не только в логических аргументах. Он не принадлежал к числу тех, кто легко мирится с поражением, и контратака сама по себе доставляла ему известное удовлетворение. А если разобраться серьезнее, то и это не отвечало истине: мелочное, ребяческое сведение счетов было бы недостойно творческой натуры. В действительности он стремился к одному — упрочить в себе уверенность в конечном успехе. Нет, он не знал еще, когда и как придет к нему этот успех, но не мог не заявить всему миру, и в особенности упрямцам-монахам, затаившимся за древними стенами: «Я непременно вернусь!..».

Станция «Ашока» контролировала связь и космические сообщения, а также вела метеорологические и экологические наблюдения во всем Индокитайском регионе. Выйди она из строя, и более миллиарда жизней оказались бы под угрозой. Неудивительно поэтому, что в ста километрах от «Ашоки» «Висели» совершенно независимые спутники-двойники «Бхаба» и «Сарабхаи». А на тот невероятный случай, если некая катастрофа постигнет все три станции сразу, оставались еще «Кинте» и «Имхотеп» — к западу и «Конфуций» — к востоку, всегда готовые в аварийном порядке принять на себя контроль над регионом. Человечество, наученное горьким опытом, наконец-то научилось не складывать весь свой фарфор в одну корзину.

Сюда, в самые дальние пригороды Земли, не добирались ни туристы, ни отпускники, ни докучливые пассажиры — все они, по делу или просто поглазеть, застревали на много тысяч километров ниже, а высокая геосинхронная орбита была отдана в распоряжение ученых и инженеров; но и среди избранных никому еще не случалось прилетать на «Ашоку» с такой необычной миссией и с таким уникальным оборудованием.

Главная составляющая операции «Паутина» в настоящий момент плавала в невесомости в одном из причальных отсеков станции, ожидая последней проверки перед запуском. На вид в этом массивном изделии не было ровным счетом ничего особенного, хотя в его создание были вложены годы труда и астрономические затраты…

Тусклый серый конус — четыре метра в длину и два метра в поперечнике у основания — казался отлитым из сплошного куска металла, и только самый пристальный взгляд различал, что вся внешняя поверхность его состоит из плотно намотанных витков проволоки. На самом же деле вся конструкция представляла собой бухту супернити — сорок тысяч километров нити, намотанной на сердечник.

Создатели невзрачного серого конуса вернули к жизни две забытые технические находки, не имеющие к тому же ни малейшего отношения друг к другу. Триста лет назад на дно океана легли первые трансатлантические телеграфные кабели; пришлось пережить множество неудач, прежде чем люди овладели искусством сматывать тысячекилометровые змеи, а затем равномерно травить их с борта корабля, невзирая на штормы и капризы моря. Столетием позже появились первые примитивные управляемые снаряды, среди них были и такие, что получали команды по проводам: снаряд летел к цели со скоростью несколько сот километров в час, и проволока разматывалась с той же скоростью. По сравнению с этими игрушками из военного музея Морган брал в тысячу раз больший радиус действия и в пятьдесят раз более высокую скорость. Впрочем, его замысел давал ему и определенные преимущества. За исключением последних ста километров, траектория его снаряда пройдет в идеальном вакууме, и к тому же цель ни при каких обстоятельствах не сдвинется в сторону…

Техник-координатор, ответственная за проведение операции «Паутина», попыталась привлечь внимание Моргана деликатным покашливанием.

— Возникло одно небольшое затруднение, доктор, — сказала она. — Что касается снижения, тут все ясно — все проведенные измерения и компьютерные расчеты, как вы убедились сами, вполне удовлетворительны. Нас беспокоит обратное наматывание, возвращение супернити на станцию…

Морган даже сощурился от неожиданности — над таким вопросом он просто не задумывался. Очевидно же, что обратное наматывание — совершенный пустяк, если сравнить с главной стадией операции. Понадобятся самая обыкновенная мощная лебедка и приспособление вроде «паука-прядильщика», чтобы нить не запуталась. Однако в космосе ничто нельзя считать само собой разумеющимся, и интуиция — в особенности интуиция, натренированная в земных условиях, — может оказаться весьма коварным советчиком.

Ну что ж, давайте подумаем: завершив испытания, мы освобождаем на Земле нижний конец супернити, и «Ашока» начинает сматывать ее обратно. Разумеется, как ни тяни за нить такой длины, заметить что-то можно будет отнюдь не сразу. Понадобится полдня на то, чтобы усилие достигло дальнего Конца нити и система пришла в движение как единое целое. Затем останется лишь поддерживать… н-да, действительно!..

