Глава I. ПЕРВАЯ КЛАССИЧЕСКАЯ.

1

Юра сидел на скамейке возле гимназии и смотрел на мощенную булыжником Соборную площадь. Солдаты маршировали, падали на землю, стреляли…

Юра подбежал бы к ним поближе, но он дал маме честное слово ждать ее здесь — она пошла внести деньги за его обучение и содержание в пансионате при гимназии.

Мимо него то и дело проходили гимназисты, большие и маленькие. Он внимательно приглядывался к ним и уже твердо решил про себя подражать старшеклассникам: форменные фуражки были надеты на них с шикарной небрежностью, они уверенно держались и разговаривали о своих делах так громко, будто на улице никого не было. Этот «стиль военного времени» гимназисты заимствовали у гвардейских офицеров, державшихся так, словно, кроме них, на свете не существует людей…

Мужчина, с очень аккуратными бородкой и усами, в щеголевато сшитой форме преподавателя, свернул с тротуара к Юре и внимательно посмотрел на него. Юра вскочил и поклонился. Учитель ответил на поклон и спросил, почему он сидит здесь один. Юра объяснил.

— Будем знакомы, — сказал подошедший. — Я ваш воспитатель Феодосий Терентьевич. Вежливость — признак правильного воспитания. Вы вежливый мальчик. Но издавна установились правила этикета: когда здороваешься, надо обязательно обнажать голову. Повторим!

Юра был приятно поражен. Это был первый взрослый человек, обратившийся к нему на «вы». Воспитатель вернулся на тротуар и снова пошел к Юре.

Юра вскочил, кивнул и снял кепку.

— Не так. Сядьте!.. Встаньте!.. Снимите фуражку и кланяйтесь. Повторим!

Юра опять вскочил, снял кепку и поклонился.

— Кланяться надо одной головой, а не вихляться всем туловищем. Повторим!

И снова Юра получил замечание. Он «боднул», а надо кланяться с тактом. И опять ему было предложено повторить.

В следующий раз Юра сделал почти так, как следовало, но…

— Вы не кланяетесь, а преклоняетесь, как иконе. Надо проявлять почтение, но сохраняя достоинство. Со взрослыми первым здоровается младший, в обществе первым приветствует входящий. Не следует первым подавать даме руку. Дама сама, если пожелает, подаст вам руку. Уважаемым дамам, бабушкам руку надо целовать. Девушкам руку не целуют. А кто из учеников вашего класса должен поздороваться при встрече на улице первым? Тот, кто вежливее!

Вокруг Юры и Феодосия Терентьевича собралась группа гимназистов и реалистов, любующихся «дрессировкой молокососа». Но Феодосий Терентьевич так посмотрел на них, что они с независимым видом тотчас же двинулись дальше. Демонстративно остались только два реалиста, для которых гимназический воспитатель не был начальством.

Юра застеснялся и после нового предложения повторить, нахмурясь, буркнул:

— Я уже знаю!

— Повторите! — спокойно, но твердо приказал воспитатель.

Юра упрямо наклонил голову и уставился глазами в землю.

— Вы, Юра Сагайдак, пока еще не зачислены в пансион и еще не в форме. А на будущее запомните: требование воспитателя — закон. Под взглядами посторонних вы вдруг начали стесняться, а ведь вы не делаете ничего постыдного. Вы боитесь показаться в глазах других смешным. Это верно, с общественным мнением надо считаться. Но прежде всего надо поступать так, как велит долг, и не подлаживаться под вкусы зевак. В том, что вы учитесь приветствовать своего наставника, повторяю, ничего зазорного нет. Посмотрите на плац. Видите там офицера? Мимо проходят солдаты, отдают ему честь, и снова заворачивают к нему, и снова козыряют, а ведь солдаты — взрослые люди. И так во всех армиях мира. Там, где собрано много людей для выполнения какой-то задачи, — в армиях, учебных заведениях, — должны быть определенные правила отношений между ними. Иначе это будет неорганизованная толпа. Вы еще поймете, насколько важна в жизни дисциплина.

Мимо прошли гимназисты и поздоровались «как должно». Воспитатель ответил им и выжидательно посмотрел на Юру.

— Я повторю! — сказал Юра и с пылающим лицом повторил и два, и три, и четыре раза.

— Довольно! Отлично! У вас есть характер и сила воли. Я бы с удовольствием потолковал с вами, да спешу на дежурство. Еще увидимся.

Воспитатель, пряча улыбку, церемонно приподнял фуражку. Юра повторил.

— Эй, дрессированная обезьяна! — задиристо окликнул Юру реалист.

— А ну, повтори, конфетку дам! — вторил, ухмыляясь, другой.

— Сами вы обезьяны из Бандерлога! — выкрикнул разозлившийся Юра.

— Только не удирай, я хочу у тебя пересчитать зубы!

— Сдачи получишь! Своих рук и ног не сосчитаешь!

Неизвестно, чем бы закончилась эта перебранка, но тут из калитки вышла Юлия Платоновна.

— Поздравляю! Отныне ты законный гимназист. Пойдем в пансион, будем венчать тебя на царство. — И она ласково улыбнулась.

В вестибюле гимназии их встретил Феодосий Терентьевич. Юра раскланялся с ним по всем правилам и тревожно ждал, что он скажет маме.

Но он кратко заметил:

— Мы уже познакомились, у калитки.

Здание гимназии, построенное буквой «П», было обращено длинными крыльями во двор. Пансион занимал весь нижний этаж. Слева, если стоять лицом к центру здания, помещался репетиционный зал пансионата. Там вечером готовили уроки, а освободившись, можно было читать, рисовать, играть.

Все правое крыло было занято спальнями. Узкие кровати с тумбочками у изголовья тянулись в четыре ряда. Тут же, у стены, стояли две кровати дежурных воспитателей.

Юра попросился в туалетную комнату. Там пахло табаком. На дверях кабин и на стенах виднелись надписи.

— Опять успели! Безобразие! — возмутился Феодосий Терентьевич. — Запомните, Сагайдак, пачкать стены надписями и курить гнусно! Виновники наказываются.

Когда они возвращались по коридору, Феодосий Терентьевич тронул Юру за плечо, остановился и сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы вы подумали над тем, что должно отличать человека от животного. У молодых людей есть стремление казаться старше — им представляется, будто грубость равняет их со взрослыми. Увы, только с шалопаями. Люди стремятся к опрятности, внутреннему и физическому здоровью. А эти пачкуны — взгляните на стены! — хуже иных животных.

Юра внимательно слушал. Вот так же «на равных», как со взрослым, разговаривал с ним отец. Юра пообещал не курить, не ругаться и не пачкать стен.

Они заглянули в столовую. Рядом находилась комната каптенармуса, где выдавали форму. Тут же была комната-кладовка, в которой хранились посылки, присланные гимназистам из дому.

— Вот здесь ты будешь получать от меня посылки, — сказала Юлия Платоновна.

2

На втором этаже Юра не без трепета вошел в помещение первого класса. Большая комната. Четыре широких двустворчатых окна. Черная классная доска. Три ряда парт, по пять в каждом ряду. Возле учительского стола — широкая полукруглая кафедра. В столбах солнечного света, тянувшихся из окон, суетились пылинки. Юра украдкой посмотрел на маму. Какая она хорошая и красивая! Только печальная. Это потому, что оставляет его здесь.

Проходя коридором, Юра вдруг увидел через застекленную дверь винтовки. Чтобы получше заглянуть в комнату, Юра даже прижался лицом к стеклу. Настоящие винтовки! Они стояли в деревянных стойках по десяти с каждой стороны. И таких стоек много.

— Наш спортивный зал, — пояснил Феодосий Терентьевич. — Показать не могу, ключа с собой нет. Винтовки для военных занятий.

