Глава IV. «МЫ ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ».

1

Декабрь! В Эрастовке давно все уже покрыто снегом и хлопцы катаются на коньках. А тут все еще осень: льют дожди, над горами висят низкие, тяжелые облака. Иногда вершины гор становятся совсем белыми. И трава по утрам в белом инее. Однажды утром на реке даже появился тонкий и звонкий, как стекло, ледок. Юра обрадовался — зима пришла! Но на обратном пути из гимназии он с огорчением увидел, что ледок исчез.

Интересно изо дня в день наблюдать за этой странной зимой. Почти половина листьев осталась на деревьях. На виноградных кустах еще много зеленых. Ну и зима!

В гимназию надо идти больше двух километров по садам и виноградникам, через реку, где прыгаешь с камня на камень, через Ферейновскую горку. Идешь в курточке, шинель уже тесна, а на ногах постолы — четырехугольные куски сыромятной кожи, стянутые ремешком по верхнему краю. Теперь многие так ходят: ботинки стоят слишком дорого. В постолах ходит Юсуф. В постолах очень удобно лазать по горам.

«Ох, начинаются мучения», — думал Юра, открывая после обеда ранец. Тут бы сбегать с берданкой, а надо готовить уроки. А чего проще, поднимись на Пилав, и даже с половины горы можно увидеть при накате на море, а особенно перед заходом солнца, как утки тянут на реку. Видно даже, где они опускаются. Подходи и стреляй из-за кустов по сидящим внизу уткам. Или еще проще: если подняться на калыбную плотину и осторожно выглянуть, то под самым носом увидишь плавающих уток…

А лучше всего пойти с охотниками за зайцами на Георгий. Но для этого нужно полдня. А тут эти уроки, уроки, уроки… Но надо терпеть. Ведь он дал маме слово учиться на пятерки, иначе она и в воскресенье не отпустит на охоту. Вот и стараешься. Но и по воскресеньям мама долго ворчит и с неохотой отпускает. Однако когда он приносит утку, то и Ганна и мама очень довольны.

Однажды на большой перемене Степан предложил друзьям завтра «бартышать», то есть прогулять.

— Айда, хлопцы, на море, под парусом гулять! Батя в Феодосию едет — лодку можно взять. Выгребем за Алчак и поднимем парус!

Юра заколебался: мама узнает, право на охоту потеряешь…

— А мы без тебя рванем!

И он не устоял.

С утра Степа, Сережа, Коля и Юра пошли в гимназию честь честью, взяв ранцы. Но по дороге они запрятали ранцы в маленькой пещере, завалили их камнями и «дунули» к берегу. Они шли буйной, вольной ватагой по взгорьям, сторонясь хоженых дорог, орали, пели песни, скатывали камни, до оскомины наелись кизила.

Накат у берега был небольшой, но ветер свежел. Гребли двое, каждый на одном весле, двое отдыхали. Когда вышли за Алчак, установили мачту и не сразу — запутались в такелаже — подняли парус. Баркас так положило набок, что парус поспешили опустить.

— Кто опустил? — закричал Степа. — Зачем?

Юра и Сережа виновато молчали. Степа снова поднял парус, закрепил шкоты, и баркас понесся… Он взлетал с волны на волну. Из-под носа летели брызги. И все было бы хорошо, если бы Степа, ставя парус по ветру, не повернул баркас так круто. Их сейчас же положило набок. Вода в декабре холодная. Добро, что недалеко от берега. Они бы и сами выгребли, держась за баркас, и незачем было греку Афиде идти к ним на помощь, «спасать». Выбравшись на берег, мальчики сейчас же побежали греться в дом к Степану. Он стоял у самого моря, в ряду таких же одноэтажных домиков под черепичной крышей.

Мокрые, взбудораженные, они шумно ввалились в комнату… и очень смутились. В комнате было полно гостей, накурено, на столах стояла закуска и кувшины с вином.

— Откуда вы такие сорвались? — сердито спросил отец Степана, похожий свисающими усами на моржа.

Долговязый Степа, переминаясь, стоял посреди комнаты и вместо ответа глупо сказал:

— Ты ведь в Феодосию уехал, батя…

— Эге. Я в Феодосии теперь, это точно. А здесь только мой двойник выпивает…

От дружного хохота гостей качнулась, казалось, висячая лампа. Степа попытался укрыться за спинами друзей, но не получилось: он торчком возвышался над их головами.

— Так кто же вас купал в море? — продолжал отец.

С веранды вошел старший брат Степы и сказал:

— Тоже морячки! Да их опрокинуло с нашим баркасом. Прибежали сушиться. Афида их из моря вытащил.

Отец рассердился. Он перестал улыбаться и так посмотрел на Степана, что тот вроде бы стал меньше ростом.

— Ладно, — сказал отец. — Серьезный разговор впереди. А сейчас согрейтесь, выпейте по стакану вина, а потом вами мать займется, накормит. Поскидайте одежду, пусть у плиты посушится. — И он показал Степану здоровенный рыбацкий кулак.

Юра огляделся. В комнате сидели знакомые рыбаки, несколько матросов. С радостью он увидел и дядю Ваню с «Гаджибея».

Пока ребята медленно, по очереди пили из граненого стакана терпкое красное вино, дядя Ваня продолжал прерванный их приходом рассказ. Голова его была повязана белым бинтом, и бескозырка чудом держалась на самой макушке.

Дядя Ваня только что вернулся из-под Ростова-на-Дону, где отряд черноморцев целую неделю вел тяжёлый бой с белоказаками атамана Каледина. Еще в ноябре, по решению Черноморского флотского съезда, небольшая флотилия вышла из Севастополя на помощь ростовскому Совету.

— Вместе с ростовскими красногвардейцами бились мы с калединцами беспощадно, — говорил дядя Ваня. — Косили белое казачье сотнями. «Полосатая смерть!» — кричали казаки и поворачивали коней назад, когда наша братва в тельняшках грудью выходила на них. Мы — из Севастополя — показали белякам, что значит матрос революции! Но что поделаешь, они все на конях, а мы пешие. Против каждого нашего они выставляют десять конников. Запросили мы подкрепление. Отказали нам эти гады, меньшевистские и эсеровские управители севастопольского Совета. Пришлось взять на борт братву и красногвардейцев и отчаливать. Душа горит! — выкрикнул он и рванул на себе тельняшку.

— Интересно получается! — сказал кто-то из дальнего угла комнаты. — Матросы на всех кораблях черноморских, рабочие Севастополя — все стоят горой за власть Советов, за ленинское правительство, за большевиков! Жизней не жалеют! А в севастопольском Совете верховодят меньшевички и эсерики. Да к чертовой бабушке гнать их надо, переизбрать Совет!

Юра всмотрелся и увидел, что говорит тот молчаливый матрос с маяка на мысе Меганом, который был на заячьей охоте. Но тут пришла мать Степана и увела мальчиков сушиться.

— Почему так поздно? — строго спросила мать, когда Юра вечером явился домой.

— Заходил в гости к Степе, — ответил Юра и побежал к Лизе узнать, что задано.

Вернувшись, он застал дома бурю. Оказывается, мимо проходила их учительница Надежда Васильевна и спросила, почему сегодня Юры не было в классе, не заболел ли?

— Ты еще и врать научился?.. — бушевала Юлия Платоновна. — Кругом беда, сумятица. От отца два месяца писем не было, оказывается, он тяжело болел. А ты безобразничаешь! Вырос до потолка, а ведешь себя, как ребенок, бегаешь из гимназии. Тебя и здесь исключат! Обманщик!

Обманщик молчал, терпеливо сносил нагоняй. Но, когда Юлия Платоновна заперла берданку в шкаф и запретила охотиться, он испугался. Он просил прощения, обещал учиться только на пятерки, клялся, что никогда не будет обманывать. Лишь после этого мать установила двухнедельный испытательный срок, а до его конца берданка будет в шкафу.

2

На уроке закона божия Юра спросил отца Сергия, высокого, спокойного и добродушного старика, как понимать декрет петроградского правительства об отделении церкви от государства. Он слышал — говорят об этом.

— Вопрос не по нашей программе, но я отвечу, — сказал отец Сергий. — Во-первых, это не правительство, а самозванцы и безбожники большевики. Поход против христиан начал еще Нерон. Супостат бросал христиан львам на растерзание. Мавры продолжали эту кровавую расправу с христианами. А теперь большевики подняли руку на христианство, чтобы установить царство невежества, безбожия.

— А правда ли, — раздался дискант Сережи, — будто христиане сожгли книги Коперника на костре за его открытие, что Земля вертится? И Джордано Бруно сожгли. И Галилея священники пытали. Нам Никандр Ильич рассказывал. А ведь Земля вертится. Это теперь все знают.

Девочки зашумели, закричали:

— Ты с ума сошел! Замолчи! Как не стыдно!..

Батюшка сначала покраснел, потом степенно погладил желтыми от табака пальцами свою длинную рыжеватую бороду и произнес:

— Правда! Но то, о чем ты говоришь, — злодеяние еретиков католиков, слуг папы римского. Православные же всегда отличались терпимостью.

— А если так, — голос Сережи звенел от волнения, — то почему церковь всегда за царя была и против революции, всегда за богатых, а бедным только на небе рай обещала? И еще! Все воюющие страны, и лютеране — немцы, и французы — католики, и турки — мусульмане, и русские, — все молятся богу о ниспослании им победы. Как же бог выбирает, кому помочь? И почему, если истинно только православие, он не дал победы русскому оружию?