— Наши посчитали, — продолжала женщина, — и получилось, что когда нить наберет скорость и несколько тонн устремятся к станции со скоростью тысяча километров в час… В общем, нам не совсем понравилось то, что получилось.

— Еще бы! Что же вы предлагаете?

— Снизить скорость наматывания и тщательно следить за накоплением инерции. В крайнем случае придется вынести эту часть операции за пределы станции.

— Задержит ли это начало эксперимента?

— Никоим образом. Просто при необходимости мы выкинем весь конус в пространство буквально за пять минут.

— А потом выловите его и вернете обратно?

— Вне всякого сомнения.

— Надеюсь, что так. Этот моточек стоит недешево, да и хотелось бы использовать его снова.

«Но где использовать?» — спросил себя Морган, глядя на величественный полумесяц Земли. Пожалуй, лучше вначале довести до конца марсианский проект, даже если это будет означать годы ссылки. Как только башня на горе Павонис вступит в строй, Земле придется последовать примеру марсиан. И можно не сомневаться, что тогда так или иначе любые препятствия будут преодолены, пропасть, которую он видит сейчас, исчезнет, а слава Гюстава Эйфеля, строителя знаменитой башни трехвековой давности, окажется многократно превзойденной.

28. ПРОБНЫЙ СПУСК.

Оставалось еще минут двадцать до того момента, когда человек с острым зрением мог бы надеяться что-нибудь разглядеть. Тем не менее все, кто не был нужен в контрольной будке, уже высыпали наружу и пристально всматривались в небо. Даже Морган ощутил неодолимое желание последовать их примеру и невольно приблизился к двери.

Почти неотлучно рядом с ним находился ассистент Максины Дюваль, новобранец в полку ее операторов, рослый молодой человек лет тридцати. На плечах у оператора красовались обычные атрибуты его ремесла: две камеры, одна с обзором вперед и вправо, другая — назад и влево, а над ними — шар размером чуть побольше грейпфрута. Спрятанная в шаре антенна проделывала по две-три тысячи умопомрачительных эволюций в секунду: какие бы антраша ни выкидывал ее хозяин, она оставалась нацеленной точно на ближайший спутник связи. И Максина Дюваль, не покидая своей уютной студии, видела все, что происходит за тридевять земель, глазами своего alter ego и слышала все его ушами — и при этом ей не приходилось дышать стылым воздухом вершины.

Морган согласился на присутствие человека-антенны не без колебаний. Да, конечно, это было историческое событие, и к тому же Максина клятвенно обещала, что ее ассистент «не станет путаться под ногами». Но кому, как не Моргану, было знать, что в таком новом деле экспериментаторы обязательно столкнутся со множеством трудностей и каверз, в особенности на последних ста километрах при прохождении через атмосферу. С другой стороны, он был уверен, что Максина сумеет отнестись и к успеху и к неудаче объективно, без ненужной шумихи.

Как все великие репортеры, Максина Дюваль не стремилась быть подчеркнуто бесстрастным наблюдателем событий. Она излагала все точки зрения, не опускала и не искажала фактов, которые считала существенными, и в то же время не делала тайны из собственных симпатий, хотя и не позволяла им влиять на оценки и выводы. Что касается Моргана, она восхищалась им открыто, с благоговейной завистью человека, лишенного такого рода творческих начал. Еще во время строительства Гибралтарского моста она задавалась вопросом, на что-то он замахнется в следующий раз, — и инженер не разочаровал ее. Но одно дело — желать кому-то удачи, и совсем другое — действительно симпатизировать ему. По мнению Максины, неиссякаемая энергия и жестокое честолюбие Моргана придавали его незаурядности какой-то беспощадный оттенок. Она поневоле сравнивала главного инженера с его заместителем, Уорреном Кингсли. Вот это, ничего не скажешь, милый и приятный человек. («И инженер посильнее меня», — полушутя признался ей однажды Морган.) Но об Уоррене никто никогда и не услышит — он обречен навечно оставаться бледной тенью своего блестящего патрона и сам не желает себе лучшей участи.