— Разве учащихся призывают? — встревожилась Юлия Платоновна.

— Что вы! Но современные молодые люди так тянутся ко всему военному! К тому же указание министра просвещения… Впрочем, вашему сыну призыв не грозит! — Воспитатель тепло улыбнулся.

— Я боюсь другого. Он слишком любит оружие.

— Не только он. Все гимназисты бредят теперь войной, доблестными подвигами…

— А какие это винтовки? — заинтересовался Юра.

— Учебные, для строевых занятий. Они целиком деревянные, но выглядят как настоящие, правда?

Юра разочарованно отвернулся и протянул:

— А трехлинеек, значит, нет?

— Какие знания! Есть. Десять штук. Для старшеклассников. Вон на том краю стоят. Пойдем дальше!

Но Юра снова прильнул к стеклу. Сразу же незнакомая, чужая ему гимназия стала интересной.

— Пойдем! — потребовала мать и добавила: — Я уже говорила вам — опасное увлечение оружием. Очень прошу вас, не поощряйте этого… Пойдешь ли ты наконец!

Они вошли в огромный светлый актовый зал. Он служил для утренних молитв, здесь гимназисты прогуливались на больших переменах, здесь танцевали на вечерах и балах. Сейчас зал был пуст. Посреди дальней стены — большой, во весь рост, портрет царя. По боковым стенам — белые мраморные доски с фамилиями окончивших гимназию с золотой медалью.

Юра вспомнил Иру, ее рассказы об этом зале… «Винтовки для занятий в гимназии, военные занятия на площади, танцы с Ирой… Нет, скучно не будет», — решил он.

Настало время расставаться. Мама просила воспитателя «помочь ребенку освоиться», «обращаться с ним помягче», «защищать от драчунов», «ведь он маленький»… Юра был возмущен: какой же он маленький, если ему десять лет, а на вид дают двенадцать и даже тринадцать! Поэтому при прощании он резко вырвался из маминых объятий: пусть все видят, что он не «маменькин сынок», не «лизун».

Мать перекрестила воздух над ним. Феодосий Терентьевич взял из рук ожидавшего гардеробщика пальто Юлии Платоновны, помог надеть, поцеловал ручку, пожелал успехов, открыл двери.

Юра смотрел и думал: «Он умный и добрый».

В стеклах парадных дверей мелькнула мамина шляпа с огромными полями и букетами цветов, и дверь захлопнулась.

— Твоя мать — достойная женщина! — сказал повернувшись к Юре Феодосий Терентьевич. — Ты должен любить и уважать ее и не огорчать плохим поведением. А сейчас пойдем к каптенармусу. Пора гадкому утенку стать лебедем. — И он улыбнулся.

Когда Юра переоделся в форму, он посмотрел на себя в большое зеркало и замер. На него смотрел не по годам вытянувшийся, худенький незнакомый гимназист в длинных темно-серых брюках, такого же цвета гимнастерке с блестящими форменными пуговицами, подпоясанный широким поясом, на котором сверкала медная бляха с гербом. Правда, шея была слишком длинной и торчала из воротничка. Но выражение продолговатого лица с высоким лбом и выдающимся вперед подбородком было решительным. Небольшие синие-синие глаза смотрели пристально. Юре не нравился только рот — маленький, «красивенький», как у девчонки, и потом еще ямочка на подбородке. Но она была, как у папы, и поэтому Юра мирился с ней.

— Пойдем, познакомлю со сверстниками, — предложил Феодосий Терентьевич. — Почти все уже приехали и сейчас играют во дворе в мяч, городки и лапту.

3

Юре снился странный сон. Будто он — Маугли, но в гимназическом мундире и раскачивается на лиане в джунглях, а обезьяны из Бандерлога звонко хохочут среди ветвей, трещат, толкаются.

— Вставай, соня! Третий звонок! — раздался сердитый голос. Чья-то рука трясет Юру за плечо, дребезжит звонок.

Все умывальники заняты старшеклассниками. Юра сунулся было к кому-то, чтобы вымыться «за компанию», но его обрызгали водой. Сунулся ко второму — тоже. Он вытер брызги с лица и побежал обратно, «доодеваться».

— Уже?! — Молодой рыжеволосый воспитатель Петр Петрович провел рукой по его мокрым волосам.

В столовую шли строем, первоклассники впереди. На скамьи за широкий стол сели по команде, после молитвы, прочитанной дежурным.

— Запомните свои места! — приказал Петр Петрович, стоя во главе стола младших гимназистов.

Юра огляделся, поискал глазами Гогу Бродского, замешкался и получил замечание.

По звонку собрались в большом зале. Каждый класс стоял на отведенном ему месте, в два ряда, лицом к портрету царя. Впереди всех стоял инспектор. Небольшого роста, пузатый, с маленькой головой, он очень напоминал деревянную матрешку, только очень надувшуюся, большую. Внутрь него можно было сложить целый класс матрешек, одна в другую.

— Смирно! — скомандовал инспектор.

Классы замерли. От двери к портрету важно шагал директор — очень высокий, очень широкий, с огромной головой, сидевшей без шеи, прямо на квадратных плечах. Волосы у него были подстрижены ежиком. Скуластое мясистое лицо кончалось бородкой «лопатой». А глаза — чуть видные точки.

— «Бульдог», — мысленно назвал его Юра.

Священник пробасил молитву, гимназисты спели «Отче наш», «Царю небесный», а потом старшеклассники затянули «Боже царя храни!».

— Пойте, все пойте! — яростно шептал первоклассникам рыжий воспитатель.

И Юра испуганно запел.

В класс шли тоже строем. Юра старался разглядеть, где же Гога Бродский, ему очень хотелось встретить земляка.

Первый урок. Воспитатель, знакомясь с классом, вызывал учеников по алфавиту. Хлопали доски парт, один за другим вставали мальчики под любопытными взорами товарищей. И потянулись дни, наполненные трезвоном с раннего утра до позднего вечера: звонки-враги будили по утрам, требовали в класс, посылали готовить уроки или заставляли ложиться спать. Звонки-друзья освобождали днем от уроков, а вечером от занятий или наконец-то приглашали в столовую.

Хорошо своекоштным, жившим дома: кончил дело и гуляй! А пансионатные даже после уроков оставались в стенах гимназии, как арестанты. Только спускались со второго этажа на первый. И опять звонки!..

После обеда разрешалось погулять во дворе. Двор был большой. Кое-где на нем высились старые дубы и липы, вокруг которых виднелись островки измятой и пыльной травы. Сюда во время большой перемены сбегалась вся гимназия. Здесь же находились спортивные брусья, лестницы, канаты, на которых показывали свое гимнастическое умение старшеклассники.

Чтобы отправиться в город, даже выглянуть на улицу, надо было пройти через допрос воспитателя: «Зачем? Куда? С кем?..».

Юра мечтал выйти за ворота лишь с одной целью: пересечь тротуар, мостовую, трамвайную линию и поближе посмотреть, как занимаются на площади солдаты.

— Одному? Нельзя! Подыщите компаньонов…

Прежде всего он побежал к Пете Поленову. С Петей.

Он сидел за одной партой, в спальне их койки стояли рядом, в столовой он был его соседом. Потом Юра уговорил Колю Истомина — соседа по койке справа. И, наконец, Поля Загоруй-Полесского, второгодника, сидевшего в классе на задней парте.

