Глава III. ТИМИШ.

1

Декабрь начался сильными морозами и затяжными вьюгами. Так продолжалось с небольшими перерывами почти три недели.

Детей не выпускали из дому, а если и разрешали иногда «подышать воздухом», то позволяли только постоять на крыльце или немного погулять. При этом укутывали так, что ни повернуться, ни побегать: ватная тумба, да и только.

В комнатах тоже не побегаешь. Только и оставалось радости, что книжки читать да морозные узоры на оконных стеклах разглядывать. Большой деревянный конь, хотя и был обтянут настоящей жеребячьей шкурой, Юру давно не интересовал — ведь он уже ездил верхом на живых лошадях. Хотелось чего-то настоящего. И чтобы не сидеть, а делать.

Улучив часок, когда ни отца, ни матери не было дома, Юра оделся и, объявив Арише, что с разрешения мамы он идет к Ире, проскочил через кухню.

В мастерской он появился в облаке морозного пара.

— Двери, милок, поплотнее закрывать надо. Мороз как злой пес. Он те пальцы откусит… И как только тебя пустили гулять по такому морозищу? — Столяр Кузьма Фомич, которого все звали просто Фомичом, краснолицый и сизоносый, что указывало на его пристрастие к спиртному, с интересом воззрился на гостя, вышелушивая пальцами из курчавой бородки запутавшиеся в ней стружки.

— Клетку сделать хочу! — заявил Юра.

— Это чей же приказ и для какой надобности? Не обезьян ли ловить думаешь в своем Бандерлоге?

— Попугая! Научу его говорить. Про одного какаду написано, что он знал много слов. И когда ночью все спали, а в доме начался пожар, он первый поднял тревогу и спас всех криками: «Пожар, пожар!».

— Попугай — птица заморская, у нас не водится. Завел бы ты лучше молодого скворца или, скажем, вороненка. Очень даже подвержены обучению языкам. Сам видел и слышал ученого скворца. Большие деньги за него купец отвалил, а после перед гостями бахвалился.

— Расскажите, — попросил Юра.

И пока Фомич обстоятельно рассказывал про скворца, Юра с завистью осматривал знакомую ему столярную мастерскую. Здесь все ему нравилось: и смолистый аромат стружек, и штабель досок, выпиленных из неведомых деревьев в загадочном лукоморье. Столяр работал у большого верстака, приставленного к длинной стене, а у короткой стены помещался малый верстак. Над ним, на доске, — задания ученикам: всевозможные угольники, рамки. В углу на раскаленной плите стояла закопченная кастрюля, а в ней, в кипящей воде, железная банка со столярным клеем.

В другом конце длинного помещения располагалась слесарная мастерская. Там на низком узком тяжелом столе виднелись массивные тиски, а на другом — маленькие. Между ними стояли три небольших станка. На деревянных щитах над столами в кожаных браслетах размещались кусачки, плоскогубцы, пробойники, ножовки, напильники, ножницы для жести и много других интересных инструментов.

Этим богатством управлял слесарь-машинист, он же электрик и водопроводчик Антон Семенович Непомнящий, мастер — золотые руки, как о нем говорил Юрин отец. Тот самый перепелятник дядько Антон, с которым дружила тетя Оля. Был Антон Семенович высок, жилист, костист, силен и немногословен. Держался с достоинством. Попробовал было Леонид Иванович Кувшинский, по совместительству управляющий хозяйством, позвать его: «Эй, Анто-он», он даже не обернулся. А на замечание: «Я тебя, глухая балда, зову! Начальник говорит — должен слушать!» — ответил:

— Зовут меня Антон Семенович, а оскорблять не имеете права.

Леонид Иванович даже свистнул от удивления, хотя никогда не свистел.

Как-то летом Юре пришлось невольно услышать такой разговор:

— Непонятный ты для меня человек, Антон! — обратился к слесарю столяр. — Я бы, мил человек, на твоем месте деньги лопатой загребал. И не прозябал бы здесь, а подался бы в город Екатеринослав на агромаднейший заводище и стал бы там мастером. И ходил бы в пиджаке, при часах с золотой цепью через жилет. А на голову — котелок! Почет и уважение! При твоем мастерстве деньги сами бы лезли в твой карман, пей, гуляй!