Именно Уоррен взял на себя труд терпеливо объяснить Максине поразительно хитрую технику спуска. Казалось бы, что может быть проще, чем уронить любой предмет прямо вниз по вертикали со спутника, неподвижно висящего над мишенью? Но небесная механика полна парадоксов. Попытаетесь затормозить — и будете двигаться быстрее. Выберете кратчайший маршрут — и сожжете гораздо больше топлива. Наметите себе одно направление — и отправитесь в другом, а то и в противоположном… Это если просто принять во внимание гравитационные поля. А в данном случае все обстояло еще сложнее. Никто до Моргана не пробовал управлять космическим телом, которое тянет за собой проволочный хвост в сорок тысяч километров длиной. Да, станция «Ашока» превосходно справилась со своей задачей, доведя супернить с грузом до самых границ атмосферы. Через несколько минут контрольный пост на Шри Канде примет на себя ответственность за завершение эксперимента. Что ж туг удивительного, если Морган не находит себе места от беспокойства…

— Вэн, — негромко, но твердо обратилась к нему Максина, используя линию прямой связи, — выньте палец изо рта. Вы походите на распеленатого младенца…

Поборов негодование, Морган ответил с неловким смешком:

— Спасибо, что предупредили. И впрямь, не стоит ронять достоинство на глазах у публики…

С натянутой веселостью он посмотрел на искалеченный палец — долго ли еще доморощенные остряки будут глумиться: «Ба! Наш инженер подорвался на собственной мине…» Сколько раз он остерегал других — и вот, пожалуйста: демонстрируя достоинства супернити, сам по беспечности оттяпал себе фалангу. Он практически не ощутил боли, а впоследствии почти не испытывал неудобств. Разумеется, когда-ни-будь придется этим заняться, но мыслимое ли дело — провести целую неделю привязанным к регенераторному устройству ради того, чтобы добавить к своему персту несчастные два сантиметра!..

— Высота двести пятьдесят, — раздался ровный, бесстрастный голос из контрольной будки, — Скорость снижения тысяча сто шестьдесят метров в секунду. Натяжение проволоки девяносто процентов от расчетного. Парашюты раскроются через две минуты.

Передышка окончилась — Морган вновь напрягся, готовый к любым неожиданностям. «Как боксер, — не удержалась Максина от мысленного сравнения, — вышедший на ринг против грозного и еще незнакомого соперника».

— Что ветер? — резко осведомился он.

Ответил другой, откровенно встревоженный голос:

— Как ни странно, но Служба муссонов только что передала штормовое предупреждение.

— Нашли время для шуток!

— Это не шутка — я перепроверил.

— Но они же гарантировали штиль, в крайнем случае отдельные порывы не выше тридцати километров в час…

— Они подняли предел до шестидесяти, нет, еще поправка — до восьмидесяти километров в час. Случилось что-то серьезное…

— Ничего себе! — прошептала Максина Дюваль, а потом добавила, обращаясь к своим глазам и ушам на Шри Канде: — Спрячьтесь куда-нибудь, не путайтесь у них под ногами, но ничего не прозевайте…

Предоставив ассистенту как-то примирить эти противоречивые указания, она связалась со справочным бюро — и через полминуты знала, какая из метеостанций ответственна за погоду в районе Тапробана. Попутно выяснилось еще и досадное обстоятельство, хотя в нем не было ничего удивительного: ни на какие вызовы, кроме сугубо служебных, станция не отвечала. Пока искушенные в таких делах помощники справлялись с этим нелепым препятствием, Максина вновь включила верширу. И была поражена тем, насколько здесь все изменилось буквально за считаные мгновения.

Небо потемнело, микрофоны улавливали завывание приближающегося урагана. Такие внезапные перемены погоды Максина до сих пор встречала только на море; ей даже удавалось ловко использовать их во время океанских парусных гонок. Но надо же было случиться этому именно сегодня! И как не посочувствовать Моргану, чьи надежды и мечты могут быть сметены одним-единственным непредвиденным — да просто невероятным! — порывом ветра…

— Высота двести ровно. Скорость тысяча сто пятьдесят. Натяжение девяносто пять процентов от расчетного…

Натяжение нарастало — и напряжение на вершине вместе с ним. Остановить эксперимент на этой стадии Морган уже не мог — он волей-неволей должен был продолжать, надеясь на лучшее. Максине очень хотелось как-то подбодрить его, но она понимала, что в подобных обстоятельствах лучше промолчать.

— Высота сто девяносто. Скорость тысяча сто. Натяжение сто пять процентов. Первое раскрытие парашютов — внимание! есть!..