За это короткое время Юра ближе узнал только этих мальчиков. Петя был охотником. Настоящим! Он не говорил «я убил», а «я взял», а это уже кое-что значит для того, кто смыслит в охоте. Петя уже «взял» трех зайцев и одиннадцать уток. Кроме того, он «взял» шесть диких голубей и двух вальдшнепов. Мог бы соврать: убил двадцать зайцев и двести уток — проверить нельзя. Но он не «заливал». В его рассказах об охоте, о ружьях, о стрельбе чувствовался охотник. И Юра поверил, когда Петя рассказал о собственной двустволке двенадцатого калибра фирмы Де Фурни, легонькой и прикладистой. Это подарок отца, доктора, страстного охотника и рыболова. Петина мама, оказывается, как и Юрина, тоже боялась, сердилась и была против охоты. Это еще больше убедило Юру, что Петя не врет. И когда Петя сказал, что он «взял» волка, Юра поверил.

Юра рассказал, как он ловил огромных карпов. Сколько? Много. Кроме того, он сам сделал из водопроводной трубы превосходное ружье, стреляющее настоящими пульками. А в степи у них появляются характерники и разбойники! И в курганах — клады. Ему, конечно, очень хотелось рассказать о найденном кладе и о том, как их «водило», но он удержался. Засмеют… И, кроме того, он ведь дал честное слово дядьку Антону не болтать об этом.

Коля Истомин, сын уездного земского начальника, был похож на девочку. У него была тонкая, хрупкая фигурка, мелкие черты лица, изящный носик и пухлые губки. Он был очень застенчив и истово религиозен. Другим лишь бы отбарабанить молитву, а он перед сном на коленях бил поклоны. Его дразнили — он молчал, задирали — он отворачивался, приставали — он уходил, оскорбляли — он терпел и всегда просил оставить его в покое. На второй же день занятий воспитатели ставили его в пример всем. Его прозвали святошей.

— Ошибся адресом, — говорили ему, — тебе надо было бы в духовную семинарию идти, стал бы архиепископом, в золоте ходил, руку давал целовать, в карете ездил.

— Нет, я решил обязательно стать, как дядя, изобретателем, — невозмутимо отвечал Коля.

Все мальчики удивлялись.

— Ты что же, новые молитвы будешь изобретать? — спрашивали его смеясь.

Коля сидел на самой задней парте, выбранной им из скромности, вместе с второгодником Ипполитом Загоруй-Полесским, сыном военного подрядчика. Еще в прошлом году он получил прозвище «Заворуй-Подлецкий» или коротко — «Заворуй». У Поля все было очень большим: и лунообразное лицо с преждевременными морщинами, и нос, разлапистый в ноздрях, и постоянно приоткрытые, очень толстые губы, и растянутые уши. Его дразнили: глазки — как салазки, нос — как барбос, губы — как трубы.

Заворуй курил, сквернословил и писал на стенах, бил маленьких и лебезил перед старшеклассниками. Услышав, что Петя убил волка, он пристал к нему:

— Дай пастилы, и я буду рассказывать, что ты убил пять волков.

— Зачем? Я никогда не вру, — ответил Петя.

— Не врешь? Ну ладно!..

Через несколько минут к Пете подошел гимназист и спросил, правда ли, что он убил двадцать волков.

— Одного! — отрезал Петя.

С тем же вопросом подошел второй, третий…

— Теперь дашь пастилы? — снова пристал Заворуй.

— Пошел к черту!

Но Петю уже прозвали бароном Мюнхгаузеном. Это было самое несправедливое прозвище, какое только можно было ему дать. Но оно надолго пристало к нему, правдивому, никогда не лгавшему. Заворуй не обижал и даже защищал только Колю, так как Святоша помогал ему решать задачи и давал списывать. Заворуй был болтлив, знал множество историй о похождениях воровских шаек, о купцах и мошенниках.

Феодосий Терентьевич отпустил эту четверку на площадь с условием, чтобы они не уходили далеко и были видны из окон гимназии.

4

На площади одновременно занималось много групп. Раздавались команды: «На пле-чо!», «К но-ги!», «На рру-ку!», «Крру-гом!», «Коли!», «Смирна-а-а-а!», «Р-р-р-р-а-а-зойдись!».

Присмотревшись к винтовкам, Юра очень удивился. У большинства солдат винтовки были ненастоящие, только штыки всамделишные.

Заворуй объяснил:

— На фронте винтовок не хватает, поэтому здесь обучают деревянными.

Солдаты становились перед офицерами за четыре шага во фронт, отдавали честь, отвечали на приветствие. А когда над площадью понеслись звуки марша и солдаты, четко отбивая шаг, пошли мимо них взвод за взводом, рота за ротой, у Юры сладко замерло сердце и на глаза навернулись слезы — так хотелось ему самому маршировать.

Вдруг раздалась команда Заворуя:

— Гимназисты, за мной!

И сам он побежал к солдатам, пристроился к задней шеренге и пошел в ногу. Юра, Петя и Коля сейчас же пристроились к нему.

Так они прошли всю площадь. Выполнили «Кру-гом!», а когда на середине площади раздалась команда «Налево!», они оказались перед строем идущих на них солдат. Юра замешкался. И рука солдата в крайнем ряду, которой тот размахивал вверх и вниз в такт шагу, больно ударила его и швырнула на землю. Юра так оторопел, что даже не сразу вскочил.

— Грубиян! Не мог отвести руку! — сказал он, поднимаясь.

— Посторониться? Солдат? Да ты что? — удивился Заворуй. — Прикажет сейчас офицер этим солдатам шагать в воду, в болото, в огонь — обязаны маршировать, пока не будет команды «Ро-ота, стой!». И по живому человеку пройдут, если он зазевается. Вот!

Юре стало очень страшно. В оловянном взгляде солдата, в его заученных движениях, которые даже не замедлились, когда на его пути оказался мальчик, было что-то такое неживое, слепое… Теперь он уже без умиления, с опаской смотрел на марширующих солдат.

Заворуй приказал Коле и Пете «отсвечивать» на месте перед окнами гимназии, чтобы обмануть воспитателя, а Юру позвал с собой:

— Сбегай за папиросами, будешь знать адрес.

Тут же он собрал со всех по копейке. Коля дал, но предупредил, что курить не будет.

В маленькую лавочку на углу площади Заворуй не зашел, послал Юру.

— Я Соне должен, — объяснил он, — а тебя она не знает. Дай три копейки и скажи — десяток папирос «Трезвон» и спички.

Юра вошел в лавочку с трепетом — ему еще не приходилось покупать в лавках.

За прилавком стояла толстая еврейка.

Юра подошел, положил три копейки на прилавок и, смущаясь, вежливо попросил:

— Продайте, пожалуйста, папиросы и спички.

— Какие вам папиросы?

Юра забыл название.

— Какие-нибудь…

— У меня коммерция, я продам. Но скажите, молодой человек, неужели ваши мама и папа не говорили вам, что курить вредно? В вашем возрасте это просто чахотка. Я лучше вам продам конфет на три копейки. Вот. Держите. А это конфетка от меня, кредит, чтобы заходили.

Юра, покраснев, взял конфеты, выбежал, разыскал за деревьями Заворуя и подал их ему.

— Вот здорово! — обрадовался тот, засовывая конфеты в карман. — А где папиросы?

— А она продала конфеты вместо папирос.

— И ты взял? Да какое ты имел право тратить без спроса чужие деньги на конфеты? Беги обменяй!

— Не пойду! — Юра упрямо наклонил голову и уставился в землю.

— Ты вор, ты украл наши деньги! — заорал Заворуй.

— На тебе твои деньги. — Юра полез в карман, вынул свой кошелек и начал рыться в нем.

Заворуй выхватил кошелек, выудил двугривенный, показал:

— Дам сдачи, — сунул кошелек в карман и побежал в лавку.

Он вернулся веселый, провел Юру за дерево, оглянулся, положил бумажную пачку на ладонь, щелчком выбил оттуда папиросу, вторую, дал прикурить и сам закурил.