— Тю на тебя! — ответил Антон Семенович. — И не пьяный ты вроде, а сказился, чи шо? Та меня, простого мастерового человека, наскрозь видно. Куда мне, с моим свинячим рылом, та в калашный ряд…

— Все шуточками да прибауточками отделываешься. Думаешь, Кузьма — дурак, Кузьма не понимает. А ты мне зубы не заговаривай, «тихоня». Имею соображение, что к чему. Не может простой мастеровой так машины понимать, части к ним выделывать. А динамо-машина? А замок в несгораемом шкафу? А кто налаживает лабораторные аппараты и свое при этом выдумывает?

— А чого ж ты, Кузьма, мастеровой человек, не только плотник-столяр, а и краснодеревщик? Да ще з лозы плетешь не только корзины, а выробляешь плетеную мебель всяких фасонов. Чого ж ты не в городе?

— Эх, если бы не напивался в доску! — Кузьма вздохнул. — Если б не запой…

— Лабораторное оборудование ставить и машинному делу я научился на большой мельнице. Там тоже были и локомобиль, и динамо-машина.

— Эх, не доверяешь ты мне, Антон. Думаешь, Кузьма — пьяница, Кузьма — болтун, Кузьму нельзя подпустить близко к душе. А с Ильком и другими шепчешься. Я все вижу!

— Коли бачишь, так пойди и доноси господину уряднику. Он отблагодарит.

— Урядник уже выпытывал у меня. Только я так ему сказал: «У него, говорю, жена с сыном в пожаре сгорели, а его самого бревном пришибло. Тронутый он».

— Тронутый, говоришь? — Дядько Антон невесела засмеялся. — Это правда. Тронули меня. И не меня одного. Ну, шо було — бачили, а шо буде — побачимо… Нема часу байки балакать.

2

Юра, Алеша и другие ребята обожали дядька Антона.

Когда впервые Юра принес новому механику записку от матери с просьбой сделать змея — она заплатит, механик внимательно посмотрел на Юру и сказал:

— Та не может того бути, чтоб ты, такой козак, та був таким бесталанным. Ты сам можешь зробить большого змия, тебе треба только совет та помощь.

— Конечно, нужна помощь! — подтвердил Юра.

— Я так и знал. Сейчас мы выстрогаем тоненькие дубовые планочки, соединим, а на каркас укрепим не простую бумагу, а дюже крепкую — я возьму ее у садовника. Бечеву намотаем на барабан, шоб легче было подматывать.

Змей, почти двухметровой величины, получился замечательный. Он взлетел высоко-высоко и размахивал хвостом. Однажды в сильный ветер змей так потащил Юру, что чуть не поднял над землей. «А если унесет?» — пронеслось у Юры в голове. Но бросать было жаль. Около деревни его догнали деревенские ребята во главе с Тимишом. Общими силами они спустили змея на землю, а затем Тимиш с товарищами попросили дать им его запустить. Огромный змей очень им понравился, и они никак не могли с ним расстаться. Юра обиделся и побежал жаловаться отцу. По дороге он встретил механика и рассказал о беде.

— Доносить — так то же самое паскудное дело! — осуждающе сказал механик.

— А если не отдают?

— Чого ж ты сам, первый, не подарил им змия?

— Он же мой!

— Ну твой, ну и шо? Ты же не жадина и не скареда. Ты добрый и справедливый. Та разве ж могут сельские хлопцы сделать такого змия, какого ты сробил?

— Не могут!

— И я говорю — не могут. У них и материалов таких для того нет, и бечевки такой не найдут. А хлопцам хочется поиграть…

— Я им подарю, а себе сделаю другой.

— Вот это ты верно решил! Сам решил!

Юра вернулся, но еще не успел ничего сказать, как ребята повесили ему на грудь катушку с бечевой от змея.

Тогда он сунул бечеву в руки Тимиша и сказал:

— Бери насовсем. Не жалко.

Ребята обрадовались, и затем они вместе запускали змея. И это было гораздо интереснее, чем запускать одному.

Потом механик сделал Юре лук и стрелы с тупыми железными наконечниками. Эти стрелы уносились далеко и свистели в воздухе, когда он стрелял из лука в огромного «кота-людоеда», пожиравшего маленьких воробьев. Стрела хоть и не убила кота, но так ударила, что он умчался с истошными воплями.

Однажды Юра нечаянно разбил стрелой стекло в окне учебного корпуса. Леонид Иванович стал допрашивать его, откуда взялись такие стрелы, кто их сделал. Юра упрямо отвечал: «Сам».