Итак, спуск состоялся, супернить взята в плен земной атмосферой. Теперь небольшой запас топлива в тормозных двигателях надо использовать с тем расчетом, чтобы конец нити с грузом попал в захватную сеть, раскинутую по склону горы. Канаты, поддерживающие сеть, глухо вибрировали в такт ударам ветра.

Внезапно из контрольной будки показался Морган. Он бросил взгляд на небо, потом повернулся прямо к объективу.

— Что бы ни случилось, — сказал он, тщательно подбирая слова, — что бы ни случилось, Максина, а эксперимент на девяносто пять процентов прошел успешно. Нет, на девяносто девять процентов. Мы преодолели тридцать шесть тысяч километров, и нам осталось меньше двухсот…

Дюваль не отозвалась. Она понимала, что инженер адресует свои слова, в сущности, вовсе не ей, а закутанной фигуре в хитроумном кресле на колесах, примостившейся возле контрольной будки. Кресло с головой выдавало своего владельца: только гости Земли нуждались в подобном приспособлении. Врачи уже давно научились излечивать практически все мускульные дефекты в отличие от физиков, которые пока не способны были менять величину гравитации по заказу.

Как много противоборствующих сил сошлось сейчас на этой горной вершине! Стихийные силы природы. Интересы Народного банка Республики Марс. Интересы Автономной Северо-Африканской Республики. Вэнневар Морган — немалая сила сам по себе. И наконец, учтиво непримиримые монахи в открытом всем ветрам орлином гнезде…

Максина Дюваль отдала шепотом приказ своему муче-нику-оператору, и камера мягко поползла вверх, пока не показала вершину, увенчанную ослепительно белыми стенами монастыря. Кое-где у парапета можно было заметить трепещущие на ветру оранжевые тоги. Как и следовало ожидать, монахи не удержались от соблазна взглянуть на эксперимент.

Телекамера дала крупным планом отдельные лица. Хотя Максина никогда не видела Маханаяке Тхеро (в просьбе об интервью было вежливо отказано), она не сомневалась, что узнает его без труда. Но прелат не появлялся; возможно, он уединился в своей святая святых, сосредоточившись на каком-нибудь упражнении для совершенствования духа.

Максина, конечно же, не могла поверить, что главный противник Моргана способен прибегнуть к столь наивному средству, как молитва. Но если именно он просил об этом сверхъестественном шторме, то его просьба была услышана. Боги вершины пробуждались ото сна.

29. ПОСЛЕДНИЕ КИЛОМЕТРЫ.

Из монографии Д. К. Голицына «Цивилизация и ее противники» (2175 г.):

«С развитием техники нарастает не только мощь, но и уязвимость человечества: чем решительнее человек побеждает природу, тем более он становится подвержен катастрофам, которые сам же и породил. Новейшая история дает тому достаточно доказательств: затопленный город Марина-Сити (2127), обвал лунного купола «Тихо Б» (2098), «одичавший» айсберг, сорвавшийся с буксирных канатов близ Аравийского полуострова (2062), наконец, авария на реакторе «Тор» (2009). Можно не сомневаться, что список этот получит еще более внушительное продолжение в будущем. И самыми страшными бедами грозят стать те, которые обязаны своим происхождением не чисто техническим, а психологическим факторам. В прошлом сумасшедший снайпер или террорист с гранатой могли лишить жизни горстку людей, ныне любому свихнувшемуся инженеру по силам уничтожить целый город. Хорошо известен инцидент с космической колонией «О’Нил-Н», чудом избегнувшей подобной участи в 2047 году. Сложнейшие системы защиты техники от индивидуальной злой юли, увы, нередко оказываются эффективными лишь теоретически. Пристального внимания науки заслуживает та — к счастью, редкостная — схема развития событий, когда носитель злой воли сосредоточивает в своих руках еще и огромную власть. Вспомним хотя бы А. Гитлера (1889–1945): разрушительные последствия его безумия достигли всемирного масштаба. Что же касается безумцев меньшего ранга, то мы зачастую просто не слышим о них — коллеги почитают за благо окружить их «деятельность» заговором молчания. Классический образчик такого заговора вскрыт в опубликованных недавно, после многих отсрочек, мемуарах Максины Дюваль. Однако отдельные детали описанного ею происшествия не прояснились до сих пор».