До этого Юра пробовал как-то курить с Ирой, но ему не понравилось. Сейчас он втянул дым в рот и выпустил. Но Заворуй заставил его пускать дым через нос, затягиваться. Юру мутило.

— Отдай кошелек! — потребовал он.

Но Заворуй сунул Юре в карман только папиросы и спички.

— Потом, потом рассчитаемся, а теперь скорее идем.

Когда они вернулись в пансион, Петр Петрович шумно понюхал воздух и скомандовал Юре:

— Дыши!

Затем он обыскал его, нашел в кармане папиросы и тут же послал в карцер.

Заворуй так и не отдал кошелек. А там был почти рубль. Юра спросил его раз, второй.

— Да что ты пристал! Потерял, ей-богу, честное слово, — Заворуй перекрестился, — потерял. Деньги — ерунда! Мой папахен скоро пришлет мне много. Тебе отдам, всех вас угощу, покатаю на извозчике по всему городу. Знаешь, мой папахен — подрядчик. А во время войны подряды на армию — золотое дно! Он поставляет для армии кожу, шерсть, крупу, а скупает это у мужиков и помещиков трех губерний! Знаешь, сколько зарабатывает? Ого-го! Повезло нам, что война!

Однако на следующий день Петя видел, как Заворуй платил на улице за мороженое из Юриного кошелька. Юра перестал разговаривать с Заворуем, но тот только посмеивался.

5

Военные занятия гимназистов начинались с четвертого класса. Велись они во дворе. Юра, у которого к этому времени уже не было уроков, конечно, крутился здесь. Командовал прапорщик Седельников, слегка прихрамывавший на простреленную левую ногу. Он не позволял мальчикам младших классов притрагиваться к винтовкам. Да и сами старшеклассники очень ревниво относились к оружию и отгоняли «кильку». Только один раз, когда прапорщик и старшеклассники окружили директора и о чем-то его просили, Юра, Петя, Заворуй и другие схватили из пирамиды винтовки и начали выполнять ружейные приемы.

Директор заметил, остановил ринувшегося к ним прапорщика и с улыбкой сказал:

— Похвальное усердие! Молодцы!

С тех пор лучшим ученикам первых трех классов позволили заниматься в строю, для чего выделили две берданки и пять «деревяшек». Юра, старавшийся учиться как можно лучше, пять раз удостоился чести принимать участие в военных учениях гимназистов.

Юра дружил с Петей, с Колей, но ему очень хотелось иметь хоть одного приятеля из старшего класса. Ведь здесь учится Гога Бродский. Хотя воспоминания о Гоге были не очень приятными, но все же Гога — это земляк, это старший товарищ, это разговоры о доме. К тому же Гога мог заставить Заворуя вернуть кошелек, подарок мамы. Юра решил непременно найти Гогу. И они встретились в репетиционном зале, когда готовили уроки.

Гога удивленно, сверху вниз посмотрел и сердито спросил:

— Чего пристаешь, килька?

— Здравствуйте! — Юра тряс его руку, от радости он был готов расцеловать Гогу.

— А ты разве знаешь меня?

— Я Юра Сагайдак!

— А, это ты!.. — безразличным тоном произнес Гога. — Слушай, Сашка, новый анекдотец, — обратился он к долговязому и сказал что-то такое, от чего тот присел и закатился визгливым смехом.

Юра не понял.

Вошел Феодосий Терентьевич и крикнул:

— Сейчас же по местам! Заниматься!

Все разбежались.

Когда воспитатель вышел, Гога подошел к Юре и сильно щелкнул его по голове:

— Ты что, подслушиваешь наши разговоры? Ты знаешь, что ябедам бывает? Получи задаток!

Толчок всей пятерней в лицо отшвырнул Юру, и он больно ударился головой о стенку. Вскочив, Юра бросился на Гогу с кулаками. Но удар под челюсть — и Юра отлетел в угол.

Он очнулся на столе. Вокруг него, заслоняя его собой, стояли старшеклассники и нарочно громкими голосами спорили о каком-то Белинском. Юра уже открыл было рот, чтобы крикнуть, но спохватился, подумав: «А потом? Гогу — в карцер, и я — ябеда?», и постарался незаметно сползти со стола. Все стояли спиной к нему.

— Почему вы здесь, Сагайдак? — раздался голос Феодосия Терентьевича, заглянувшего через головы воспитанников.

— Слушаю… о Белинском…

— Сейчас же станьте, как положено. Оправьте рубаху. Пойдите на место! Ваше поведение разочаровало меня. Вы поддаетесь дурным влияниям.

Юра оправил гимнастерку.

— Разве вы можете интересоваться Белинским? Вам рано, ни к чему…

— Я хотел почитать…

— У нас полны шкафы книг. Идите выберите интересную для своего возраста и читайте, а потом мне расскажете о прочитанном. Уроки вы приготовили? Пойдем проверим.

Задачи были еще не решены. Снова выговор…

Они встретились с Гогой на следующий день в коридоре. Тот посмотрел на Юру, как на пустое место, и прошел мимо.

Лежа вечером в постели, Юра вспомнил, как мама говорила: «Держись к Гоге поближе. Это твой главный защитник». Вот так защитник! Сам здоровый, как бугай, а слабого бьет. И Юра стал придумывать месть Гоге, одну страшнее другой. Куда там Гоголю! И до этого Юра про себя часто придумывал разные приключения, а с этих пор он каждый вечер стал сочинять себе перед сном сказку. Он превращался в грозного Тараса Бульбу, в Геракла, в Маугли. И всегда грозная кара настигала гнусного Гогу! Постепенно из этих сказок Гога исчезал. И тогда Юра перевоплощался просто в черного волка, или в повелителя джиннов, или в мальчика-богатыря, путешествовал по Индии, открывал Северный полюс, спасал корабли и совершал другие подвиги.

6

Дни сменялись днями. Облетели желтые листья. Мокрую землю сковал заморозок. Выпал первый снег и стаял. И снова выпал снег и уже не растаял. А звонки звенели каждый день — утром, днем, вечером…

Первоклассники изучали не только русский язык, арифметику, закон божий, их учили хорошим манерам, рассказывали о славных русских героях, защищавших веру, царя и отечество, учили петь. Учитель пения, похожий на суслика, шевелил топорщившимися усами, грозил камертоном то одному, то другому, бил их этим камертоном по голове, требуя тянуть за ним: «До-о-о!».

Гимназисты, обладающие голосами, пели в церковном хоре. Им везло — их отпускали по вечерам на спевки в церковь при женской гимназии.

Юра не любил петь, но для развлечения и чтобы попасть в женскую гимназию (вдруг увидит Иру!) попросился в хор. Его дискант понравился регенту. Но пение оказалось очень скучным делом. Одно и то же надо было повторять и раз, и три, и семь раз подряд.

Гимназический церковный хор наконец был приглашен в женскую гимназию. Но девочек в церкви было так много, что, к Юриному огорчению, издалека узнать среди них Иру было невозможно.

Раньше в первом классе учили немецкий язык, теперь же учить немецкий считалось непатриотичным, и он был заменен французским. Впереди же была латынь — первоклассники уже теперь с трепетом прислушивались, как зубрили латынь третьеклассники. Все они ненавидели этот предмет, этот «мертвый» язык.

Воспитатели, Феодосий Терентьевич и Петр Петрович, объясняли гимназистам, что образованному человеку необходим латинский язык, что латынь — основа романских языков: французского, итальянского, испанского. А в ботанике, зоологии, медицине она просто необходима: все названия животных, растений, болезней и лекарств пишутся во всем мире по-латыни.