Когда же вечером они с Алешей пришли в мастерскую, дядько Антон, запускавший в это время локомобиль, сказал им:

— Вы, хлопцы, частенько тут шныряете и бачите и слышите больше, чем положено. За вами не уследишь. Но ты, Юр, и ты, Олекса, вы молодчаги! Вам я верю, вы умеете держать язык за зубами.

Юра покраснел от радости и гордости и решил и впредь быть таким же молодчагой.

Локомобиль вздохнул и запыхтел все чаще и чаще. Двинулся маховик, а с ним — приводной ремень к динамо-машине.

— Пока вы еще такие, — кивком дядько Антон показал на контрольную электрическую лампочку, в которой лишь чуть заметно побагровела спираль. Но вот динамо-машина заработала в полную силу. И дядько Антон опять посмотрел на ту же лампочку, сиявшую теперь ярким светом. — А когда подрастете и уразумеете, что к чему на белом свете, то такие будете. А что треба, хлопчики, для того чтобы светить людям ярко?

— Что? — как эхо, переспросили мальчики.

— Цель жизни великая, мужество, знания. Учиться треба, хорошо учиться!

Слова о пользе учения Юра часто слышал от всех. А вот у Антона Семеновича они звучали как-то по-другому, по-настоящему.

3

Сейчас дядька Антона в мастерской не было.

Кузьма Фомич строгал что-то на верстаке и поучал:

— И не доски тебе нужны, и не бруски, а торцы. Вот я для тебя закреплю торец на том верстаке, а ты пройдись по нему рубанком, сделаешь планку. Эту планку разрежем на части.

Юра взялся за рубанок. Стружки так и летели, но только рубанок часто забивался, и приходилось ежеминутно гвоздиком выковыривать из него стружку.

— Полегче нажимай, поровнее! Вишь, как сузил к концу! — говорил, глядя на его работу, Фомич.

Они уже сделали все планки и подготовили стойки, к которым их крепить, когда вошел дядько Антон:

— Юр, там же ж тебя шукают! И меня пытали. Треба было б отпроситься!

Юра молча собрал планки, бруски, положил гвозди в карман и помчался домой. Он потихоньку проник в детскую. Девочки держали планки, он забивал. Гвоздики гнулись, но он выправлял их молотком, подставляя секач. Всем было интересно, какая выйдет клетка.

На стук вошла заспанная тетя Галя в ярком капоте. Ее муж был земским начальником в Полтаве. Отец Юры никогда не приглашал его в гости и никогда не ездил к нему. Еще перед Юриным походом на Наполеона тетя Галя поссорилась с мужем и до сих пор жила у Сагайдаков.

Увидев секач в руках у Юры, тетя Галя страшно рассердилась. Она отобрала секач и молоток и запретила «грязнить и портить пол в детской», а главное — рисковать пальцами девочек ради «идиотской забавы».

Юра вспылил, закричал:

— Не тронь! — выхватил секач и начал воинственно им размахивать.

— Это ужас, а не мальчишка! — воскликнула тетя Галя и велела своей дочке Нине сейчас же уйти из комнаты.

— Вы не моя мама и не смеете мне приказывать! — кричал Юра.

— Ах, так! — Тетя Галя позвала на помощь Аришу.

Противник наступал со всех сторон. Силы были.

Неравны. Юра попал в плен — в сильные руки тетки, и она удерживала «буяна» до тех пор, пока весь «сор» не был вынесен. Когда же Юра вырвался и ринулся на кухню спасать планки, они уже пылали в печи. Он прибежал в детскую, бросился на кровать и в отчаянии решил, что лучше, чем терпеть такое, он назло всем умрет голодной смертью. Пусть потом тетю Галю и других мучителей грызет совесть. Они еще поплачут и будут просить прощения на его могилке.

Очень хотелось есть… Пришла Нина, позвала обедать и убежала. Юра решил было отложить смерть от голода на после обеда, но тут появилась злющая тетя Галя.

— Брось капризничать, не валяй дурака! Хоть мама еще не вернулась — она сказала, что задержится, — немедленно садись за стол, мы начинаем обедать, пирожки стынут!