— Высота сто пятьдесят, скорость девяносто пять — повторяю, девяносто пять метров в секунду. Тепловая защита сброшена…

Итак, супернить с грузом благополучно достигла атмосферы и даже избавилась от излишней скорости. Но праздновать победу было еще слишком рано. Оставалось пройти не только сто пятьдесят километров по вертикали, но и целых триста по горизонтали — не говоря уже о спутавшем все карты урагане. Правда, тормозные двигатели еще располагали некоторым запасом топлива, однако настоящей свободы маневра они не давали. И если нить не попадет в захватную сеть с первой попытки, второй попытке попросту не бывать.

— Высота сто двадцать. Влияние атмосферы пока неощутимо…

Груз, подвешенный к супернити, спускался с небес, точно паук на конце своей шелковинки. «Надеюсь, — подумала невзначай Максина Дюваль, — проволоки запасли довольно. Вот была бы досада, если бы она кончилась за несколько километров до цели! А ведь именно такие технические трагедии случались при прокладке первых трансатлантических кабелей триста лет назад…».

— Высота восемьдесят. Снижение по графику. Натяжение сто процентов. Чувствуется боковой снос…

Значит, груз вошел в те слои атмосферы, где чуткие приборы уже улавливали дыхание урагана. Невооруженным глазом по-прежнему ничего не удавалось разглядеть, но возле контрольной будки установили небольшой телескоп с автоматическим наведением на цель. Морган подошел к телескопу, ассистент Максины Дюваль тенью следовал за ним.

— Что-нибудь видно? — тихо осведомилась Максина, выждав секунд пять-семь. Не отрываясь от окуляра, Морган раздраженно покачал головой.

— Высота шестьдесят. Нить отклоняется влево, натяжение сто пять, поправка — сто десять процентов…

«Ну, это еще в пределах допустимого, — подумала Дюваль, — хотя что-то там, в стратосфере, уже происходит. Морган, наверное, вот-вот увидит конец нити собственными глазами…».

— Высота пятьдесят пять. Вводим корректирующие импульсы с интервалом в две секунды.

— Вижу! — воскликнул Морган. — Вижу выхлоп двигателя!..

— Высота пятьдесят. Натяжение сто пять процентов. Ощущаются боковые рывки, нить не удержать на курсе…

Неужели супернить, проделавшая спуск в тридцать шесть тысяч километров, не сумеет одолеть пятидесятикилометровый отрезок? Но, коль на то пошло, разве мало воздушных и даже космических кораблей терпели бедствие буквально на последних метрах пути?

— Высота сорок пять. Сильный боковой ветер. Новое отклонение от курса. Корректирующие импульсы с интервалом в три секунды…

— Потерял, — объявил недовольно Морган. — Скрылась за облаком…

— Высота сорок. Очень сильные боковые рывки. Натяжение возросло до ста пятидесяти — повторяю, ста пятидесяти процентов…

Вот это было уже плохо: Дюваль знала, что супернить способна выдержать натяжение вдвое выше расчетного, но не больше. Один особенно резкий рывок — и эксперимент можно считать законченным досрочно.

— Высота тридцать пять. Ветер все усиливается. Корректирующие импульсы с интервалом в одну секунду. Запас топлива почти исчерпан. Натяжение возросло до ста семидесяти процентов…

«Еще каких-то тридцать процентов, — подумала Дюваль, — и даже эта невообразимо крепкая нить лопнет, как любой другой материал, достигший своего предела прочности на разрыв…».

— Тридцать километров до цели. Вихревые возмущения с одновременным боковым смещением. Скорректировать траекторию не удается — движения груза слишком хаотичны…

— Снова поймал! — сообщил Морган. — Вон, в разрыве облаков!..

— Двадцать пять до цели. Топлива, чтобы вернуться на курс, не хватает. По предварительной оценке, промах составит около трех километров…

— Не играет роли! — вскричал Морган. — Пусть приземляется где угодно!..

— Хорошо, сейчас. Двадцать до цели. Ветер все усиливается. Утратилась стабилизация, груз начал вращаться…

— Отпустите тормоза — пусть проволока разматывается под собственным весом!