Гимназисты зубрили и проклинали латынь. Тем не менее щеголять латинскими изречениями и поговорками считалось модным, «шикарным», это возвышало учащихся классических гимназий над всякими там реалистами или учениками коммерческого училища. Даже первоклассник Юра заучил несколько таких латинских изречений, вроде фразы Цезаря: «Вени, види, вици — пришел, увидел, победил».

Юра больше всего любил уроки природоведения. Мир животных, птиц, рыб, растений! Хоть в учебниках обо всем этом говорилось скучновато, Юра всегда открывал для себя что-нибудь интересное. Конечно, он и все его товарищи мечтали о том, кем они будут. Юра объявил, что станет наездником или шофером или будет выводить новые породы животных, например одомашненных тигров, или станет знаменитым сыщиком.

— Будешь полицейской селедкой? — ехидно спросил Петя.

— Я буду сам открывать преступления и ловить преступников, возвращать награбленное, а убийц сам буду карать, — заявлял Юра.

Петя сказал, что станет самым великим путешественником. Только искать и открывать он будет не страны, не золото, а целебные травы и эликсиры. Выпьет его настойку из трав умирающий и сразу же встанет на ноги. Смажет его эликсиром оторванную ногу или руку, и сразу же она прирастет. Даже голова! И он ничего не будет брать с бедных, а с богатых будет получать сокровища и купит пятимачтовый корабль для океанских путешествий.

— Ого! Вот врет барон Мюнхгаузен, а еще от прозвища отказывается! — закричал Заворуй.

Тогда Петя заявил, что он еще будет великим йогом и сможет читать мысли и гипнотизировать на расстоянии. Скажет, например, «Заворуй, ходи на руках вверх ногами!» — и Поль немедленно послушается. «Кайзер Вильгельм, потопи свои германские войска в океане!» — и потопит.

— Вот врет-то! — хлопал себя по бокам Заворуй.

Петя краснел, но стоял на своем.

Афиши о выступлениях йогов в цирке расклеены на всех тумбах. На них были изображены человек во фраке, в белой чалме и с черной повязкой на глазах, висящая в воздухе женщина и отрубленная человеческая голова на блюде, с которого стекала кровь.

«Спешите видеть! Сверхтаинственный Великий Йог из Страны Чудес. Всемогущий магистр черной и белой магии. Вызывает души умерших. Читает мысли на расстоянии. Ест живых ядовитых змей. Слабонервных просим не приходить».

Конечно, в гимназии в те дни только и говорили, что об йогах.

Коля-святоша мечтал совершить величайшее научное открытие. От него Юра впервые услышал о чудесах алхимии, о философском камне, превращающем железо в золото, о перпетуум-мобиле — вечной, никогда не останавливающейся машине. Такой вечный двигатель Коля и собирался изобрести.

Заворуй тоже мечтал. Но всегда только о деньгах, о магазинах в десять этажей, о громадных брильянтах. Это было неинтересно.

7

Только тот, кто учился далеко от дома и жил в закрытом пансионе под наблюдением строгих воспитателей, сможет понять, какая радость ехать домой на каникулы, даже если тебя сопровождает Шир-хан — Кувшинский.

Ира и Юра стояли в коридоре вагона у окна и никак не могли наговориться. Алеша спал. Борька — Табаки спал. Тая читала. Сашка-семинарист и Гога Бродский слонялись по вагону.

За окном проплывали села с чистенькими белыми хатками. Круторогие серые волы, запряженные в ярмо, медленно вышагивали по дороге. На возу сидел дядько в белой холщовой рубашке и смотрел на поезд. Не спеша вращались широкие деревянные лопасти ветряной мельницы. Веселый ветер то врывался в окно вагона, то мчался по раздольной степи, поднимая волны в высокой траве. Такой же ветер, как в тот день, когда они с Алешей шли к горизонту. «Как тогда!» — подумал Юра. И ему захотелось пойти разбудить Алёшу, бывшего друга, дружба с которым так расклеилась после знаменитой дуэли вот из-за этой Иры.

Юра взглянул на замолчавшую Иру и удивился, как странно вдруг изменилась ее поза, даже выражение лица стало другим. У соседнего окна стоял незнакомый кадет и смотрел на нее.

— Чего ты перед ним выпендриваешься?! — сердито спросил Юра.

— Ах, ты еще ничего не понимаешь!

— Ирка, марш в купе! — скомандовал Юра.

— И не пойду! Мне и здесь хорошо. И я не желаю, чтобы мной командовали.

Юра молча схватил ее за руку и, как она ни отбивалась, втолкнул в купе.

— Юра, опять! — скрипуче произнес Леонид Иванович, отрываясь от газеты.

— Папочка, это я… шалила, — выручила Ира.

Юра благодарно улыбнулся, но она повернулась к нему спиной.

На станции их ждал экипаж, запряженный Рогнедой и Орликом. В него сели Шир-хан, Ира, Алеша, Борька — Табаки и Сашка с Таей. А Юра сел на козлы. Правил старик Прокоп Федорович, бывший раньше вторым конюхом. Прежде для Юры существовал только Илько, но сейчас он обрадовался и Прокопу Федоровичу. Юра засыпал его вопросами об Ильке, есть ли письма, спрашивал о Половце, о Стрелке, о других лошадях. Старик растрогался… Илько воюет где-то в Румынии, был легко ранен. Половца мобилизовали, но Бродский отбил его и оставил у себя… Стрелку, Лешего и еще двенадцать других коней мобилизовали. Конюхами сейчас работают только старики да подростки. Тимиш, например…

— Тимиш Нечуй?

— Ага! Старательный хлопец. Просился за тобой ехать, так кони серьезные, а вас много… Еще наговоритесь…

Дома Юру ждала восторженная встреча. Все его обнимали, целовали, удивлялись, как он вырос, хвалили за хорошие отметки. Поздравляли с переходом во второй класс.

Сначала говорил только он. И все слушали, спрашивали и толковали о нем и его Первой классической гимназии, его пансионе, отметках, товарищах. А уж потом, перед сном, начал расспрашивать он.

Тетя Галя помирилась с мужем и вместе с Ниной уехала в Полтаву. Тетя Оля учится в Париже, в Сорбонне. На каникулы она не может приехать, потому что немецкие подводные лодки топят пароходы. Дядя Яша воюет в армии Брусилова, пишет письма, в которых половина строчек вычеркнута военной цензурой. В папином училище многих мобилизовали, даже учеников старших курсов взяли в школы прапорщиков. Пленных уже не двенадцать, а тридцать человек. Вацлав Гиляк жив, здоров.

Встреча с четвероногими друзьями была бурной и радостной. Джоли и Бимба визжали, прыгали, а Гром положил передние лапы Юре на плечи и лизнул в нос.

Затем Юра, набрав полный карман сахара, побежал в конюшню. Пахнуло знакомым запахом сена, конского навоза, смазанной дегтем сбруи. Слышалось похрустывание — лошадиные зубы перемалывали овес, фырканье, стук кованых копыт о деревянный настил. Тимиша не было.

Юра свистнул Рогнеде и показал кусочек сахара. Рогнеда тихо заржала, подошла к решетчатой двери. Юра протянул на ладони сахар: бархатные губы осторожно взяли кусочек.

Он открыл дверь в денник Орлика. Привязанный жеребец захрапел, заплясал на месте.

— Эй, гимназист! — послышался сзади знакомый, радостный голос.

— Тимиш!

Юра обнял приятеля. Они даже поцеловались, чего раньше никогда не бывало. Оба смутились.

— Ты молодец, что приехал! Ох, и жду ж я тебя! Как там у вас в гимназии? Рассказывай. Зимой, когда ты приезжал на рождество, мы толком и не поговорили.