Видя, что Юра не встает, тетя Галя схватила его за руку. Но Юра будто взбесился: вдруг он укусил ее палец, за что получил затрещину. Тогда он начал драться. Тетя Галя отступила, крикнув, что это бандит, а не мальчик, и что отец выпорет его розгами. Вот почему, когда вернулась Юлия Платоновна, он опять заупрямился. Ему принесли обед в детскую. Аромат супа и пирожков мучил его, но он терпел, несмотря на уговоры.

Как Юра жалел, что тетя Оля уехала в Париж!

Вечером появился отец. Он заговорил с сыном без всякого раздражения, в обычном тоне, как равный с равным. Юра все ему объяснил: и про планки, и про молоток. Отец выслушал и ушел. Из-за закрытой двери Юра прислушивался к раздраженному голосу отца и оправданиям тети Гали. Но вот папа вернулся. Он обещал попросить столяра Кузьму Фомича позаниматься с Юрой.

— Всегда, — сказал он, — надо иметь в запасе вторую специальность, на всякий случай. Но безобразничать нельзя. Мужчина должен уметь сдерживать себя. Кусаться вздумал! Ты уже не маленький!

Юра смутился, покраснел. Помолчав, он спросил:

— Вторая специальность? Это как дядько Антон?

— Что ты имеешь в виду? — Отец насторожился.

— Ты сам сказал, что он мастер — золотые руки.

— Вот бы и тебе так все уметь делать. Только не надо разбрасываться. А совсем хорошо, если отец может передать свою профессию, свой опыт с детства. Я агроном. И тебе, может, надо выучиться на агронома.

— По полям верхом ездить? Опытные делянки смотреть?

— А разве неинтересно делать открытия? Выращивать новые полезные сорта растений? Выводить новые породы скота?

— Я буду наездником! — высказал Юра свою заветную мечту. — Скакать на самых быстрых лошадях, брать призы.

— Очень хорошо! Но, чтобы стать наездником, надо отлично изучить строение и породы лошадей, чем их кормить, чтобы лучше работали, резвее бегали, как за ними ухаживать, как подковать, надо уметь выезжать лошадей… А столярному делу ты уже не хочешь учиться?

— Очень хочу!

— Начнешь весной, когда потеплеет.

— Очень скучно дома! — пожаловался со вздохом Юра.

На другой день отец подвесил к потолку в коридоре гимнастическую трапецию, а несколько подальше — веревочную лестницу с круглыми деревянными ступеньками. И Юра с Ирой и Алешей так весело стали карабкаться «по лианам на деревья» и «прыгать с ветки на ветку», что им было даже некогда слезть поесть. А толстая Нинка не умела лазить, боялась.

4

За несколько дней до рождественских праздников мороз отпустил, ветер стих, небо затянуло облачной пеленой.

Детям было разрешено покататься на коньках на льду протекавшей внизу под фруктовым садом Саксаганке. Здесь на широком мелководье перед мостом специально сметали снег со льда, и получился отличный каток.

Перед походом на каток в доме Сагайдаков собралось много детей. Здесь были и приехавшие на каникулы из Екатеринослава дети священника: семинарист Саша и епархиалка Тая, и еще дочка одного из преподавателей — гимназистка Таня и, конечно, Ира — черная пантера, Алеша — Каа и Боря — Табаки.

Всем не терпелось идти, но Нина, никак не могла найти свои «снегурочки», она всегда что-нибудь теряла.

В это время у парадного крыльца зазвенели бубенчики, донеслось кучерское «Тпр-р-р!» и послышались веселые голоса. Все бросились к окнам.

Из широких ковровых саней, запряженных тройкой вороных, над которыми клубился пар, из-под медвежьей полости высаживалась Лидия Николаевна Бродская, жена соседнего богатого помещика, и четверо ее детей. Юра сразу узнал коренастого четырнадцатилетнего гимназиста Гогу в голубовато-серой шинели и синей с белым кантом фуражке.

Затем вылезли три его сестры: старшая Тата, учившаяся в Мариинской гимназии, и младшие — двойняшки Кадя и Катя.