— Не свои слова глаголешь, отрок, а уподобляешься попугаю. А еще первый ученик! Имей свою голову на плечах.

— Вот я и считаю, что вышел справедливый декрет: все религии равны. Каждый может верить или не верить. Свобода совести! Не должно быть главной религии. И кто верит, пусть учится своему закону божию. А кто не верит, может не ходить на уроки закона божия! — сказал Сережа.

— Довольно! — прогремел бас отца Сергия. — Не позволю хулить веру, святотатствовать на уроке. Ты, Сергей, и ты, Юрий, изыдите из класса! — Перст священника указывал на дверь.

Оба встали и пошли к двери. За ними пошел и Коля.

— Вернитесь! Обратите очи ваши на икону и вместе прочтите «Отче наш»!

Сережа и Юра переглянулись.

— Или я отлучу вас от школы!

— Не имеете права! — крикнул Коля.

— Не имеете права! — повторило еще несколько голосов.

— Встать! — рявкнул священник. Все вскочили. — Все пойте!

— «Отче наш, иже еси на небесех…» — громко разнеслось по классу. К молчавшим протягивался палец священника, и те тоже начинали петь.

Когда пение закончилось, отец Сергий сказал:

— Николай, Юрий и Сергей, займите места! На первый раз прощаю. Но задумайтесь, куда вас может завести непокорство и дурномыслие. В когти к дьяволу!

— Значит, и в дьявола надо верить? — неожиданно для самого себя спросил Юра.

— Верить? — повторил озадаченный священник, и тут же загремел его бас: — Дьявол есть. Вот он! Я вижу его за твоей спиной! Он внушает тебе греховное сомнение.

Все в классе повернули головы и с интересом стали разглядывать Юру. Володя Даулинг даже приставил кулак к глазу, делая вид, что хочет получше рассмотреть дьявола за Юриной спиной.

Зазвенел звонок, отец Сергий ушел.

— Как ты смел задавать батюшке такой дурацкий вопрос? — с негодованием спросила Лиза.

— Почему дурацкий?

— Кто же сомневается в существовании дьявола?

— Я! — сказал Юра, хотя еще недавно он не сомневался.

Когда Дмитро Иванович рассказывал ему о всяких чертячьих проделках, он искренне верил в эту веселую чертовщину.

— А ты веришь, что кузнец Вакула катался на спине черта, как на аэроплане?

В класс шумно ввалились «иноверцы» — лютеране, мусульмане, католики… Им не положено было присутствовать на уроке закона божия, а они составляли половину класса.

Услышав, что класс гудит, как потревоженный улей, Франц Гут поинтересовался, в чем дело.

Девочки наперебой принялись объяснять.

— А я бы его спросил, — сказал Буся Финкельштейн, — почему, если православные так терпимы, они устраивают еврейские погромы и несут при этом иконы впереди?

— А мусульмане устраивают армянские погромы, режут маленьких детей и женщин, а перед этим просят в мечетях помощи у аллаха, — добавил Вартан Погасян.

— Потому что надо давать сдачи, — сказал Манас. — В Симферополе теперь есть еврейский батальон и погромов не бывает.

— К дьяволу чертей! Долой! — крикнул Коля.

Раздались негодующие, испуганные голоса девочек.

— Не орите! — крикнул Сережа. — Давайте по порядку. Кто хочет говорить, пусть лезет на парту.

Лиза встала на парту и затараторила:

— Бог вездесущ и справедлив! Заповеди учат нас…

— Какой бог? — крикнул Коля.

— Как — какой? — смешалась Лиза.

— Аллах, Иисус Христос, Иегова, Перун, Будда, Аллах… — стал перечислять Петя.

— Я говорю о настоящем боге, — рассердилась Лиза.

— О Магомете? — спросил татарин Сайдами, сын торговца.

— А ну вас, я серьезно… — Лиза села, вся красная.

Тогда захотел сказать Юра:

— Интересно: каждый верит только в своего бога, а в черта верят все, любых религий. Значит, боги разные, а черт у них один? Слушайте, а если не бояться черта, так как его нет, — продолжал Юра, восторгаясь новизной своей мысли, — то зачем тогда нужен бог, спасающий от черта?

Снова раздались негодующие возгласы. Все заговорили, заспорили.

— Черта выдумали! — выкрикнул Юра внезапно возникшую догадку. — Чтобы пугать им! Страху нагонять. Разные священники нужны, чтобы запугивать адом.

— Я не верю ни в леших, ни в ведьм, ни в чертей, ни в ангелов! — закричал Коля.

— От молитв толку нет, — вставил Володя. — Я молился, чтобы бог дал мне убить лисицу, а не удалось.

— Я молился, чтобы не вызвали, — вспомнил Коля, — а меня вызвали, и я схватил двойку. Религия — дурман для народа!

— Так могут кричать только большевики. Ты большевик! — объявил Франц Гут.

— А ты кто? — спросил Коля, сжимая кулаки.

— Я лютеранин… Но мы за Россию.

— У большевиков теперь не учат закону божию. Хорошо! — объявил Юра.

— Ты развращенный человек! — с негодованием крикнула Лиза.

Но почти все, кроме Лизы и нескольких девочек, согласились, что отмена закона божьего — это хорошо.

В этот день Юра и Лиза возвращались домой разными дорогами.

3

Графы Бернисты пригласили весь класс на чай. Юра думал: идти — не идти? О том, что он поссорился с Лизой, взрослые не знали. На людях они обменивались двумя-тремя словами. Юра решил пойти.

Гости стеснялись. Просто, будто он у себя дома, держался один Коля. Почти все жались у стен огромной гостиной, обставленной белой с атласом мебелью. Юлия Платоновна заставила всех собраться у рояля. Пели, потом играли в фанты, пили сладкий чай с домашним печеньем. Мальчики были вежливы — словам, паиньки. Правда, Коля раза два разбегался и скользил по навощенному паркету, как по льду.

— Очень, очень удачный вечер! — повторяла графиня.

Граф со всеми поздоровался за руку, за компанию пил чай, рассказывал о своей поездке в Индию, о слонах, факирах и тиграх-людоедах. После чая он предложил Юлии Платоновне и графине перейти в другую комнату.

— Пусть молодежь веселится одна. Знаете, — говорил он, — теперь время сложное, надо держаться подчеркнуто демократично, пользоваться симпатиями населения. Ведь и здесь уже начались серьезные земельные беспорядки: в Карадже захватили и разделили четыреста десятин прекрасной земли. Вырублены леса графа Мордвинова! А под боком Севастополь — большевистское гнездо!

Опустились сумерки. Началась игра в горелки: «Гори-гори ясно, пока не погасло! Раз, два, три! Последняя пара, беги!».

Юра и Лиза побежали. Он догнал Лизу, крепко обхватил и, когда они оказались лицом к лицу, неожиданно для себя чмокнул в губы. Лиза резко оттолкнула его, выпрямилась. Потом вдруг мягко улыбнулась и сказала:

— Не дури, пожалуйста. Ведь мы на равных дружим? И этот спор в классе… При чем здесь черти, ведьмы, ангелы… Я хотела сказать о боге, о заповедях. Чтоб люди хорошие были… А ты просто «Овода» начитался.

Юра стоял не двигаясь. Он уже забыл о поцелуе. Ему было приятно слышать спокойный голос Лизы, приятно смотреть на ее локон, свисающий вдоль шеи. И он обдумывал ее слова.

Но тут из-за куста выглянул Вася и, ехидно хихикая, крикнул:

— А я видел, я видел! Я все маме расскажу. Жених и невеста замесили тесто! — и убежал.

— Я ему морду набью!.. — пообещал Юра. — А ты читала «Овода»? Правда, интересно?

— Я плакала. Я никогда не думала, что священник может оказаться шпионом и воспользоваться исповедью во зло исповедуемому. Эту книгу я разыскала на чердаке, там их много.

— Дашь почитать? Я хочу еще раз.

— Дам.

В саду появилась бонна.

— Лиза, Лиза! — звала она. — Немедленно иди к маме.

— Вася наябедничал! — шепнула Лиза.

— Я не признаюсь, что поцеловал тебя.

— Ты? Меня? — И столько удивления и негодования было в ее голосе, в ее глазах, что Юра усомнился, было ли это?

Юра снова читал «Овода», читал даже ночью, потихоньку от мамы, поставив возле своей кровати коптилку. Ганна просыпалась, ворчала что-то насчет керосина и сейчас же засыпала. Он продолжал читать, пока не гасла коптилка. Украдкой читал и на уроках. Сережа заметил это и попросил книгу. Юра обещал.

Возвращаясь с Юрой из школы, Лиза спросила:

— Понравился «Овод»?

— Очень. Я не плакал, но очень здорово! Я второй раз читаю, но все равно — не оторваться!

— А ты хотел бы быть Оводом?

— Конечно! Никого и ничего не бояться! Я бы вытерпел боль и убежал от расстрела!

— Ты только подумай! Так незаслуженно оскорбить любимого…

— А кто после закона божия сказал мне «развращенный человек»?

— Во-первых, я сразу помирилась с тобой, а во-вторых, ты не Овод, а я не Джемма.

— Давай будем как Овод и Джемма! — Сердце у Юры забилось.

— Быть такими же несчастными?

— Такими же храбрыми!

— Зачем?

— Чтобы освободить родину от захватчиков.

— От большевиков?

— Почему — большевиков? Овод боролся с австрийцами, которые поработили его народ. За свободу! А большевики не чужестранцы.