— Уже сделано, — ответил голос, бесстрастность которого могла довести до бешенства. Максина решила бы, что это машина, не будь она осведомлена, что Морган привлек к делу одного из самых опытных диспетчеров космического транспорта, — «Паук-прядильщик» вышел из строя. Скорость вращения груза — пять оборотов в секунду. Проволока, по-видимому, запуталась. Натяжение сто восемьдесят процентов. Сто девяносто. Двести. До цели пятнадцать километров. Натяжение двести десять. Двести двадцать. Двести тридцать…

«Так ей долго не выдержать, — подумала Дюваль — И остался-то какой-нибудь десяток километров, а проклятая проволока вздумала запутаться именно тогда, когда груз принялся вращаться…».

— Натяжение ноль — повторяю, натяжение ноль.

Вот и все — проволока оборвалась и теперь медленно, словно исполинская змея, всплывает к звездам. Нет сомнения, что операторы станции «Ашока» мало-помалу втянут ее обратно, однако Д юваль получила уже достаточное представление о небесной механике, чтобы понимать, что задача эта будет непростой. Ну а груз приземлится где-нибудь в полях или джунглях Тапробана. Как справедливо заметил Морган, эксперимент прошел успешно более чем на девять десятых. В следующий раз, при безветрии…

— Смотрите! — прозвучал чей-то крик.

В небе, меж двух стремительных туч, разгорелась яркая звезда. Словно раскаленный метеор устремился к земле: сработала лампа-вспышка, прикрепленная к грузу, чтобы облегчить управление им при сближении с захватной сетью. Внезапный всплеск огня можно было бы воспринять как насмешку над конструкторами, если бы он и теперь не служил полезной цели — указывал, где искать обломки.

Ассистент Максины медленно повернулся, чтобы предъявить ей блестящую дневную звезду, проплывшую над Шри Кандой и погасшую на востоке; по всей видимости, звезда упала километрах в пяти от цели. Затем Максина распорядилась:

— Прошу крупный план доктора Моргана. Я хотела бы перекинуться с ним словом.

Она намеревалась бросить инженеру две-три жизнерадостные фразы — достаточно громкие, чтобы их услышал марсианский банкир, — и выразить уверенность, что повторный эксперимент увенчается полным успехом. Но не успела она составить свою короткую ободряющую речь, как все слова начисто вылетели у нее из головы. За последующие годы Максина Дюваль столько раз повторяла в памяти события этих тридцати секунд, что заучила их наизусть. И все же не поручилась бы, что по-настоящему все поняла.

30. АРМИИ КОРОЛЯ.

К неудачам, даже катастрофическим, Вэнневару Моргану было не привыкать, а эта, как он надеялся, была вполне поправимой. И когда он провожал взглядом вспышку, исчезающую за отрогами священной горы, его по-настоящему заботило одно: не посчитал бы Народный банк Республики Марс, что деньги выброшены на ветер. Суровый наблюдатель в хитроумном кресле на колесах не отличался общительностью; казалось, земное притяжение не только вывело из строя его конечности, но и лишило дара речи. Теперь же он первым нарушил молчание:

— У меня к вам единственный вопрос, доктор Морган. Мне известно, что таких ураганов здесь раньше никогда не бывало. И тем не менее — если кризис разразился однажды, он может и повториться. А вдруг такое случится после завершения строительства — что тогда?

Морган на мгновение задумался. Мыслимо ли дать точный ответ с ходу, без подготовки, когда он и сам еще не успел разобраться в том, что произошло?

— В худшем случае пришлось бы на время прервать движение и заменить деформированные участки пути. На такой высоте просто не может быть ветров, способных угрожать самой орбитальной башне. Даже эта экспериментальная проволочка осталась бы в целости и сохранности, успей мы ее закрепить…

Он льстил себя надеждой, что, отвечая, не погрешил против совести; через две-три минуты Уоррен Кингсли даст ему знать, не погрешил ли он против объективной истины. К радости инженера, марсианин был, по-видимому, вполне удовлетворен разъяснением:

— Благодарю вас. Именно это я и хотел услышать…

Тем не менее Морган решил довести свой ответ до логического конца:

— А на горе Павонис подобной проблемы, естественно, не может и возникнуть. Плотность атмосферы не достигает там и одной сотой…

Уже много лет Моргану не доводилось слышать звука такой сокрушительной силы — звука, какого смертному просто не дано забыть. Властный зов перекрыл вой урагана и в мгновение ока перенес инженера на другую половину планеты. Будто не было более открытой всем ветрам вершины, а он вновь очутился под куполом константинопольской Софии, и сердце полнилось восхищением и завистью к зодчим, которые шестнадцать веков назад сотворили это чудо. В ушах вновь стоял могучий звон…

Воспоминание поблекло и исчезло: Морган вернулся на вершину Шри Канды, смущенный и озадаченный, как никогда.