Тата была в меховой шубке, а руки ее были засунуты в огромную пушистую муфту. Юра смотрел на Тату и не мог решить: спрятаться ли ему или сделать вид, будто он ее не замечает. Тата, с ее голубыми глазами, яркими губами и большой черной косой, была очень похожа на картинку с надписью «Красавица» в мамином журнале мод. В прошлом году, когда Юра научился читать и увидел эту картинку, он и понял, что Тата «красавица» и потихоньку сказал ей об этом шепотом на ухо. Тата неизвестно почему засмеялась, притянула его за руку к себе, обняла и так же шепотом' спросила: готов ли он полюбить ее на всю жизнь? Юра в знак согласия кивнул. Тогда Тата опять спросила: если бы ей угрожала опасность, готов ли он, Юра, защищать ее, не жалея своей жизни? И будет ли он хранить их любовь в тайне? Юра опять кивнул. Тогда она шепнула ему, что отныне они жених и невеста, и поцеловала. Конечно, он яростно вытер губы рукой, потому что терпеть не мог «лизаться», но все же торжественно повторил: «Жених и невеста!».

А за чаем при всех сама же Тата громко рассказала о том, что Юра в нее безумно влюблен, сделал ей предложение стать его женой, она дала согласие и теперь будет ждать, пока он вырастет, чтобы отпраздновать свадьбу.

Юра от стыда выбежал из-за стола и спрятался за шубами в передней. И он слышал, как туда пришли Тата и дядя Яша. Дядя Яша говорил, что нехорошо так зло шутить с Юрой — он очень впечатлительный мальчик — и что всякой игре есть предел. Тата визгливо хохотала и говорила, что нельзя же на нее сердиться из-за какого-то молокососа.

С тех пор Юра стал ненавидеть Тату. Она же при всех упрямо называла его своим женихом и даже ловила, чтобы поцеловать. Но он, конечно, не давался.

5

Юра и его друзья-мальчишки презирали девчонок — слабосильных плакс, пискливых трусих, обезьян из Бандерлога — и постоянно воевали с ними. Одна Ира была совсем другой. Попробуй задень ее, так даст сдачи, что другой раз не сунешься. Она вместе с Юрой и Алешей совершала набеги за стручками зеленого гороха и потемневшими головками мака. Ира часами могла ездить верхом, сидя позади Юры на костлявой спине огромного Султана, возившего бочку с водой. Они совершали на Султане далекие путешествия, когда он, понукаемый водовозом, монотонно вышагивал от колодца к домам и опять к колодцу. А когда осенью провели водопровод, Ира вместе с мальчиками влезла на самую верхушку водонапорной башни. Внизу тогда собралась целая толпа, за ними уже хотели послать пожарного, но они сами спустились по скобам.

Юра стоял в нерешительности перед окном, а Тата уже была около него и, широко раскрыв руки, звала:

— Иди же поздоровайся со своей невестой!

— Отстань!

— А кто клялся мне в вечной любви до гроба?

Юра отвернулся и зло крикнул:

— Ненавижу!

Но Тата, вместо того чтобы обидеться, засмеялась. Юра растерялся.

Скоро все пошли на речной каток. Деревянный забор, окружавший сад, не стали обходить, а прошли над ним по сугробам. Наст был крепкий.

Гога важно вышагивал впереди и покрикивал на отставших. Воображала! У него одного были настоящие коньки — «норвежки», намертво прикрепленные к ботинкам. Ботинки с коньками, перетянутые ремнем, он то нес под мышкой, то брал в руку и раскачивал их всем напоказ.

Ах, как хотелось Юре выступать впереди всех в такой же серо-голубой шинели и размахивать «норвежками»!

Сашка Евтюхов, до этого вызывавший у девчонок наибольший интерес, как самый старший, совсем скис. Он даже не набросился на Алешу, когда тот презрительно бросил ему:

— Не т-толкайся, поп — медный лоб!

Ирка сейчас идет рядом с Гогой. И ее не узнать — она и глаза щурит, как Тая, идущая с другой стороны, и кривляется, как Тая, и так противно ахает и хихикает. Тоже предательница! Будто и не Багира вовсе! Тая, так ведь той уже четырнадцать. Не хватало, чтобы Ирка пошла под ручку с Гогой!

Гога нарочно шел быстро, так что Ире и Тае приходилось почти бежать. «Так им и надо», — подумал Юра.

Другие девочки шли отдельной стайкой. Нина о чем-то говорила с Татой. Вот к ним подошла Нинкина закадычная подруга Таня Равич, мечтательная, вечно краснеющая и очень вежливая девочка, с огромными, как у теленка, глазами. Она что-то шепчет Нине и Тате, осуждающе кивая на Иру и Таю. Тоже «подруги», не могут одернуть Ирку, чтобы не воображала! Интересно все-таки, о чем они говорят?