— Большевики хотя и русские, но все равно разбойники… Мама нам все объяснила. Большевики отбирают чужую собственность, грубые, они создают в стране хаос. Это из-за большевиков мне пришлось учиться в судакской гимназии.

— А тебе не нравится?

— Только потому, что в ней преподают замечательные учителя из Петрограда и Москвы, мама и определила нас сюда. И мы не можем вернуться в свой особняк в Петрограде. Его отобрали.

Юра рассказал о замечательном человеке-дядьке Антоне, большевике.

— Тогда он не большевик, — возразила Лиза.

— А кто же он?

— Просто революционер!

— Большевики — главные революционеры!

Они поспорили, но все же решили называть друг друга Джеммой и Оводом, когда никто не слышит. И переписываться.

Хорошо иметь свою тайну.

4

Расставшись с Лизой, Юра шел и раздумывал: хорошо ли, что вот он дружит с Лизой как-то особняком. Не очень ему хочется рассказывать ей об охоте с Трофимом Денисовичем, о Грише-матросе и дяде Ване, о товарище Василии… Правда, о храбром Совмаке он ей рассказал. И Сережа с товарищами при Лизе совсем другие, молчаливые… У него с Лизой — тайна. Но, наверное, и разговоры у костра, и новые знакомые — тоже тайна, которую он не имеет права разделять с Лизой. Почему? Может быть, из-за того, что ее мама так плохо говорит о большевиках, о революции? А Лизе эти люди покажутся грубыми… Она не поймет, что они и есть настоящие революционеры, как дядько Антон. Очень плохо, что Лиза не понимает, например, революционных песен. Он раз запел «Вихри враждебные», так Лиза поморщилась.

— Мама не выносит этих уличных песен, — сказала она.

И Юра обиделся, два дня не разговаривал с ней…

Дома сейчас у Юры тоскливо. Об отце уже третий месяц ничего не слышно. Или случилось что-нибудь, или письма не доходят? Мама очень осунулась. Юра уже несколько раз замечал, что она украдкой плачет. Он очень хотел подойти к ней, но не знал, что сказать и как сказать.

А жизнь все труднее становится. Юсуф с семьей уже давно перебрался в Таракташ. Он приходит только два раза в неделю сделать какие-нибудь тяжелые работы. Теперь он, Юра, единственный мужчина в доме. А не за горами весна — сад, виноградник, полив, лошадь… И продукты доставать все труднее и труднее. Денег у мамы нет. Ганна ухитрялась обменивать вино на муку, макароны, подсолнечное масло. Но вино уже кончается. И мука кончается. А просить взаймы у графини мама ни за что не хочет.

В последнем своем письме Петр Зиновьевич писал, что в Феодосию собирается Иван Иванович, отец Алеши, он будет там учительствовать; что, если нужна в чем-то помощь, он поможет Юлии Платоновне.

Юра был рад, что Алеша станет жить недалеко от них. Глупо он тогда с ним поссорился. Он до сих пор считает Алешу своим главным другом. Интересно они искали тогда горизонт. Вот дураки! А как путешествовали по степи, искали клады в курганах… Вот бы его пригласить на каникулы к ним в Судак! Здорово было бы! Алеша наверняка понравится ребятам, особенно Сереже.

Еще в начале декабря Юлия Платоновна решила поехать в Феодосию, разыскать Ивана Ивановича, узнать у него что-нибудь о муже. Но все не решалась «в такое время» оставлять Юру с Оксаной. А вдруг произойдет что-нибудь, и она окажется отрезанной от детей?

Однажды Ганна прибежала с базара, оживленная, раскрасневшаяся, и, блестя глазами, зачастила:

— Ой, Юлия Платоновна, миленькая, что я вам расскажу! Я Гришу-матроса в городе встретила. Около почты стоят два автомобиля с матросами из Севастополя. В Феодосию едут. Гриша к товарищам меня подвел: «Знакомьтесь, говорит, это Ганна, сестренка нашего кронштадтского братана». А потом говорит: «Рванем, Ганна, с нами в Феодосию. С ветерком прокатим, и обратно наши подкинут». Тут все сразу тоже заприглашали: «Мы не какие-нибудь, не обидим, — кричат. — С такой барышней революцию делать веселее!» И комиссар ихний — симпатичный такой! — тоже приглашает. Ей-богу! Смехота! Они скоро мимо проедут!

Ганна небрежно пожала плечами и махнула рукой, хотя по ее глазам было видно, что она с превеликим удовольствием прокатилась бы на автомобиле в Феодосию.

Юлия Платоновна задумалась. И через минуту неожиданно сказала:

— Знаешь, Ганна, поезжай! Что-то ты совсем заскучала, завяла здесь. Хоть немного развлечешься, проветришься. А Гриша производит хорошее впечатление. И мне ты очень поможешь, разыщешь Ивана Ивановича. Может, он что-нибудь знает о Петре Зиновьевиче. Я ведь боюсь оставлять детей хоть на день… Расскажешь, как мы живем…

Ганна удивленно подняла свои широкие брови и еще больше разрумянилась.

— Да что вы, Юлия Платоновна! Я ведь это так, для смеху…

Но Юлия Платоновна поднялась и сказала:

— Я сейчас же напишу письмо Ивану Ивановичу. Ты его там разыщи, зайди в мужскую гимназию, в женскую. Он где-то там учительствует.

Ганна засуетилась, бросилась за шкаф переодеваться.

— Юрко, гарнесенький! — кричала она из-за шкафа. — Пойди на шоссе, посторожи автомобиль с матросами, пусть Гриша подождет!

Юра в два прыжка влетел в комнату и начал:

— Мама, а ма-а-м… Я поеду с Ганной, с матросами, я Алешу быстро найду, правда! Ну, пожалуйста, ма-а-м!..

Не отрываясь от письма, Юлия Платоновна сердито оборвала его:

— Да ты что? Уроки в гимназии пропустить хочешь? А кто здесь со мной и Оксаной останется? В такое время! Прекрати сейчас же!..

Юра понял, что спорить бесполезно. Едва сдерживая слезы, он выбежал за ворота на дорогу. Скоро прибежала Ганна, одетая в свою лучшую жакетку, в голубом шарфике на волосах, в высоких желтых ботинках на шнуровке, которые она надевала только раза три. Очень красивая и бледная.

Пришла мама с Оксаной. Дала Ганне письмо, немного денег. И все молча стали смотреть на дорогу.

Неожиданно из-за поворота показались длинные грузовики. Ганна сорвала с головы шарфик, замахала им в воздухе. Передняя машина затормозила. В грузовике плотно сидели и стояли матросы в черных бушлатах, бескозырках. В руках — винтовки, пояса увешаны гранатами. Из-за бортов высунули свои короткие носы два пулемета «максим». У многих матросов на груди перекрещивались пулеметные ленты.

— Представителю братского революционного Кронштадта ура! — крикнул кто-то очень добродушно и весело.

Все заулыбались. Гриша лихо перемахнул через борт сразу на землю.

— Значит, надумали, сестренка? — сказал он, подойдя к Ганне. — Вот это правильно, по-нашему!

Из кабины вышел худощавый человек лет тридцати, в кожаной тужурке и бескозырке. Прихрамывая, он подошел к Ганне, поздоровался за руку.

— Представителя женского пролетариата мы посадим в кабину, рядом с механиком, — сказал он, — а я перейду в кузов.

Не успел Юра опомниться, как Ганна уже сидела в кабине. Шофер со скрежетом перевел рычаги, торчавшие снаружи кабины. Гриша вскочил на подножку. Автомобиль зарычал, тронулся и, выпустив облако бензинового дыма, быстро удалялся. Ленты матросских бескозырок затрепетали на ветру.

После обеда огорченный Юра один пошел к морю и долго сидел на камне, слушая рев огромных темно-зеленых валов, с грохотом разбивающихся о берег. Уже обессиленные, распластавшись, зло шипя белой пеной, они ползком добирались до Юриных ног, будто пытались слизнуть его.

Зимний шторм при солнце… Оглушительный гул стоит в воздухе, под ногами вздрагивает земля. Ветер подхватывает водяную пыль и клочки пены и бросает их в лицо. А море разноцветное, полосатое. Белоснежные гривы валов… Будто матросская тельняшка.

Умчались автомобили с веселыми севастопольцами. А он остался здесь. Как он завидует Ганне! А Гриша-матрос даже не поздоровался с ним, не заметил, как козявку какую-то. Вот если б товарищ Василий был там, он уговорил бы маму, он все понимает. Он тогда на Капселе при всех назвал его «товарищ»!

Промокнув, надышавшись острым запахом штормового моря, Юра возвращался домой. Возле дачи его окликнули Сережа и Коля.

— Где ты был, мы уже давно ищем тебя! — закричали они и принялись наперебой рассказывать.

Те севастопольские автомобили привезли в Судак двух матросов, которые на маяке на мысе Меганом служат. Одного Юра знает, он на охоте был. Матросы у Трофима Денисовича ночевать будут. В Севастополе, оказывается, уже настоящая советская власть!

Матросы, солдаты и рабочие Севастополя выбрали новый Совет. На выборах — полная победа большевиков. Председателем стал матрос-большевик Пожаров. Прогнали меньшевиков с эсерами. Разоружили и арестовали контриков офицеров, а тех, которые особенно свирепствовали при царизме, расстреляли. Все корабли подняли красные флаги с серпом и молотом. Из Севастополя на помощь рабочим и солдатам других городов Крыма выехали боевые матросские отряды. А товарищ Василий стал членом ревкома.

Выпалив все это, ребята стали звать Юру к Трофиму Денисовичу послушать матросов с Меганома. Но Юра не мог пойти — мама, наверное, уже сердится.