Юра заметил, что Тимиш говорил с ним теперь не как прежде, по-украински, а по-городскому. Может быть, он хотел подчеркнуть, что хоть он и конюх, но учится в сельской школе.

— Вени, види, вици! — решил удивить друга Юра.

— Як? Як?! — совсем по-старому воскликнул Тимиш.

— Это по-латыни: пришел, увидел, победил. Так сказал Кай Юлий Цезарь, римский император и великий полководец. Латынь — основа романских языков, да и в зоологии, ботанике, медицине животные, растения, болезни, лекарства — все называется по латыни.

— Ты гляди!

— А мать как?

— Мать? Опять чиплялись. — Тимиш нахмурился. — Много похоронных на село приходит, вот бабы и не знают, на ком горе выместить.

— От горя? А как твой дядя Василь? Все с костылями?

— Плохо с дядей.

— А что такое?

Тимиш осмотрелся и заговорил вполголоса:

— Пришли старухи скопом мать бить, а дядя как выхватит из печи горящее полено да как на них, да по потылицам! Ну, нажаловались старосте, что он здоровый бугай, на войну не идет, а про войну рассказывает, что она только богатеям, генералам да царям треба. Староста и отписал в волость, чтобы приезжали и арестовали дядю, как агитатора.

— А что такое агитатор?

— Не знаешь? Учили, а не доучили… Ну, те, что не хотят сами воевать и других отговаривают.

— Как так не хотят воевать? — поразился Юра.

— А так. Не хотят, и все тут! Говорят: чем больше нам ран, тем им больше в карман, подрядчикам всяким да фабрикантам…

— Не понимаю…

— Староста стращает за это военно-полевым судом. Расстрелом.

Юра вспомнил об отъезде дяди Яши, о словах отца, и ему стало страшно за дядю Василя. Но он тут же сказал:

— Значит, агитатор — это дезертир? Все патриоты проливают кровь за веру, царя и отечество, а твой дядя — «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла, бежал он в страхе с поля брани, где кровь черкесская текла…». Значит, он трус и предатель!

— Ты шо, сбесился? То ж мой дядя! Он тебе патроны фронтовые подарил. Он кровь проливал! А я тебя ждал, думал: приедешь, поможешь через батька документы ему выправить, а ты!..

— Что я?

— А то, что ты сам боишься жандармов, сам трус.

— Врешь! Твой дядя предатель, Мазепа!

— Сам врешь! Сам Мазепа!

— От брехуна слышу! Кого хочешь спроси, хоть Сашку, хоть Ирку, раз дезертир — расстреляют, и правильно сделают!

— Не дезертир, а агитатор!.. А Сашка — поп, он тебе все подтвердит, как начальству надо. И Ирку не надо. Отец у нее подлюга, сразу на дядю моего донесет. Лучше позовем Хому и Алешку. Эх, зря ты тогда с ним дрался на этой панской дуэли!..

8

Решили собраться, чтобы все обсудить.

Юра, и стыдясь и радуясь, пошел звать Алешу. Тимиш привел Хому, умного сельского паренька, когда-то запускавшего с Юрой змея, а потом бывшего у него секундантом на дуэли с Алешей.

Тимиш, а потом Юра рассказали, из-за чего они поспорили.

— Дядя Тимиша, — закончил Юра, — против войны. Значит, против царя и дезертир.

— Мой дядя храбрый! Он пять немцев заколол, офицера с поля боя вынес. Потом его самого ранили. После госпиталя он приехал на побывку, на долечивание. Ну и остался…

— Все ясно, — сказал Юра, — твой дядя не хочет вернуться на славное поле брани!

— Он должен был опять уехать на фронт? — спросил Алеша.

— А почему должен, если он на костылях? И все хворал здесь. А срок ему вышел давно. Фельдшер говорит: «Дай четвертной, выдам отсрочку, справку, что по болезни не являлся. А не дашь — езжай к воинскому начальнику в губернию. Он тебя за неявку в армию — под военный суд, в арестантские роты закатит». А откуда у дяди такие гроши? Он и сховался у нас. Что ж, дяде на костылях против немца идти? Он говорит, если пойду, то накостыляю не немцу, а кому следует. А когда старухи пришли до нашей хаты, а дядя Василь на них с огнем, они и нажаловались старосте да еще сказали, что он против войны. Вот староста и грозится, что жандармам его сдаст…

— Жандармы? — живо переспросил Юра.

— И дядько Антон говорил, что проклятая война!.. — вставил Хома.

— Дядько Антон? — резко обернулся к нему Юра.

Тимиш гневно взглянул на своего приятеля. Тот смешался.

— А что говорит твой дядя про войну? — спросил Алеша.

Тимиш махнул рукой.

— Говорит, что даже винтовок на всех не было. Гнали на смерть безоружных. Одна была на пятерых. Ждали, пока убьют соседа с винтовкой, тогда и брали.

Юра слушал и вспоминал о деревянных винтовках, с которыми обучались солдаты на площади.

Тимиш продолжал:

— Сапоги разваливаются, шинели гнилые, мука тухлая. Господа поставщики вместе с генералами воруют, наживаются на войне. Господа офицеры пьянствуют и солдат по мордасам лупят. Подрались бы цари между собой, а народу зачем драться?

— Богатым выгода от того есть, — заметил Хома, очевидно повторяя чьи-то слова.

— А как же царь? — спросил Юра. — Кто его защищать будет?

— А што тебе царь? Брат или сват?

— Ну, знаешь! — Юра даже задохнулся от негодования. Впервые ему пришлось выслушать такое. «Как же будут воевать, — думал он, — если все так говорить станут?».

— И чего ты, Юрко, хочешь? Смерти моему дяде? Помочь жандармам?

— Я не хочу его смерти. Но он дезертир и трус!

— Он георгиевский кавалер!

— Я не понимаю… Ну, не знаю…

— А вы что скажете, судьи? Алеша и ты, Хома?

— Я никогда не видел дезертира, — признался Алеша. — Только дядя Тимиша не бежал с фронта, он еще хворый и поэтому еще не вернулся на фронт. И если фельдшер требует деньги за справку, то давайте соберем деньги и заплатим.

— Столько не соберете! — ответил Тимиш. — Я все ждал Юрко, думал: приедет, так поговорит со своим батькой, чтоб он заставил фельдшера дать справку. От так, хлопцы, решайте!

— И тогда твой дядя пойдет воевать? — спросил Юра.

— Тогда? Пойдет, я думаю… Там убьют или не убьют, а тут убьют.

Решили, что надо просить Петра Зиновьевича помочь чем-нибудь дяде Тимиша. В голове у Юры вертелась карусель из десятков противоречащих друг другу мыслей.

Разговор Юры с отцом был самым трудным, какой им когда-либо приходилось вести. Отец не хотел объяснить сыну, почему он не может открыто защищать «смутьяна», что это обернется против инвалида, могут пострадать и те, с кем он общался, кому говорил правду об этой войне.

Юра нервничал и требовал объяснений. Отец не мог ему ответить. Ведь сыну еще нет одиннадцати лет. Разве можно на него полагаться!

Отец отказался говорить с фельдшером:

— Ничем не могу помочь дяде Тимиша, будет только хуже…

На другой день огорченный, мрачный Юра отправился к Тимишу рассказать о неудаче. Но как только он сошел с крыльца, отец открыл форточку настежь и позвал его.

— Что, папа? — недовольно спросил Юра, входя в кабинет.

Отец стоял над разложенной на столе газетой и внимательно рассматривал ее.

— Вот видишь, Юра… — сказал он, поднимая голову. — Ты знаешь, что у нас есть несколько выигрышных билетов. На одном из них я написал твое имя. Поздравляю, этот билет выиграл двадцать пять рублей! Можешь присоединить их к тем, которые ты уже скопил для покупки верховой лошадки. — И отец протянул сыну новенькую двадцатипятирублевую бумажку.