Что говорил ему тогда монах-провожатый про непрошеный дар Калидасы? Обреченный на вековое молчание, колокол подавал голос лишь в минуты бедствия. Но какое же тут бедствие?

Ведь для монахов ураган явился редкостной удачей. На мгновение у Моргана мелькнула тревожная мысль, что груз врезался в одну из монастырских построек. Да нет, об этом не может быть и речи — вспышка исчезла в нескольких километрах за вершиной. Но даже если бы, вопреки очевидности, груз упал или спланировал на территорию монастыря, это не принесло бы серьезных повреждений.

Морган взглянул наверх, на белые стены, — голос гигантского колокола по-прежнему спорил с бурей. Оранжевые тоги куда-то скрылись, у парапета не осталось никого.

Что-то легонько коснулось щеки, и Морган машинально отмахнулся. Звон, величавый и скорбный, заполнял все вокруг, отдавался в мозгу, мешая сосредоточиться. Оставалось одно — подняться к монастырю и вежливо осведомиться у Маханаяке Тхеро, что случилось.

Снова такое же мягкое, шелковистое касание, и на этот раз Морган успел заметить уголком глаза желтое пятнышко. Он всегда отличался хорошей реакцией — взметнувшаяся мгновенно рука не промахнулась.

На ладони лежала раздавленная бабочка — на глазах инженера она прожила последние мгновения своей эфемерной жизни, и привычный мир покачнулся и поплыл перед его глазами. Сверхъестественная неудача вдруг обернулась еще более невероятной победой, но к ощущению триумфа примешивалось какое-то смятенное удивление.

И тут он вспомнил легенду о золотых мотыльках. Ураган взметнул их по склону горы, и они сотнями, если не тысячами, достигли вершины, чтобы найти здесь свою гибель. Армии Калидасы добились своей цели, взяв реванш за поражение, которое потерпели два тысячелетия назад.

31. ИСХОД.

— Что, в сущности, произошло? — поинтересовался шейх Абдулла.

«Вот уж вопрос, на который я и сам едва ли найду ответ», — подумал Морган. А вслух сказал:

— Гора теперь наша, господин президент. Монахи уже начали покидать свои владения. Просто в голове не укладывается — легенда, сочиненная в незапамятные времена, и вот на тебе…

Он недоуменно покачал головой.

— Если в легенду верят, она воплощается в жизнь.

— Видимо, так. И все равно — вся цепь событий представляется мне совершенно невозможной.

— Это всегда рискованно — судить, что возможно, а что нет. Разрешите, я расскажу вам кое-что. Мой закадычный друг, большой ученый, к сожалению уже умерший, любил поддразнивать меня, заявляя: поскольку политика — искусство возможного, она была и остается уделом второразрядных умов. Перворазрядные, по его утверждению, увлекаются только невозможным. И знаете, что я отвечал ему?

— Откуда же мне знать, — отвечал Морган с принужденной учтивостью.

— Какое счастье, что нас, второразрядных, так много, иначе некому было бы править миром… В любом случае, раз уж невозможное случилось, примите этот факт с благодарностью.

«Я и принимаю, — отозвался Морган про себя, — хоть и с неохотой. Разве это порядок, когда десяток мертвых мотыльков может решить судьбу башни в миллиарды тонн весом?..».

А если подумать еще и о том, какую двусмысленную роль сыграл здесь досточтимый Паракарма, — вот уж кто должен чувствовать себя теперь игрушкой в руках неких мстительных высших сил! Администратор Службы муссонов был само раскаяние и рассыпался в извинениях, которые Морган принял с неожиданной снисходительностью. Да-да, никто не сомневается, что все именно так и было: выдающийся ученый, доктор Чоум Голдберг, совершивший революцию в микрометеорологии, ставил опыты, существа которых никто не понимал, и в разгар одного из таких опытов с ним, видимо, случился нервный припадок. Администратор заверил, что подобное стечение обстоятельств ни при каких условиях не повторится. Морган передал ученому — вполне искренне — пожелания скорейшего выздоровления, затем, повинуясь инстинкту, выработанному долгой практикой, добавил, что в установленном порядке потребует от Службы муссонов соответствующей компенсации. Администратор произнес положенные любезности и отключил связь, несомненно удивленный тем, что так легко отделался.