Ганна уехала за два дня до нового, 1918 года. Прошла уже неделя, а она все не возвращалась. Юлия Платоновна очень беспокоилась, ругала себя, что отпустила ее. Наконец, через десять дней после Нового года, перед ужином, Ганна появилась. Она бросилась обнимать Юлию Платоновну, целовать Оксану. Подбежала к Юре, но тот ловко увернулся.

Ганну было не узнать. Она похудела, глаза увеличились. Голова повязана красным платочком, а лицо совсем как у мальчишки. А вместо жакета на ней… матросский бушлат! Юра подошел, даже потрогал материю, пуговицы с якорями. Настоящий бушлат, новенький! Вот зд орово! Он еще больше огорчился, что не поехал с ней.

По порядку Ганна ничего не могла рассказать. Начинала о чем-то, потом, не закончив, переходила на другое. Она была как взвинченная и, кажется, очень устала. С трудом Юлия Платоновна добилась у нее, что Ивана Ивановича в Феодосии нет. В мужской гимназии господин инспектор сказал ей, что Иван Иванович должен был приехать, но вот не явился. «Наверное, не сумел добраться. А может быть, большевики расстреляли за мягкую шляпу?» Пересказав все это скрипучим голосом инспектора, Ганна принялась хохотать и смеялась долго.

5

Только назавтра семья Сагайдаков толком узнала о приключениях Ганны.

В Феодосии у шофера автомобиля живет сестра с ребятами и мужем — паровозным машинистом. У них Ганна и остановилась. Там и Новый год встречали. Гриша был и комиссар отряда товарищ Семен, тот, который место ей в кабине уступил. Другие матросы тоже были, и хлопцы из депо.

Матросский отряд приехал, оказывается, на помощь феодосийцам. Местный народ — железнодорожники, рабочие порта, и табачники, солдаты запасного полка — уже стоном стонали от безобразий татарских эскадронцев и офицерского отряда. Хуже, чем при царском режиме. Эти бандюги, сынки богачей и торговцев, зверствуют, пьянствуют. По подозрению в большевизме убивают рабочих, солдат, учителей. Хватают среди бела дня, хлещут нагайками. Тамошние большевики вместе с рабочим комитетом порта решили поднять народ на восстание, чтобы прогнать из города эскадронцев и установить советскую власть.

После завтрака Ганна продолжала рассказывать на веранде. Юра слушал, надев на себя ее бушлат, сказал, что ему что-то холодно.

На другой день после Нового года, второго января, тысячи людей собрались на громаднейший общегородской митинг около казарм. Выступали тамошние большевики, объясняли обстановку. Очень здорово, понятно говорил прапорщик Иван Федько, большевик. Солдаты запасного полка стоят за него горой. Выступал и комиссар севастопольцев — товарищ Семен.

Тут Ганне бросился румянец в лицо, она встала и, рубя воздух вытянутой рукой, провозгласила:

— Власть рабочим, крестьянским и солдатским Советам! Мир хижинам, война дворцам! Долой войну за интересы буржуев и помещиков! Земля, фабрики, заводы — трудовому народу, рабочим и крестьянам! — Ганна на мгновение задумалась, проговорила: — Что еще? Ага, вспомнила… — и продолжала: — Братский союз и равенство трудящихся всех наций! Смерть контрреволюции, смерть врагам трудового народа!

Выпалив это, Ганна умолкла, застыдилась и быстренько стала переставлять чашки на столе.

Юра диву давался: что с Ганной произошло? Слова у нее новые появились, будто товарища Василия слушала. О таких вещах говорит. Вот навострилась! Юра не мог бы так…

Юлия Платоновна разводила руками:

— Господи, да ты совсем большевичкой стала! Петр Зиновьевич тогда в Эрастовке в политику пустился, теперь ты…

Дальше Ганна рассказала, что во время митинга вдруг стало известно, что для расправы с участниками митинга едет большой отряд эскадронцев. Большевики сразу призвали: «Товарищи, к оружию! Немедленно в арсенал, вооружайтесь! Дадим отпор эскадронцам!» Митинг прекратился. Народ бросился к арсеналу — он рядом, во дворе казарм находился. Стали раздавать оружие, боеприпасы. Вооружились железнодорожники, портовики, другие рабочие. Мужчины и женщины, молодые хлопчики — деповские ученики. Ганна тоже побежала, получила винтовку и пачку патронов.

В этом месте рассказа Ганны Юре стало очень жарко, он даже бушлат на себе расстегнул.

А Ганна, смеясь, сказала:

— До чего тяжелая эта винтовка… Я и стрелять не умею…

Увидел Ганну с винтовкой комиссар товарищ Семен и крикнул ей: «Держись около нас, не теряйся!» Потом посмотрел-посмотрел, забрал у нее винтовку и дал наган. Объяснил, как стрелять из него. Тут прискакали эскадронцы. И начался бой. Народ встретил их такой пальбой, что Ганна на два дня почти оглохла. Севастопольцы и солдаты батальона Ивана Федько командовали. Товарищ Семен залег с группой рабочих и тремя матросами за штабелем дров и стрелял, стрелял… Ганна легла рядом. Эскадронцы повернули коней, стали удирать.

Тут народ быстро разбили на отряды, которые под начальством большевиков, матросов и солдат начали занимать самые важные места города: порт, вокзал, телеграф, управу. К вечеру эскадронцев вышибли из города. Пальба кругом стояла! Власть в Феодосии взял ревком. Организовали штаб Красной гвардии, начальником которого стал Иван Федько.

Эскадронцы прочухались и стали снова наступать на город. Но через два дня в Феодосию пришли два миноносца из Севастополя с большими матросскими отрядами. Матросы и красногвардейцы окончательно разгромили эскадронцев, погнали их на Джанкой, повсюду устанавливая советскую власть.

Ганна весь бой была с отрядом, которым командовал Семен, перевязывала раненых. Вечером, на второй день боя, на них наткнулась банда эскадронцев, удиравшая из города. Завязалась перестрелка. Семена ранило в левое плечо, повыше сердца. Уже темнело. Ганна сорвала с него рубашку, наскоро перевязала, укрыла своей жакеткой.

Вместе с одной учительницей принесла она его на самодельных носилках в госпиталь, а он без памяти. И жакетка вся задубела от крови. Ну, она в госпитале осталась ухаживать за ним. Он теперь поправляется. Через неделю выйдет. Сестер милосердия там мало, многие с офицерами поубегали…

Ганна кончила свой рассказ. Слушая, Юра то недоверчиво, то восхищенно, то удивленно смотрел на нее. Неужели это их Ганна? Ну почему его там не было? Даже подросткам давали оружие. Эх, до чего же не везет ему!

Потом Ганна долго шушукалась и секретничала с Юлией Платоновной, смеялась и плакала. Слышались слова: «Семен… поженимся… не отпускал… Ой, какой он хороший!..».

«Ясно. Влюбилась. Все они такие! — сердито думал Юра. — Позвали ее революции помогать. Тут бой, винтовки! Восстание! А она жениха нашла… Вот если б меня позвали…» И ему стали рисоваться подвиги, которые он совершил бы, если бы севастопольцы позвали его с собой. Не повезло!

Конечно, на следующий же день приключения Ганны в Феодосии стали известны Сереже, Степе и Коле в красочном и воодушевленном пересказе Юры. Хлопцы решили набить побольше патронов к охотничьим ружьям — боезапас на случай восстания.

У Коли ружья не было, зато был ракетный пистолет с десятком ракет, граната-«бутылочка», два штыка и штук тридцать винтовочных патронов. Все это Коля подобрал и спрятал еще прошлой весной, когда снялся с ночевки за крепостью пехотный батальон, проходивший через Судак.

Если пальнуть огненной ракетой прямо в морды эскадронских коней, а потом шарахнуть гранатой, тоже здорово получится!

В эти январские дни мальчики часто крутились после уроков у парикмахерской Колиного отца. Возле парикмахерской и соседнего с ней винного ларька болгарина Василя образовался «мужской клуб» коренных судачан. Попивая из толстых стаканов кисловатое вино, мужчины обсуждали новости, спорили до позднего вечера. Из парикмахерской, оставив на стуле недостриженного клиента, часто выскакивал Колин отец в белом переднике. Щелкая в воздухе большими ножницами, он опрокидывал в себя стаканчик и, раздувая широкие ноздри, горячо присоединялся к спорщикам. Забытый на стуле клиент тоже выходил и включался в спор.

Навострив уши, ребята прислушивались к разговорам взрослых, жадно ловили каждое слово о событиях в Севастополе, Ялте и других городах Крыма.

А события разворачивались круто, быстро, грозно.

— Ха, хотел Сейдамет объявить Крым ханством, присоединить его к Турции, вырезать половину немусульман, а остальных выселить. Я уже думал: куда удирать с семейством? Но нашлась-таки управа на Сейдамета и его «Директорию», холера ее возьми!.. — говорил пекарь Жора, толстый усатый дядя.

— Не говори «гоп»! — перебил его желчный столяр Яша. — Знаешь, что в Ялте делается? Мой зять оттуда приехал. Миноносец «Гаджибей» привез ялтинским красногвардейцам оружие. Они ночью выгнали курултаевцев из города, ревком взял власть. А через два дня эскадронцы вместе с офицерским отрядом из штаба крымских войск снова ворвались в город. Уже пять дней идет бой. И еще задержали курултаевцы эшелоны с продовольствием для Севастополя. Говорят: «Разоружитесь, тогда продовольствие пропустим».