Юра недоумевающе уставился на отца. Потом три раза подпрыгнул, радостно закричал:

— Ура! Ура! Верховая лошадь! — и, размахивая деньгами, помчался в детскую к своей копилке, где уже лежали два рубля девяносто две копейки — бабушкины подарки.

В коридоре он остановился. Постоял. Медленно направился в детскую. Потом круто повернулся, открыл дверь в кабинет.

— Папа, — сказал он, держа деньги в протянутой руке, — папа, а я могу их потратить на что хочу? Это мои деньги?

— Твои. Делай с ними что хочешь: просто я знал, что ты мечтаешь о лошади. Но можешь употребить на покупку слона, бенгальского тигра, монтекристо. Пожалуйста! Надеюсь, что на ерунду, на конфеты ты их не потратишь.

— Папа, а можно…

— Стоп! Я все сказал. Беги играй. Мне некогда.

Через десять минут Юра уже был у Тимиша, рассказал о выигрыше и отдал ему деньги.

— Брехня! Ни якого выигрыша не было. Это твой тато дал! — уверенно отрезал Тимиш.

— Да нет же! — И Юра повторил рассказ.

— Разумно. Шоб никто не знав. Та не узнают! Я отпрошусь сегодня же на село, до фельдшера, а потом пойдем рыбу ловить.

Через несколько дней дядя Василь получил все необходимые документы. Юра радостно сказал об этом отцу, но тот почему-то сделал вид, что задумался и ничего не слышит. В первый раз Юра не понимал отца. Он долго раздумывал об этом.

Неожиданно пришла телеграмма о болезни дедушки — маминого отца. На семейном совете было решено, что мама поедет с детьми, чтобы не оставлять их здесь без присмотра. Петр Зиновьевич работал весь день и даже ночью.

Через три дня они выехали в Полтаву, а оттуда к дедушке, на хутор. Ехали они в старом экипаже. Лошади были плохонькие, не чета училищным. Вещи везли в телеге. Юра попросил дать ему править лошадьми и правил почти всю дорогу, кроме спусков, езды по селу и через плотины.

В селах росли строгие высокие тополя. Беленькие хатки под соломенной крышей казались под ними почти игрушечными. Вишневые садики. Лески. Полянки. Снова лески и снова степь. Так много лесов Юра еще не видел. Потом кормили лошадей. Отдыхали. Опять ехали. Опять кормили лошадей.

К большому дому они проехали через старый парк с огромными деревьями. Высокое деревянное крыльцо было застеклено разноцветными стеклами. Пока мама ходила к деду, Юра, не входя в дом, подобрал несколько осколков стекла, зеленых, красных, желтых. Тут его позвали. Войдя в спальню к дедушке, он поднес зеленое стекло к глазу и увидел на зеленой кровати, под зеленым одеялом зеленого старика с зеленой бородой. И это было необычно. Вдруг кто-то вырвал из его рук осколок и толкнул к кровати. Юра узнал тетю Галю и понял, что здесь ему «будут не переливки», как любил говорить Илько.

И все же лето он провел интересно. С лодки ловил карпов. Не один, а с новым дядей — высоким и худым дядей Колей, маминым братом. Помогал купать лошадей. Подружился со всеми собаками и ходил к селу устраивать «собачьи бои». Подружился с ребятами из села — вместе ловили рыбу с берега удочкой, вместе совершали набеги на дедушкин сад и дедушкину бахчу. Ловили и варили раков. Юра был рослый, здесь никто не знал, что ему только что исполнится одиннадцать лет, и он чувствовал себя большим и сильным. Мама и тетя Галя были заняты дедушкой — им было не до него.

Здесь Юра узнал, что может быть в жизни так, что то, что кажется одному интересным, другому может быть совсем неинтересно. Поблизости от дома дедушки была Диканька. Та самая Диканька, гоголевская, где совершались такие удивительные приключения. Юра подговорил хлопцев из села, и они побежали туда ночью. Было таинственно и страшно. А нечистая сила их так и не «водила». Не довезло. Они попробовали проделать то же самое в ночь на Ивана Купала, но, кроме ведьмы в образе перебежавшей им дорогу кошки и черта в образе коня — ну с какой стати конь заберется в конопли! — они ничего не видели. Да и насчет кошки и коня они, конечно, преувеличили. Они понимали это сами, но иначе было бы совсем скучно.

Дедушка поправлялся — он уже сидел в кресле на веранде. Потом начал ходить, держась одной рукой за плечо дочери или внука. Он часто останавливался и долго смотрел на пухлые облака в голубом небе, на траву под ногами, будто видел все это впервые.

— Что там интересного? — удивлялся Юра.

— Проживешь с мое, тогда поймешь, что такое красота, красота в природе. Дерево! Камень! Ручей! Вода, вечно живая, бурлящая, изменчивая! Душа молодая, а тело немощное, дряхлое! В Древней Греции был сад у моря. Чудный сад. Туда приезжали старики, которым надоело быть в тягость другим, в тягость самим себе. Они могли там жить в уединении, сколько хотели, — плодов и воды было вдоволь. На краю сада был отвесный обрыв. Внизу бурлило море. Старики сами бросались вниз.

— Зачем?

— Жизнь надоела.

— Не понимаю, как это жизнь может надоесть. Ловили бы рыбу, охотились, выращивали деревья.

Дедушка вздохнул и ничего не ответил.

Потом поспели земляника, малина, черника, вишни, летние яблоки и груши. А затем наступила пора возвращаться домой, скоро надо было ехать в Екатеринослав, в гимназию.

9

И опять Юра с Ирой стояли в коридоре вагона у окна. Юра возвращался в Екатеринослав печальный — уж очень скоро промелькнуло лето. Он ничего не успел, даже с Вацлавом Гиляком как следует не поговорил. Слишком долго они пробыли у дедушки. Ира, напротив, радовалась возвращению, в городе ей было веселее. Еще бы! Она жила не в пансионе, а у тетки.

Прощаясь на вокзале, откуда Юра впервые самостоятельно поехал на трамвае в пансион, они условились увидеться в церкви. Однако встреча произошла гораздо быстрее.

Вторую женскую гимназию, где училась Ира, заняли под лазарет для раненых, а девочек перевели заниматься в помещение мужской гимназии. Гимназисты учились во вторую смену, а в утреннюю — девочки. На воскресную обедню девочки тоже пришли в церковь Первой классической гимназии. И когда они уходили, Юра протиснулся к ним и сунул записку в руку Иры. Это увидел воспитатель. Юру повели к инспектору. Матрешка — толстый в животе и узкий в плечах, сердитый и красный — быстро ходил по своему кабинету.

— В ваши годы! Позор! Недостойное поведение! Сообщу вашим родителям… Но если вы торжественно поклянетесь вести себя достойно…

Юра поклялся.

Вечером, когда он готовил уроки в репетиционном зале, к нему подошел Гога и сказал:

— А ты из молодых, да ранний! Надо было незаметнее. А девчонка пикантная. Ты меня познакомь с ней. Как ее зовут?

— Ира.

— Ага. В каком она классе, в пятом?

— В четвертом!

Гога презрительно свистнул и спросил:

— Она что — двоечница, второгодница?

— Нет! — ответил Юра и нахмурился.

— Не бойся, не отобью! — И Гога дважды хлопнул его по плечу и отошел.

И снова было воскресенье, но он не подошел к Ире. На четвертое воскресенье, поймав ее вопросительный взгляд, он отрицательно мотнул головой. А потом ему передали записку: «Чего ты испугался? Пиши! Нам сочувствуют и обязательно передадут. Отдай записку любой нашей девочке».