Поглощенный этой мыслью, Юра обогнал девочек и пошел вслед за Гогой, Ирой и Таей, так что ему был слышен их разговор. Оказалось, что Гога болтал всякую чепуху о монахах и монашенках и задавал разные дурацкие вопросы. Ира и Тая заикались от смущения, а все же шли рядом с ним.

Наконец подошли к оледеневшему спуску и сели на снег, чтобы прикрепить коньки.

Юра почувствовал толчок в бок и оглянулся, Алеша заговорщически показывал на горизонт — там небо совсем-совсем вплотную сомкнулось с землей: снежный покров слился с белоснежным небом, так что нельзя было разобрать, где кончается земля и где начинается небо. Казалось, будто у горизонта колышется плотная белая стена, соединяющая землю с небом. Вот когда надо было дойти до горизонта!

Конечно, они не маленькие и понимают, что облако не твердое, а что-то вроде густого тумана. Но ведь бывает, что туча до того сгущается, что может поднять и унести на далекое расстояние даже плывущую в море лодку. Такая туча называется «смерч». На одной фотографии в журнале было видно сразу пятнадцать смерчей, соединяющих море с небом. А если и сейчас на горизонте стена смерчей соединяет небо с землей? Разве можно упустить такой случай!

Юра прошептал об этом Алеше. Тот обычно долго размышлял, но на этот раз сразу же согласился: да, надо идти. Вот только удастся ли пройти напрямик? Снег очень глубокий, и овраги замело. Вряд ли они успеют вернуться к ужину. Особенно если поднимутся на смерче на небо и их далеко унесет… Было над чем подумать, и они оба замолчали. Тем временем Гога, успевший надеть коньки раньше других, покатил вниз, на реку, подскакивая на неровностях ледяной дорожки, намороженной для спуска на салазках. А Ирка так восторженно ахала, так ахала!..

— Завтра пойдем! — бросил Юра, торопливо привинчивая ключом коньки к ботинкам.

Он тоже покатил по ледяной дорожке, а потом круто свернул налево, где отвесный гранитный берег ступеньками поднимался к мосту, остановился и крикнул:

— Прыгаю!

Это было очень опасно, и прыгали только он да кое-кто из деревенских ребят. У них Юра это и перенял.

Послышались крики:

— Сумасшедший! Слабо! Хвастун! Не смей! Пожалуйста, не надо!..

Все смотрели на Юру. Ему было страшновато, но он все-таки прыгнул на лед и покатился.

— Ура! — закричал Алеша.

Гога, недовольный тем, что перестал быть в центре внимания, поднял руку и скомандовал:

— Ко мне, гусары! Наперегонки! В шеренгу ста-но-вись!

К нему со всех сторон подкатили мальчики. Кроме Сашки, Юры, Алеши и запоздавшего Бориса, выстроились еще семнадцать мальчиков из села. Кто на одном коньке, кто на двух.

Юра знал многих. Заправилой у них был Тим — Тимиш, двенадцатилетний парнишка, гибкий, как вьюн, похожий на цыганенка, сын той самой «ведьмачки». Она опять жила с сыном в своем доме, и соседи не трогали ее, хотя и пригрозили спалить, если будет «портить коров».

Гога, который и на своих товарищей гимназистов смотрел свысока, был крайне возмущен тем, что деревенские ребята ведут себя с ним запанибрата.

— Марш отсюда, хохлацкая рать! — крикнул он.

— Смотри, какой пышный! — отозвался Тимиш.

Деревенские мальчики окружили Тимиша, училищные — Гогу.

— Не ссорьтесь! Бежим скорее! Будет драка!.. — послышались голоса девчонок.

— Не уйдете? — Гога снял форменный ремень и стал размахивать его массивной посеребренной пряжкой.

— Гляди, хлопцы, гимназер испугался, как бы мы их не обогнали! — бросил Тимиш.

И деревенские ребята заулюлюкали.

— Это я испугался? Не дождетесь, мужичье! — вспылил Гога. — Чего бояться? Ваших деревяшек?

Он презрительно посмотрел на деревянные коньки сельских ребят.

Их коньки сверху были действительно деревянные, а снизу к колодке были прикреплены железные полозки. К сапогам или валенкам такие коньки привязывались тонкой бечевкой.