— Что?! — закричал Колин папа, яростно размахивая ножницами. — А это видел? Скорее земля перевернется, чем севастопольские матросы разоружатся!

Через два дня прибежала Ганна (она теперь часто бегала в город узнавать о событиях) и объявила:

— Все! Кончается проклятая власть курултаевцев! Они пошли походом на Севастополь, чтобы задушить его, так наши их наголову разбили. Курултаевцы и офицеры оружие побросали и дёру! И ихний Сейдамет бежал в Турцию. Теперь отбили им охоту резать людей! Гады, вчера ночью грека, что кофейню держал, и всю его семью зарезали, живодеры!

Конечно, не все так просто и быстро произошло, как в рассказе Ганны.

Севастополь — этот Кронштадт Юга — костью сидел в глотке крымской контрреволюции, приводил в бешенство ее главарей. «Совет народных представителей», татарская «Директория», «штаб крымских войск» объединились, сговорились с украинской Радой и решили сообща расправиться с революционным оплотом Юга. Они повели наступление на город, отряды эскадронцев и офицерских частей появились на подступах к нему, окружали, чтобы отрезать с суши от Крыма.

Ночью одиннадцатого января город проснулся от рева корабельных и заводских гудков и сирен. «Революционный Севастополь в опасности! Все на защиту революции!» — бросил клич ревком. Тут же сформированные отряды матросов и рабочих уходили на фронт. Шесть тысяч бойцов революции разгромили врага наголову и, преследуя его, заняли осиное гнездо курултаевцев — Бахчисарай, пошли на Симферополь.

В Симферополе началось вооруженное восстание, возглавленное большевиками.

Через два дня Симферопольский ревком в своем воззвании сообщил:

«Симферополь — центр Таврической губернии — присоединился к рабоче-крестьянской власти Великой Российской Советской Республики».

Однажды на дачу неожиданно пришел Гриша-матрос, похудевший, злой. Сразу после феодосийского восстания он вернулся на миноносце в Севастополь и участвовал в боях. И вот только сейчас появился в Судаке.

Раньше всего он расспросил Ганну о товарище Семене: как он, пошел ли на поправку? Чувствовалось, что он сердит на Ганну за что-то, не говорит с ней так ласково-шутливо и добродушно, как прежде.

И Ганна смущалась, слишком усердно угощала его и все приговаривала:

— Кушайте, будьте ласковы, Григорий Микитович, угощайтесь…

«Что это она его Григорием Микитовичем стала называть?» — недоумевал Юра.

Подкрепившись и выпив два стакана вина, Гриша стал рассказывать о боях под Севастополем. Юра слушал и представлял себе белое каменистое шоссе между горами, поросшими лесом. Едут кавалеристы — курултаевцы, русские офицеры и татары, маршируют их пешие колонны, пылят пушки.

А матросы поймали вражеских разведчиков, всё у них выведали и сидят в засаде с обеих сторон дороги, ждут. А те едут мимо — не знают. Тогда командир матросов ка-ак скомандует! Пулеметный треск, визг пуль. Ржанье коней. Убитые падают! Не убитые бегут! Бросают оружие. Все устлано оружием. Его собирают в подводы.

Гриша сказал, что немного оружия он выпросил для Судака. Хоть тут и нет контрреволюционных войск, но на всякий случай отряд Красной гвардии сформировать можно. Подходящий народ есть. Вез он тридцать винтовок, пять цинков с патронами, ящик гранат. До Алушты добрался катером. А дальше решил податься берегам, через Капсихор на Айсавскую долину. Погрузил всё на две подводы, поехал. Ну верст через двадцать, как стемнело, на них напали. Нападавших человек пятнадцать, а их двое.

Подводчики сразу сбежали. Гриша с товарищем в канаву бросились, отстреливались, но куда там! Пришлось тикать, чуть живые выбрались. И оружие пропало… Гриша был очень расстроен и раздосадован. Зол на себя. Ведь знал же он, что тут, под Алуштой, в этом осином гнезде, откуда родом Сейдамет, большой отряд курултаевцев разбили, ну и остались недобитые. Эх, надо было пулемет выпросить и быть начеку… Дать по ним пару очередей, и все… А теперь оружие пропало… Кругом дошибают врагов, а ему самому по шее наклали.

— Да-а-а, — закончил он. — Уж если незадача, так во всем незадача… А вас, Ганна Никифоровна, слух идет, поздравить можно? Значит, не угодил я вам? Жалко. А я серьезные мысли имел…

6

Двадцать второго февраля во время большой перемены ученики, гулявшие по Двору, увидели подъехавший к гимназии открытый автомобиль. Запыленная длинная черная машина тарахтела и дымила. Рядом с шофером сидел матрос в бушлате и бескозырке набекрень. Он держал на колене дисковый ручной пулемет, грудь его перекрещивали пулеметные ленты. На заднем сиденье разместились трое: солдат с винтовкой, на штыке которой развевалась красная ленточка, второй матрос с маузером в желтой деревянной кобуре и гранатами на поясе, и штатский в очках и мягкой шляпе с красным знаменем в руках. У всех на левом рукаве алела красная повязка.

Возле гимназии автомобиль остановился. Штатский встал, поднял знамя и крикнул:

— Товарищи! Мы из Севастополя! Да здравствует Советский Крым!

Это было так неожиданно, что гимназисты сразу не ответили. И только когда автомобиль уже укатил в сторону берега, к немецкой колонии, Коля, Сережа, Юра и другие вразброд крикнули «Ура!» и побежали в классы сообщить необыкновенную новость.

Директор поспешил в управу. Мальчики и девочки облепили окна. О занятиях, конечно, никто не думал — ни учителя, ни ученики.

Скоро директор вернулся. Все ученики собрались в зале. Директор, волнуясь, сообщил, что в Крыму повсеместно установлена советская власть. Крым теперь называется «Советская Республика Тавриды». Курултай в Бахчисарае распущен. Симферопольский Совет народных представителей тоже, но перемена власти не касается учебных заведений — они вне политики. Поэтому он просит учащихся спокойно учиться, не вмешиваться в политические распри взрослых, держаться нейтрально. Если у кого-нибудь есть оружие военного образца, оно должно быть сдано в ревком. Таков приказ. Занятия будут продолжаться по прежней программе.

— А закон божий? — поинтересовался Сергей.

— Мне задают вопрос, будет ли преподаваться закон божий, — продолжал директор. — Мы уже обсудили этот вопрос. Церковь, как вы знаете, в соответствии с декретом Совета Народных Комиссаров отделена от государства и от школы. Предмет закона божия теперь необязателен. Но провозглашенная свобода совести позволяет мне разрешить уроки закона божия для тех, кто захочет изучать его. Никто никого не неволит.

— Значит, пастор тоже будет преподавать? — спросил Франц Гут.

— А для мусульман? А для евреев?.. — послышалось сзади.

— Все будет, когда мы подыщем учителей для этого, а сейчас идите домой.

Последних слов все ждали с особым нетерпением. Юра с друзьями сейчас же побежал в город, к магазину Триандофило. Магазин был закрыт, на окна спущены жалюзи, а над ними уже свисали красные флаги. Красный флаг развевался и над городской управой, на дверях которой был прибит гвоздиками лист бумаги с надписью «Судакский ревком».

Слово «ревком» звучало грозно и притягательно. Мальчики нерешительно вошли. В комнате было многолюдно и накурено. Знакомый уже Юре матрос с маяка на мысе Меганом, брат Трофима Денисовича, стоял, наклонившись над столом, что-то рисовал толстым карандашом на большом листе чертежной бумаги. На ремне через его плечо висел наган в флотской черной кобуре. Хлопцы прочитали: объявлялся добровольный набор сознательных пролетариев в Красную гвардию для защиты Советского Крыма от контрреволюции.

Юра вспомнил Екатеринослав и, волнуясь, спросил:

— А винтовки записавшимся выдадите?

— Добровольцы получат винтовки в Феодосии, — ответил председатель, не поднимая головы от листа.

— Погляди, с кем говоришь! — улыбнувшись, сказал другой матрос из дальнего угла.

Приняв улыбку за насмешку, Юра сразу зачислил этого широколицего в свои враги.

Сережин дядя поднял голову. Увидев мальчишек, он прикрикнул:

— Киш отсюда! И Сережка, племяш, туда же… Ваше дело учиться. Ясно? Порядками в училищах мы займемся позже. — И, обращаясь к кому-то в стороне, добавил: — Надо Никандру Ильичу поручить, пусть-ка займется этим делом.

Разочарованные, шли мальчики из ревкома. Сразу пропало приподнятое радостное настроение. До каких пор их будут считать детьми! Раз революция, так революция для всех!

— Скучная революция в Судаке, — сказал Юра своим товарищам, когда они шли из ревкома. — Вот в Екатеринославе была красивая революция! Оркестры, знамена, митинги, «ура» кричали так, что охрипли. Городовых и жандармов разоружили, плевали в них… А здесь что? Флагов нет, манифестаций нет, музыки нет… Даже самого маленького восстания нет…

Юра негодовал. Ведь мог же Семен Паливода быть красногвардейцем в Екатеринославе, а он был гораздо ниже ростом, чем они сейчас, и, уж конечно, он не был, как они, охотником. Он был обыкновенным городским хлопцем, а они хорошие охотники, с оружием умеют обращаться. И ужасно глупо со стороны председателя разговаривать с ними, как с маменькиными сынками. Еще в войну восемьсот двенадцатого года дети участвовали в ней, а Никандр Ильич рассказывал о французской революции, там тоже мальчики участвовали и были героями. А председатель ревкома этого, наверное, и не знает!

