18. ЗОЛОТЫЕ МОТЫЛЬКИ.

Солнце пылало ослепительно, великолепные виды подступали к дороге со всех сторон — и все-таки Морган заснул прямо в машине, притом гораздо раньше, чем она спустилась с холмов. Даже бесчисленные крутые виражи оказались не в силах разбудить его — он очнулся только тогда, когда заскрипели тормоза и его резко бросило на ремни безопасности.

В первую минуту он испытал замешательство и решил, что видит сон. Сквозь полуоткрытые окна в машину задувал ветерок, теплый и влажный, точно из турецкой бани, — и тем не менее вокруг, по-видимому, бушевала метель.

Морган прищурился, протер глаза, потом окончательно открыл их. Ему никогда еще не доводилось видеть золотого снега…

Дорогу пересекал бессчетный рой мотыльков — они двигались строго на восток неудержимым, целеустремленным потоком. Десятка два-три залетели в машину и надоедливо порхали перед глазами, пока Морган не выгнал их наружу; сплошной слой бабочек выстлал ветровое стекло. Шофер выбрался из машины и, бормоча, вне сомнения, отборные тапробанские ругательства, принялся протирать стекло насухо; к тому моменту, когда он покончил с этим, поток истончился до жиденьких ручейков.

— Вам не рассказывали легенду? — осведомился шофер, обернувшись к пассажиру.

— Нет, — отрезал Морган. Легенды его не занимали, ему хотелось вновь погрузиться в дрему.

— Золотые мотыльки — души воинов Калидасы. Воинов той армии, которую он потерял в сражении при Яккагале…

Морган проворчал что-то нечленораздельное, надеясь, что шофер оставит его в покое, но тот продолжал как ни в чем не бывало:

— Каждый год, примерно в это время, они устремляются к горе и все до одного погибают на нижних ее отрогах. Иногда отдельным мотылькам удается подняться до середины «канатки», но не выше. К счастью для вихары…

— Для вихары?.. — переспросил Морган в полусне.

— Для монастыря. Если мотыльки когда-либо достигнут его, Калидаса наконец одержит победу и бхикку — монахам — придется уйти. Таково пророчество, начертанное на плите, которая хранится в Ранапурском музее. Я вам ее покажу…

— Как-нибудь в другой раз, — поспешно отказался Морган, откидываясь на подушки.

Но задремать снова ему удалось далеко не сразу: образ, нарисованный словоохотливым шофером, оказался на редкость неотвязным. Золотые мотыльки преследовали его потом многие месяцы. Не раз при пробуждении и в самые напряженные и ответственные мгновения жизни он будто опять погружался в золотую метель, будто вновь наблюдал, как обреченные на смерть мириады тщетно штурмуют гору, ставшую символом веры.

Даже сейчас, в самом начале задуманной Морганом битвы, образ был слишком близок к действительности, чтобы спать спокойно.