— Хочешь пари? — вызывающе усмехаясь, предложил Гога.

— Какое такое пари? — спросил кто-то из ребят, не понимающих этого слова.

— А вот какое! Могут участвовать все желающие. Бежим двое наперегонки. Проигравший отдаст свои коньки, а вся его компания удаляется с катка.

Из толпы ребят послышались возгласы:

— Нашел дурней! Хитрюга! Не давай згоды!..

Тимиш окинул взглядом Гогины «норвежки», его сильную фигуру, усмехнулся и спросил:

— Для чого тоби мои сковзалки?

— Я сожгу их… здесь же. Чтобы знал сверчок свой шесток!

— А ты отдашь мени свои норвеги с башмаками?

— А ты мне свои сапоги отдашь?

— Так твои ж до башмаков намертво приделаны.

— Давай так: кто выиграл — получит коньки с башмаками. Придется тебе топать домой босиком!

— Не кажи гоп, покы не перескочишь…

— И ты еще надеешься? Чур, не отступать! — Гога поспешно протянул руку.

— Згода! — Тимиш подал свою.

Оба противника силились «пережать» — заставить противника просить пощады. Гога был сильнее. На лице Тимиша появилась болезненная гримаса, но все же он успел переменить положение пальцев и крикнул:

— Разбивай!

Юра скользнул вперед. Его опередил Сашка, а с другой стороны стоял Олекса, светловолосый парень, самый рослый из деревенских. Оба судьи-свидетели уже подняли руки, чтобы «разбить», но Гога воскликнул:

— Стоп! Добавление, вернее, уточнение! Бежим по сигналу. Добежавший до конца катка должен ткнуть ногой в снег — оставить след, прибежать обратно и тоже стать ногой в снег. Если ваш атаман не захочет отдать мне коньки, вы все обязываетесь силой снять их.

Ребята загудели.

— Это если я проиграю, — сказал Тимиш, не переставая улыбаться. — А если гимназер будет «пасти задних» и откажется снимать, тогда вы с него снимете. Так?..

— Бей! — скомандовал Гога, и две руки ударили сверху.

— Сгорят твои деревяшки! — Гога потряс над головой коробкой спичек.

— Нехай буде гречка, абы не суперечка! — бросил Тимиш.

До конца катка было шагов полтораста.

— Вперед! — крикнул Гога после того как, внезапно рванувшись вперед, опередил противника на добрую сажень. Раздались протестующие возгласы.

— Ты неправ, Гога! — сказала Тата.

— Неправ! — повторили за ней Нина и Таня.

— Переиграть! — закричали Юра, Алеша и Борис.

— Подумаешь, испугали! — проворчал Гога.

Снова Гога и Тимиш стали рядом, а сбоку пристроились и все остальные, которым тоже не терпелось показать свои силы.

6

Гога, как и в первый раз, вырвался вперед еще до команды. Однако Тимиш ждал этого и ринулся почти одновременно с ним. Татина команда «Вперед!» прозвучала, когда они оба уже мчались.

Гога шел сильными, широкими махами, а Тимиш — коротенькими рывками, частил. Они одновременно ткнули ногой в снежный вал на другом конце катка и сейчас же помчались обратно.

Зрители подбадривали их криками. Гога напрягал все силы, но все же Тимиш опередил его на два шага.

Когда Гога остановился, Тимиш радостно закричал:

— Ну шо, бачили очи, чие сало ели?

— Ты не скользил. Ты бежал по льду. Это не по правилам! Не считается! — кипятился Гога.

— Хлопцы, дивчата! Разве мы договаривались, как бежать, на длинных махах или на коротких? — обратился к зрителям Тимиш.

— Не договаривались! Не было такого условия! Нет таких правил!.. — закричали мальчишки.

— Ты проиграл, Гога, — заявили Нина, Таня и другие девочки. — Надо по-честному!

Но Гога не сдавался.

— Никто не поверит, чтобы на деревяшках можно было обогнать острые стальные «норвеги».

— А ну, покажи свою остроту, подыми ногу! — крикнул Тимиш, подъезжая, и первый согнул ногу в колене, показывая полозок своего конька. — У кого острее? Мне дядько Антон сделал лезо из сабельной стали, оно острое як бритва, а твое — як тупой топор. Пощупай!

Гога недовольно потрогал конек Тимиша и отъехал.