Хлопцы слушали Юру, и все были с ним согласны. Они решили, что соберутся у Сережи и выскажут все свои обиды Трофиму Денисовичу совершенно откровенно.

Население Судака увеличивалось с каждым днем. Сюда, где их никто не знал, потянулись беженцы из Севастополя, Симферополя, Ялты, деятели буржуазных партий, переодетые армейские и флотские офицеры, бывшие полицейские, спекулянты. Все вздорожало. В немецкой колонии ночью под видом обыска неизвестные ограбили две семьи.

Ревком организовал самоохрану. Мальчики опять пошли в ревком. Там шло заседание, но они протиснулись в комнату. С удивлением Юра увидел здесь Юсуфа.

Председатель ревкома говорил:

— Товарищи! На помощь со стороны нам надеяться нечего. Боевые отряды черноморцев и сознательных пролетариев Симферополя, Феодосии и других городов Крыма отправились на борьбу с контрреволюцией на Дон и Кубань, под Херсон и Николаев. Мы не должны отрывать их от этого святого пролетарского дела. Мы здесь, в маленьком Судаке, сами должны обеспечить железный революционный порядок и подавлять контру, если она поднимет голову. Своими силами, товарищи, будем устанавливать советский строй жизни, своими силами защищать его от врагов.

И тогда Сережа крикнул:

— Примите нас в самооборону!

Все почему-то засмеялись.

— Забери своего! — приказал председатель.

И Трофим Денисович увел Сережу и всех ребят на улицу.

— Подрастите сначала, — сказал он. — Учитесь, пока можно. Еще навоюетесь. — И, чтобы переменить тему разговора, шутливо спросил Юру: — Ну, что теперь говорит твоя графиня?

— Ругается, — ответил Юра. — Говорит, что матросы расстреливают порядочных людей и под видом обыска грабят.

— Не без этого. Примазывается иногда разная сволочь — уголовники, авантюристы. А случается, что под видом большевиков-красногвардейцев бесчинствуют банды офицерья, курултаевцы. Нарочно, чтобы озлить население против нас. Поймали одну группу таких провокаторов, в матросскую форму, мерзавцы, переоделись, красные повязки нацепили. Расстреляли их, как собак. И анархисты безобразничают: не подчиняются революционной дисциплине, самоуправничают… А вы, хлопцы, марш по домам! Идите, говорю, по домам, вояки! Да смотрите, зря по городу не слоняйтесь… Сказал вам: идите учить уроки, и кончено!

Трофим Денисович, видно, был чем-то взволнован, махнул рукой и ушел. Никогда еще он так резко не разговаривал с мальчиками.

Под вечер к Сагайдакам явился Макс с красной повязкой на рукаве и винчестером на плече. Сопровождавших его через сад двух вооруженных компаньонов он послал на дорогу.

— Я не пьян! — заявил он заплетающимся языком. — Если вы поставите на стол бутылку-другую, мы чокнемся во здравие пролетарской революции и Совета Народных Комиссаров. Не удивляйтесь…

Макс полез в карман брюк и вытащил какую-то бумажку. При этом на пол что-то упало. Юра поднял и положил на стол золотые дамские часики с золотой цепочкой и пачку денег. Макс поспешно сгреб их и сунул обратно в карман.

— Вот! — Он расправил на столе мятую бумажку. — Вот мой мандат. Слово джентльмена!

Когда принесли бутылку вина, он уселся в кресло и, прикладываясь к ее горлышку, заговорил:

— Вы, конечно, не знали, что я старый революционер. Привычка к конспирации. Тюрьма, Петропавловская крепость, Сибирь, подполье, бегство в Америку… Знаком со всеми революционерами. Бабушка Брешко-Брешковская — моя родная бабушка. С Плехановым на «ты». С Лениным пил чай. С Троцким запанибрата. Отныне я директор Судакского музея, который создам в крепости. Вот мандат на право экспроприации у буржуев картин, скульптур и прочих ценностей. Искусство — народу! А сейчас я дежурю по отряду самообороны. Мадам, мерси! Меня зовет долг.

Пошатнувшись, он опрокинул стул.

— Я проведу вас, — вызвался Юра и повел Макса «од руку к воротам. По пути он предложил подежурить за него, если Макс даст ему винчестер.

— Приходи в кофейную на берегу.

Когда все легли спать, Юра вылез через окно и по «бежал на берег. Макс сидел в кофейне в обществе трех девиц и разглагольствовал. Он охотно отдал Юре винчестер и объяснил, как с ним обращаться: ничего трудного, нажал, потянул нижнюю скобу книзу, и затвор открывается. Юра должен был стоять на развилке дороги, останавливать подозрительных и приводить их в кофейню.

Очень скоро рядом с Юрой стояли Степа и Коля. Все трое держали винчестер по очереди и то открывали, то закрывали затвор.

Они дежурили бы всю ночь, если бы не появился Трофим Денисович, проверявший посты. Он отобрал винчестер, на Макса накричал и приказал идти за ним, а мальчиков отослал домой спать.

7

Апрель в 1918 году начался душными, жаркими днями. Миндаль отцветал. В бело-розовых покрывалах стояли черешни и вишни. Самая рабочая пора в Судаке. Все заняты, все работают: торопливо перекапывают виноградники, пока почва еще не стала твердой как камень, забивают колья возле виноградных кустов, окапывают фруктовые деревья. Юлия Платоновна, Ганна и даже Оксана весь день в саду. Юра после уроков тоже берется за лопату, топор. Изредка приходит Юсуф.

Занятия в школе шли своим чередом, но под внешней гладью строгого гимназического распорядка бурлили страсти и в учительской и в классах. В зависимости от поворота событий лица больших и маленьких показывали, как барометр: «буря», «переменно», «ясно». Только это был очень странный барометр; если для одних стрелка стояла на слове «буря», то для других в это же время показывала «ясно»…

Учебники русской истории представляли собой удивительное зрелище. Если в одних портреты царей были любовно обведены рамочками, нарисованными цветными карандашами, то в других цари были сердито замазаны черной акварелью.

Директор снял свой зеленый вицмундир с золотыми пуговицами и длинными фалдами, надел кургузый пиджачок. В учительской он то и дело повторял:

— Господа, господа! Коллеги! Будем осторожны и разумны. Мы вне политики. Переждем смутное время, не раздражая ничем никого…

На переменах старшеклассники толпились вокруг огромной карты Российской империи и шумно спорили. Карта эта уже лоснилась и лохматилась, то и дело в нее тыкали пальцами и карандашами. Крымский полуостров на ней был протерт до дыр. А мальчишки младших классов громоздили во дворе из старых парт баррикады, устраивали в коридорных закоулках засады, носились «кавалерийскими разъездами». Они уже охрипли от криков «трах-тах-тах», «бах-бах», «бу-ум», «ура!».

Директор в своем пиджачке, потеряв былую осанистость, растерянно бродил среди этой разбушевавшейся стихии и робко просил: «Господа, господа, пожалуйте в классы…» Никандр Ильич наблюдал за этими сценами, чуть заметно улыбаясь в седые усы, смешинки так и прыгали в его глазах за толстыми очками. Он успокаивал директора: «Ничего не поделаешь, тоже граждане… Их молодости будут завидовать внуки…» Директор непонимающе глядел на Никандра Ильича и сокрушался.

Юра с друзьями занимал среднюю позицию между мудрецами-политиканами старших классов и вояками младших. Он с Сережей тоже изъездил пальцем всю карту от Петрограда до Крыма. А подобрав с Колей отличную команду, штурмом взял пятый класс и продержал в плену долговязых пятиклассников всю перемену.

Но как только раздавался звонок, все превращались в смирных и аккуратных учеников. В Судаке учились старательно, не то что в Екатеринославе.

Зашел как-то в гимназию во время перемены член ревкома, матрос с мыса Меганом. Многоголосый шум оглушил его. Через мгновение на него с размаху налетел второклассник, за которым гнались трое ребят с воплями «Сдавайся!». Матрос поправил на себе кобуру с маузером, кашлянул и решительно направился в учительскую.

— Почему у вас полундра такая? — строго спросил он директора.

— Как изволили сказать? Большая перемена это-с, перемена…

— Менять перемену такую надо к чертовой матери! Анархия мелкобуржуазная! Не вижу революционного пролетарского порядка!

Через минуту он появился с директором в коридоре. Подойдя к старшеклассникам, он сказал:

— Надо, товарищи, сознательный порядок поддерживать. Теперь нянечек и бонн за вами нет. Ученический комитет надо выбрать, чтобы по-советски было…

Когда он ушел, Франц Гут озлобленно крикнул:

— Тоже «товарищ» навязался!..

А Анастас Мавриди, старшеклассник, сын оптового торговца вином, угрожающе произнес:

— Он еще увидит, что такое настоящий порядок…

Через несколько дней ученический комитет был избран. От четвертого класса в него вошел Сережа.

Юра очень любил часы уроков Никандра Ильича. А если математика оказывалась последним уроком, было совсем хорошо. Тогда Никандр Ильич задерживался с учениками на час и больше, и начинались очень интересные разговоры: о звездах и планетах, о жизни на Марсе, о древних городах Крыма — Херсонесе, Суроже, Пантикапее, о скифах и таврах. И никто не торопился домой.

Вот и сегодня, как только кончился урок, Володя Даулинг спросил:

— Никандр Ильич, почему темный матрос командует в гимназии? Что он понимает? И что это такое «советские порядки»? Красная тряпка над ревкомом? Полундра?..