— А вы не интересовались, — произнес шейх, — куда эти монахи намерены податься? Я мог бы предложить им воспользоваться нашим гостеприимством. Наша культура всегда проявляла терпимость к другим верованиям.

— Я не знаю их планов. Посол Раджасингх — и тот не знает. Но когда я задал ему такой же вопрос, он ответил: «Они не пропадут. Надо думать, монастырь, просуществовавший на одном месте три тысячи лет, — не нищий».

— Хм… Тогда, быть может, принять их в долю? А то мне сдается, что ваш проект с каждой нашей новой встречей все дорожает…

— Ничего подобного, господин президент. Просто последняя смета включает в себя — точности ради — стоимость подготовительных работ в космосе, финансирование которых принял на себя Марс. Они берутся найти астероид с высоким содержанием углерода и транспортировать его на околоземную орбиту — у них в таких делах изрядный опыт, а для нас это решает одну из самых трудных проблем.

— Но им нужен углерод и для их собственной башни…

— У них его сколько угодно на Деймосе — как раз там, где надо. Народный банк уже прикидывает схему размещения рудников — хотя само производство им, как и нам, придется налаживать в космосе.

— Почему?

— Из-за гравитации. Даже Деймос не свободен от ускорения свободного падения, равного нескольким сантиметрам в секунду за секунду. А супернити можно создавать лишь в условиях полной невесомости. Иначе нельзя обеспечить совершенную кристаллическую структуру, неизменную на протяжении сотен и тысяч километров.

— Спасибо за разъяснение, Вэн. Вы не убьете меня, если я задам вам еще один вопрос: почему вы отказались от своего первоначального замысла? Мне очень нравилась ваша связка из четырех труб: две для движения вверх, две — вниз. Конструкция сродни метрополитену была доступна моему пониманию, даром что вы развернули ее на девяносто градусов.

Не в первый раз — и наверняка не в последний — Морган поразился памяти старика и его хваткому вниманию к мелочам. Лучше было и не рассчитывать, что шейх Абдулла примет хоть что-нибудь на веру; иногда его вопросы были продиктованы чистой любознательностью, чаще — еще и уверенностью в собственной силе, уверенностью столь полной, что он мог не сдерживать любопытства из боязни уронить свое достоинство. Так или иначе, он никогда не упускал из виду ни одной существенной детали.

— Боюсь, что поначалу мы еще не вполне освободились от стандартных земных представлений. Мы уподобились тем первым конструкторам автомобилей, что продолжали делать кареты, только без лошадей. Сегодня мы пришли к идее пустотелой квадратной башни с одной колеей на каждой внешней поверхности. Можете считать, что это четыре железнодорожные линии. Вверху, на орбите, каждая сторона башни достигает сорока метров в ширину, внизу сужается до двадцати.

— Как стал… сталаг…

— Вы хотите сказать — как сталактит. Да, если смотреть снизу вверх. С инженерной точки зрения хорошей аналогией была бы старая Эйфелева башня — если перевернуть ее вверх ногами и вытянуть в сто тысяч раз.

— Неужели в сто тысяч?

— Примерно так.

— Ну что ж, кажется, на Земле нет закона, запрещающего строить башни сверху вниз.

— Не забывайте, что будет еще и башня снизу вверх — от синхронной орбиты к якорной массе, удерживающей всю систему как бы в натянутом состоянии.

— А промежуточная станция? Надеюсь, от нее вы не отказались?

— Нет, она по-прежнему на том же месте — в двадцати пяти тысячах километров над землей.

— Это хорошо. Понимаю, что мне туда никогда не попасть, и все-таки нет-нет да и подумаю: а вдруг?.. — Шейх пробормотал что-то по-арабски, — Видите ли, существует легенда, будто гробница Магомета подвешена на полпути между небом и землей. В точности как промежуточная станция.

— Обещаю вам, господин президент, когда откроется движение, устроить банкет в вашу честь именно там, на промежуточной.

— Если вам удастся ни на секунду не отклониться от графика, — должен признать, что пуск Гибралтарского моста опоздал по сравнению с графиком всего на год, — мне к тому времени стукнет девяносто восемь. Сомневаюсь, что мне суждено дожить до банкета.

«Но я-то доживу, — сказал себе Вэнневар Морган. — Теперь я убедился, что боги на моей стороне, какой бы смысл ни вкладывать в слово «боги»…».