Вечером Юра долго обдумывал, что и как написать, но ничего не придумал. Он признался в этом Пете, тот позвал на помощь Колю. Увидев трех друзей вместе, подошел Заворуй, узнал, в чем дело, и посоветовал:

— Есть готовые тексты. Я видел у одного гимназиста. Дашь двадцать копеек — принесу.

— Дам. Принеси.

Заворуй принес потрепанную книжку. Это был «письмовник», набор любовных писем.

«Когда я увидел ваши чудные глаза, божественные губы, я понял, что я безумно влюбился в вас навсегда. Вы царица моей души. Это не низкая страсть…» Такой текст Юра с негодованием отверг.

— Не мучь себя, — услышал он сзади голос Гоги. — Я сам напишу за тебя и сам передам.

Юра не согласился. Но Гога посмотрел сквозь него, как сквозь стекло. И пока Юра собирался написать, Гога, оказывается, написал и изловчился передать записку, когда девочки расходились с утренней смены.

На следующей обедне Юра стоял почти вплотную к входящим в церковь гимназисткам, совал сложенное письмо в руки то одной, то другой, — никто не брал. Что это — заговор? Он сбежал вниз, в гардеробную, подошел к Ире и сунул ей письмо.

Но она закричала на весь вестибюль:

— Не смейте! Возьмите прочь ваше мерзкое письмо!

Юра снова очутился перед инспектором. Он, конечно, мог бы все рассказать, но не хотел быть ябедой.

— Не знаю, что и думать о вас, — бубнил Матрешка. — Вы так молоды и так порочны. Ведь вы же клялись. Я вынужден доложить директору.

Юру посадили в карцер. Выйдя из карцера, он обо всем рассказал своим друзьям. Заворуй подслушал и передал Гоге.

Тот вечером сказал:

— Пикни только — зубов не соберешь. Дурак! Кто не умеет писать любовные письма, пусть пеняет на себя. Не воображай, что эта девчонка может меня интересовать… Я…

И Гога стал хвастаться своими любовными похождениями.

— Так зачем же вы написали Ире и подписались моим именем? Я же хотел сам.

— Затем, что хотел тебя проучить. Я — мстительный. — Гога хохотнул, будто подавился кашлем. — Ох, и написал я! — И он прочитал пошлые стишки, которые противно было слушать, не то что писать.

Юра всматривался в лицо Гоги и словно видел его в первый раз. Раньше ему помнилось только узкое лицо с мешочками под глазами, узкий вытянутый нос, длинный подбородок… А сейчас он увидел недобрую складку тонких, как рубчик, губ, злорадство в глазах, спесиво-надменное выражение. Юра смотрел, и его злость перерастала в ненависть.

— Что скажешь, клоп? — издевался Гога.

Юра ничего не сказал. Если бы взгляд его синих глаз мог испепелить, то от Гоги осталась бы лишь щепотка золы. Гога сначала попятился, а потом, кривляясь и посвистывая, удалился.

История «любовных похождений второклассника», преследующего гимназисток даже в церкви, стала широко известна. Начальница женской гимназии решила раздуть этот случай, чтобы вернуть себе один этаж женской гимназии, и доложила об этом попечителю округа. Тот, не раздумывая долго, приказал:

— Забрить негодяя в солдаты!

Но, когда ему сообщили, что «негодяю» всего одиннадцать лет, он долго хохотал и назвал начальницу гимназии «ловкой особой».

Юра стал героем своего класса. Старшеклассники, наслушавшись небылиц, — а слух, пущенный начальницей, разросся, — приходили смотреть на него и приставали с такими вопросами, от которых Юра краснел. Поэтому он старался не выходить во время перемен из класса.

В одно из воскресений после обеда Коля Истомин передал ему письмо, сложенное во много раз.

Писала Ира. Она просила извинить ее, потому что «была введена в заблуждение». Она узнала от его друга, что это гадкое письмо написал Гога Бродский. Она по-прежнему готова «дружить с тобой, Юрочка, с тобой одним». Пусть обязательно ответит. Слово «обязательно» было два раза подчеркнуто.

Какой же друг открыл Ире правду? На вопрос, что он по этому поводу думает, Коля Истомин признался, что это он написал Ире, а гимназистки передали.

— Они все на твоей стороне!

— Напрасно сделал! — сказал Юра и разорвал записку Иры на мелкие кусочки.

— Не ответишь? — спросил Коля.

— Нет! Она и без твоей подсказки должна была бы понять, что я не способен на подлость и гадость. Зачем же она в одну секунду отреклась от меня? Зачем сразу поверила провокатору? — Это слово пришло ему на память из прошлых дней, когда он впервые услышал его и решил запомнить.

— Ты абсолютно прав! — объявил Петя. — Пенелопа ждала Одиссея много-много лет, и никакие письма не поколебали ее веру в Одиссея.

— Тогда не писали писем, — возразил Коля.

Начали спорить. В спор включились другие. Спорщики пошли спросить Феодосия Терентьевича, а о Юре забыли.

Вскоре Юра побывал в Археологическом музее, куда группу гимназистов привел Феодосий Терентьевич. Юра увидел здесь Дмитро Ивановича, но подойти к нему постеснялся. Тот не сразу заметил его, но позже, когда он рассказывал гимназистам о скифах и встретил взгляд очень синих глаз, он прервал рассказ и воскликнул:

— Серденько, так ты ж Юрко Сагайдак!

— Я! — ответил Юра, красный от гордости, и бросился к крестному.

Закончив интересный рассказ из истории Запорожской Сечи, Дмитро Иванович потребовал, чтобы Юра заходил к нему, и попросил Феодосия Терентьевича отпустить крестника в ближайшее же воскресенье под его, Дмитро Ивановича, ответственность. «Чего же ты раньше не показывался? Хотя и то правда, что я только с месяц, как приехал…» Феодосий Терентьевич обещал отпустить Юру, назвав его при этом серьезным мальчиком. Об истории с любовной перепиской Феодосий Терентьевич умолчал, и Юра был ему за это очень благодарен.

Наступило долгожданное воскресенье. Юра разыскал дом Дмитро Ивановича перед Потемкинским садом, раскинувшимся на высоком берегу Днепра, дернул за деревянную ручку, свисавшую на толстой проволоке, и вот он уже сидел в кабинете крестного и слушал тиканье многочисленных часов. Каких здесь только не было! И будильники, и стенные, и стоявшие на полу, огромные, выше Юры ростом. Время они отзванивали не сразу все, а по очереди. Сначала звонили часы с «серебряным» звоном, потом другие — с «малиновым» звоном, третьи — «с перезвоном». Из настенных часов выскочила игрушечная кукушка и прокуковала время. Наконец, в больших настольных фарфоровых часах в виде замка с башнями открылись ворота, в них показался рыцарь в латах на коне. Поднеся рог ко рту, он протрубил ровно одиннадцать раз. Потом рыцарь отъехал, ворота захлопнулись.

Юра был ошеломлен, не сводил глаз с чудесных часов. А Дмитро Иванович сидел на деревянном кресле перед столом, заваленным разными диковинами, и рассказывал интересные истории. Но теперь уже не о зайцах.

Везде была идеальная чистота.

— Порядок, — поучал Дмитро Иванович, — должен быть не только на столе или в комнате, но, главное, в голове. Система жизни, стиль, почерк — все это человек, во всем этом сказываются черты его характера…

Когда Юра возвращался в пансион, он думал о том, что Феодосий Терентьевич как-то назвал его почерк «куриным». Неужели и характер у него куриный? Кого бы об этом спросить? Пожалуй, лучше всего отца.