Коля раздул свои широкие негритянские ноздри и уже напружинился, чтобы вскочить. Сидевший с ним на парте Сережа схватил его за руку и шепнул:

— Тихо…

Никандр Ильич снял очки и, прищурившись, долго смотрел на русые и черные головы мальчиков и девочек, сидящих перед ним.

— Видите ли, молодые люди, самое важное — к какой конечной цели стремится этот матрос и его товарищи. К какому идеалу призывают их вожди? Против чего они восстали? Что воодушевляет их и во имя чего они бесстрашно идут даже на смерть? Подумайте-ка.

Ребята молчали. Тишину нарушил Франц Гут.

— «Идеалы, чтоб забрать чужие одеялы», — криво улыбнувшись, повторил он услышанную дома «остроту».

Кто-то хихикнул.

Никандр Ильич рассердился. Класс никогда таким его не видал.

— Смеяться над словами «идеал», «идея» непозволительно! Лучшие люди русской интеллигенции — мозг и совесть нашего народа — были носителями светлых идей. Народ без мечты, без борьбы и труда за светлое будущее — это скопище отупевших рабов и озверевших собственников… Разрешите, я прочту вам на память строки из романа Льва Толстого «Война и мир»: «…Для того чтобы идти тысячу верст, человеку необходимо думать, что что-то хорошее есть за этими тысячью верстами, нужно представление об обетованной земле для того, чтобы иметь силы двигаться». Впрочем, я несколько отвлекся от прямой темы нашего разговора и стал говорить высокопарно…

Он усмехнулся и, большой, грузный, неловко уселся за свободную парту.

— Итак, за фигурой нашего матроса я вижу движущие силы русского народа к лучшему будущему, к справедливому и разумному общественному устройству. А вот за фигурами курултаевцев или лощеного калединского офицера, извините-с, я ничего не вижу. Конечно, теперь идет жестокая междоусобная борьба, много крови, к великому сожалению… Пороховой дым застилает многим глаза, дурманит иные головы и на той и на другой стороне. Но учитесь глядеть поверх порохового дыма. Надо понять конечные цели того исторического явления, которое мы в обиходе называем «советская власть»…

Дверь открылась, и вошел директор.

— Можно попросить вас выйти ко мне на минутку!

— Пожалуйста! — Никандр Ильич вышел в коридор.

Коля подбежал к двери и чуть-чуть приоткрыл ее.

Послышался раздраженный голос директора:

— А я настаиваю. И скажу почему. Немцы уже на Украине. Они жестоко расправляются с большевиками и их пособниками. Их армия приближается к Крыму. Не будем дразнить гусей! Я прошу вас, голубчик, умерьте ваш пыл! Не надо! Подождем — увидим. Береженого бог бережет. Я не только прошу, я настаиваю как директор.

Никандр Ильич вошел в класс нахмуренный и сказал:

— Пожалуй, пора по домам. Мы и так весьма задержались…

Дома Юра застал гостя: на день приехал наконец комиссар товарищ Семен. Ганна сияла, она обращалась к нему то на «вы», то на «ты», поминутно убегала на кухню и, возвратившись, молча смотрела на него.

Он уже давно выписался из госпиталя и сразу отправился с моряками большого отряда Мокроусова на Дон кончать с белоказаками атамана Каледина. На этот раз черноморцы выставили грозную силу, с артиллерией и бронепоездом. Семен был комиссаром артиллеристов. Калединцев разгромили вчистую, вдребезги. Юра подумал, как обрадуется матрос дядя Ваня. Семен с восторгом говорил о Мокроусове, боевом командире революционных моряков. Балтийский матрос, он еще при царизме стал большевиком, бежал из плавучей тюрьмы, вел подпольную революционную работу.

Покончив с Калединым, отряд вернулся в Севастополь. И теперь Семен собирается под Херсон и Николаев. Немцы движутся с Украины…

— Как из орлиного гнезда, разлетаются из Севастополя в разные стороны революционные черноморцы, чтобы выклевать глаза гадам контрреволюции! — Семен говорил очень красиво. Юре нравилось.

Прибежал Сережа. Трофим Денисович, оказывается, уехал. И с кем бы вы думали?! С Юсуфом. По приказу Симферопольского ревкома они с другими товарищами отправились национализировать для народа царские, великокняжеские и помещичьи имения. Восемьдесят имений! Безземельные крестьяне и батраки получат участки. Пусть земля будет у тех, кто на ней работает. «Как папа в Эрастовке говорил», — отметил про себя Юра.

А матрос Гриша в Феодосии. Он теперь комиссар многих грузовых пароходов и буксиров. Хозяева их, богатые татары, убежали в Турцию, а суда хотели потопить, чтоб не достались рабочим. Ну, не удалось им это сделать.

Сережа скоро ушел. Проводив его, Юра шел через сад и заметил в темноте на скамеечке две фигуры: Ганна и Семен. Он почему-то рассердился и хотел быстро и незаметно проскочить, но остановился, услышав, что Семен вполголоса поет. Юра песни любил.

Семен пел:

Вот гудок прогудел на заводе, Я, тебя дожидаясь, стою; Вижу, ты показалась в народе, Я приметил головку твою.

«Нет, это какая-то неинтересная песня», — решил Юра.

Я за общее дело страдаю, За рабочее дело стою. Жалко мне, я тебя покидаю, Дорогую подругу мою… —

Продолжал напевать Семен.

Ночи мрак нам приносит страданья, Верь, что близок желанный рассвет, Я вернусь к тебе вновь, дорогая. Не тоскуй, помни данный обет…

Юра тихо прошмыгнул на балкон. В ночи раздался выстрел… Еще один…

8

Городок притих, замер, будто прижался к молчаливым горам и прислушивался, в ожидании новых грозных событий. Немцы приближаются к Перекопу… Одни с тревогой, другие с радостью говорили об этом. В ревкоме почти никого не осталось: солдаты, матросы, рыбаки ушли на фронт. Все боевые силы революции оставили города и поселки, чтобы идти на север, навстречу кайзеровским полчищам. В городах и городках Крыма население толком ничего не знало, питаясь слухами. Немцы-колонисты открыто ликовали. Ожили притихшие было сейдаметовские эскадроны, офицерские банды «штаба крымских войск».

В Судаке было затишье. С фронта приходили самые разноречивые слухи. По-прежнему висели красные флаги. В ночные патрули самообороны ходили по наряду от каждого дома. От Сагайдаков ходил Юсуф, а за компанию и Юра. Назначенные в патруль получали винчестеры. И Юра никак не мог понять, почему Юсуфу не доставляет ни малейшего удовольствия ходить с винчестером за спиной.

— Повоевал бы ты столько, сколько я, и тебе бы осточертело оружие!

На следующий день конная банда курултаевцев неожиданно спустилась с гор в Судак и напала на ревком. Страшной была их злоба, когда они расстреливали безоружных членов ревкома.

В тот день Юра сидел вместе с Лизой на скамейке в аллее, отгороженной от дороги высокой чугунной решеткой и густыми кустами сирени. Они решали трудную задачу. Со стороны слободки раздались одиночные выстрелы, им ответила короткая пулеметная очередь. Юра прислушался. К выстрелам он привык в последние месяцы, но пулемет… Вдруг кусты раздвинулись, и между ними просунулась голова мужчины. Опасливо посмотрев вправо и влево, человек перебежал дорожку и, тяжело дыша, присел на их скамейку. В левой руке он держал винтовку.

— Эскадронцев не видел? — тяжело дыша, спросил он.

Юра узнал это широкое, добродушное лицо с усиками. Этот матрос в ревкоме на вопрос Юры, будут ли давать оружие записавшимся в охрану, сказал председателю: «Посмотри, с кем разговариваешь». Уже потом Юра узнал, что это дядя Степана, матрос с маяка на мысе Меганом, член Судакского ревкома. Это он вместе с Трофимом Денисовичем отнял винчестер у Юры, когда тот взялся дежурить вместо Макса, пьянствующего в кофейне. Поэтому Юра не чувствовал к нему особой симпатии.

— Не видел, — ответил Юра.

— А что случилось? — спросила Лиза.

Матрос испытующе посмотрел на них и, видимо, узнал Юру.

— Хана, братик! — Он положил тяжелую руку на Юрино плечо. — Банда курултаевцев ворвалась в Судак, разгромила ревком. Наших убивают. В моей винтовке остался последний патрон. У тебя нет?

— Нет!

— Где бы мне сховаться на час-другой так, чтобы не нашли? А потом за подмогой побегу.

— У нас! — предложил Юра и показал на видневшуюся за деревьями крышу их дачи.

— Не, близко от дороги. Шукать там будут. Где бы понадежнее?

Юра с мольбой посмотрел на Лизу и сказал:

— Джемма!..

— Можно у нас!.. Только чтобы мама, Вася и Осман не увидели.

— Скорее, милая! На графской даче надежно. Тут каждая минута дорога. Капсель голый — не спустишься, а до Георгия лучше ночью добраться. Виноградниками пройду, а там по ущелью.

— Спрячем в «сховище»! — предложил Юра.

На крыльце никого не было, и они побежали с матросом через виноградники. Матросу с большим трудом удалось уместиться в «сховище» — пришлось подтянуть колени к подбородку и сидеть скрючившись.

Лиза, оставшаяся на страже в винограднике, тихо позвала:

— Юра!

Он поспешно отскочил от «сховища» и неторопливо подошел к ней.

— Опять секретничаете? — раздался с террасы голос Васи. — Я маме скажу!

Послышался конский топот. И два кавалериста въехали через калитку на дорожку, ведущую к дому.

— Эй, мальчик! — крикнул один, с винтовкой на луке седла. — Тут большевик не пробегал?

— Не знаю…

— Идите в виноградник, — донесся откуда-то голос Османа. — Он в ту сторону бежал. Я видел.

Лиза с ужасом посмотрела на Юру. Тот мотнул головой — «не смотри так».

Они вышли на тропинку.

— Лиза, ты никуда не уходила? — крикнул Осман. — Ты должна была видеть. Скажи!

— Лиза и Юра в винограднике секретничали, — объявил Вася.

Оба курултаевца спешились и с винтовками наперевес вбежали в виноградник. Осторожно раздвигая кусты стволами винтовок, они пошли вдоль рядов винограда.

— Кого вы ищете? — спросил Юра.

— Большевика-матроса, ревкомовца.

— Такой большой, в бушлате? — спросил Юра.

— А говорил, не знаю!

— Вы спрашивали — большевик, а это матрос.

— Ты видел его? — закричал Осман. — Где?

— Видел, — сказал Юра. — Он выскочил из кустов сирени и побежал по винограднику, а потом свернул на Капсель.

— Через ущелье?

— Наверно…

Курултаевцы вскочили на лошадей и помчались в конец виноградника.

— А я поеду в Судак. Теперь там конец большевикам! — объявил Осман и ушел на черный двор.

Юра и Лиза незаметно переглянулись. Он кивнул головой, приглашая ее идти за собой, и медленно пошел к веранде.

— Вы правда видели? — спросил Вася. — Вы об этом шептались?

— Иди к черту, ябеда!

— Мама, мама! Юра и Лиза видели матроса-большевика, которого ловят курултаевцы, и умолчали, сказали только тогда, когда он убежал далеко.

— Это правда? — спросила графиня, выходя на террасу.

— Бежал кто-то, а откуда я знаю кто? На лбу у него не написано, — ответил Юра.

— Лиза, сейчас же поклянись на крестике, что ты от меня ничего не скрываешь.

Лиза исподлобья испуганно взглянула на Юру.

— Поклянись, Джемма! — громко сказал он.

— Почему Джемма? — удивилась Варвара Дмитриевна.

Лиза вынула крестик, висевший на шее, поцеловала и сказала:

— Клянусь, я не грешу!

— Дети, в дом! Сегодня кругом стреляют. И ты, Юра, отправляйся сейчас же домой.

Юра пошел по дорожке, а когда терраса опустела, вернулся и прошел к черному двору, чтобы убедиться, что там никого нет. Голосов на черном дворе не было слышно. Он выглянул через забор. Никого. Может быть, предупредить матроса? Юра присел на корточки, задумался: куда бы перепрятать его? Но тут, пригибаясь, с винтовкой в руке показался матрос. Пробегая, он хлопнул рукой Юру по плечу. Юра догнал его и шепнул:

— Направо, вдоль садовой ограды до пруда…

Матрос юркнул в виноградные кусты, спускавшиеся к пруду по длинному пологому склону холма. Вдоль холма тянулась узкая извилистая промоина, подходившая к самому водосливу плотины.

С чердака графского дома грохнул выстрел. Послышался конский топот, и двое курултаевцев, уже других, галопом ворвались на черный двор.

— Он там, в саду! — крикнул Осман, высунувшись из чердачного окна и показывая дулом винтовки в сторону пруда.

Курултаевцы поскакали в сад. За ними с винтовкой в руке побежал Осман. Перед виноградником всадники боязливо придержали коней и закричали:

— Сдавайся! Живой будешь! Не сдашься, застрелим, как собаку!

— Мы из Севастополя — не сдаемся! Получайте, гады! — раздалось в ответ.

Хлопнул выстрел, провизжала пуля. Осман вскрикнул и выронил винтовку.

— В винтовку попало, чуть не убил! — завизжал он. — Стреляйте, ловите!

«Последний патрон матроса!» — пронеслось в голове Юры.

— Чего стоите? Скачите на Миндальную горку, наперехват! — истошно вопил Осман, присев за груду старых лоз. — Уйдет!

На его крик в сад ворвались первые два эскадронца. Теперь все четверо, боязливо пригнувшись к гривам коней, поскакали к плотине. За холмиком они мгновенно спешились и залегли за деревьями и кустами.

«Крикнуть ему надо, крикнуть! — мучился Юра. — Но как? Только бы на плотину не полез, только не на плотину…» Глаза его заволокли слезы, сердце бешено колотилось.

С холмика раздался выстрел и затем крик:

— Есть, попал!

Эскадронцы поднялись и побежали вперед.

Пуля настигла матроса, перебила ему ногу, и он бессильно повис на гребне плотины, стараясь перевалить свое большое тело на ту сторону.

«Ну зачем, зачем он полез на гребень? Ему надо бы через щель в плотине, низом. И сразу незаметно он бы пробрался на ту сторону, в кусты, вдоль речки», — лихорадочно думал Юра, сжимая кулаки. Ох, как он ненавидел Османа, этого подлого, трусливого шакала.

К плотине подбежали курултаевцы. Двое ухватили матроса за ноги и потащили обратно. На Миндальной горке их встретил осмелевший Осман. Они остановились, смешались. Что они там делали, Юра не видел, но делали они что-то страшное, потому что раздались нечеловеческие крики. Юра опустился на землю и зажал уши ладонями. Но все равно слышно. А потом все замолкло. Поднявшись на цыпочки, Юра заглянул через каменный забор. Осман с двумя винтовками за спиной вел лошадей в поводу, за ним шли курултаевцы. Осман вынес им из дома четверть коньяку и стаканы. Курултаевцы жадно пили, сплевывая и ругаясь.

Когда двор опустел, Юра на четвереньках пробрался в виноградник. Его колотила дрожь. Он очень боялся мертвого, но все же разыскал его. Матрос лежал под деревом, на опавших вишневых лепестках, устилавших землю, раскинув руки. Лицо залито кровью, руки посечены саблями, глаза выколоты, страшно! Юра заплакал. В слезах он вернулся домой и рассказал Ганне — мамы дома не было, — как они с Лизой пытались спрятать матроса из ревкома, как подлый Осман выследил его и потом вместе с курултаевцами раненого замучил.

— Надо ж заховать его по-людски! — тоже обливаясь слезами, проговорила Ганна. В минуты душевного волнения она переходила на свой степной русско-украинский говорок. — Ой, лышеньки, что воны зробыли с матросиком, с голубчиком! Злодии, подлюги, мазепы, лиха на них нэмае! Как стемнеет, пийдем, Юрко, с тобой, в могилку заховаем матросика.

— Я боюсь курултаевцев, Османа…

— И я злякаюсь, а надо, Юрчик, надо!..

Пришла Юлия Платоновна, бледная, встревоженная.

— Ужас что творится! В Судак ворвалась банда эскадронцев. Ищут и расстреливают большевиков, разгромили ревком. Два часа я не могла выбраться с почты. Уже третью телеграмму посылаю! От папы так давно ни строчки… Что с ним? Ведь в последнем письме было, что он заболел. А еще по дороге мне сказали, что возле Бернистов и нашей дачи тоже стрельба, эскадронцы… Что случилось? Где Оксана?

Ей всё рассказали. И она, все время ужасаясь: «Юра, ведь тебя могли убить во время перестрелки!..» — тоже согласилась с тем, что ревкомовца надо похоронить.

Земля даже на винограднике была твердой, и могилу сделали неглубокой. И холмика делать не стали, «чтоб злодеи не надсмеялись», сказала Ганна.

На следующий день в городе снова началась пальба. Слышались взрывы гранат. По улицам и дорогам в горы мчались испуганные пригнувшиеся всадники на ошалелых, взмыленных конях.

Откуда-то прибежала Ганна и затараторила:

— Ой, что делается! Проклятые эскадронцы тикают с Судака, як ошпаренные собаки. Матросики из Феодосии пришли, выкуривают их, як клопов. Слава богу!

Действительно, Феодосийский ревком прислал на выручку судачанам маленький отряд моряков. Матросы лихим ударом разгромили сейдаметовскую банду, ее остатки в панике бежали. Но черноморцы не могли надолго задерживаться в Судаке. Через день они ушли, чтобы присоединиться к революционным полкам, сражающимся на подступах к Красной Тавриде, на Перекопе.

На беззащитный городок нагрянула разгульная банда анархистов. Через сад Сагайдаков прошло трое нелепо одетых людей. Юра запомнил, что один был в генеральских брюках с красными лампасами и в полосатой тельняшке, у второго голова была повязана шелковой шалью, а третий — в кожаных штанах, кожаной куртке и кожаном шлеме. У всех на боку болтались маузеры в деревянных кобурах, пояса увешаны гранатами, а на груди красовались черные банты. От них сильно пахло одеколоном, духами.

Громко ругаясь, они ворвались в дом, взяли из подзеркальной тумбочки мамино гранатовое ожерелье, золотой браслет. Тот, кто был в генеральских штанах, вылил на себя целый флакончик духов. Потом они заставили открыть тарапан.

— Где тут курултаевцы, офицеры или большевистские комиссары? — спросил человек в кожаном.

— Курултаевцы есть, — сразу сказал Юра, указывая на дом Османа.

Анархисты бросились к дому Османа, выстрелили несколько раз вверх из маузеров, но Османа и след простыл.

Через день анархисты исчезли из Судака так же внезапно, как и появились.