— Не снимешь башмаки с коньками, всей громадой снимем, как ты сам учил! — настаивал Тимиш.

— Пари надо выполнять! — вмешался Юра, радуясь позору Гоги.

— Черт с ним! Я ему старые пришлю! — зло буркнул Гога.

— Нет! Уговор дороже денег, — не сдавался Тимиш. — Снимай эти!

— Да кто ты такой, чтобы командовать мной? Радуйся, что отдаю старые!

— А ну, хлопцы, снимайте с гимназера башмаки с коньками!

Приятели Тимиша веселей ватагой подъехали к Гоге.

— Назад, мужичье, и вон с катка, пока мы вам не накостыляли! — взорвался Гога.

— Ну ты, благородие, не очень шуми, снегом накормим! — послышалось в ответ.

— Вон с катка! — еще громче кричал Гога.

— Сам вон с нашего катка! Ваш у моста! — кричали ребята.

— Бежим, девочки! — истерически звала Тая с берега. — Они сейчас будут драться!

— Черт с тобой! Вместе со старыми коньками я отдам тебе свои ботинки, в которых пришел сюда. Дойду только в них до дома. Пригодятся тебе по бедности!..

— Милостыни не треба! — крикнул Тимиш. — Ну-ка, панычи, разъясните нам, сельским хлопцам, чи то правильно, чи то благородно не держать слово?

— Дал слово — держи! — сказал Юра.

— Дал слово — д-держи! — как эхо, отозвался Алеша.

— Гога, глупо упрямиться! Тебе что, в самом деле жалко? Не надо было заключать пари! Отдай, не позорься!.. — сыпалось со всех сторон.

— Если честью не снимешь коньки, пустобрех, поможем снять. Ну! — все более зло насмехался Тимиш.

— Да что ты пристал? Что ты хамишь? Пороли вас мало… бунтовщиков! — крикнул Гога.

— Ну, ты полегче на поворотах… погорелый помещик! — послышалось в ответ.

— Это я — погорелый помещик?

— Не меня же в пятом году палили, тебя!

— Вот ты о чем! Да за такие угрозы знаешь что будет тебе?

— А я не угрожаю, не бреши!

— А я вот расскажу отцу. Еще вспомнишь меня! Как твоя фамилия?

Тимиш сжал губы и потупился.

— Ага, испугался! Молчишь!.. Как его фамилия, хлопцы?

Ребята угрюмо молчали.

— Это Тимиш, Тимофей Нечуй… ведьмин сын, — подсказал семинарист Сашка Евтюхов.

— Нечуй?.. Постой! Не твой ли отец был сослан за поджог скирдов в имении деда?

Тимиш молча зло смотрел Гоге в глаза.

— Молчание — знак согласия! — обрадовался Гога. — Яблоко от яблони недалеко падает. Обогнал потому, говоришь, что полозки сделаны из сабли. А сабля откуда? С убитого казака? Вот я скажу отцу. Он прикажет уряднику, и тот заставит тебя и твою мать-ведьму заговорить. А теперь со всей своей шайкой катись вон с катка!

— Мы тебя, пустобреха, не испугались, — отвечал Тимиш. — Сам уматывай, пока коньки не сняли и снегом не накормили. А еще благородным себя считает!

Тимиш двинулся к Гоге. Девочки закричали.

Гога попятился, потом быстро сунул руку в карман шинели, выхватил маленький пистолетик монтекристо, заряжавшийся одним патроном, направил его на Тимиша, взвел курок и крикнул:

— Не подходи!

Тимиш остановился и предостерегающе поднял руку. Раздался слабый хлопок. Все замерли. Тимиш стоял все так же, с поднятой рукой, и всем было видно, как по его ладони стекает кровь и капает на снег…

— Убили, убили! — завизжала Тая и побежала домой.

7

Ребята, кто схватив палку, а кто со сжатыми кулаками, угрожающе двинулись к побелевшему как снег Гоге, но Тимиш поднял руку, и они остановились.

— Возьмите монтекристо у этого болвана! Доигрался! — закричала Тата и, быстро подбежав к брату, выхватила пистолет из его одеревеневших пальцев и спрятала в муфту.

— Извини! Я не хотел… ехал задом, не заметил барьера… тряхнуло… Я нечаянно. Ты извини. Я уплачу!.. — бормотал перепуганный Гога.

Олекса уже осмотрел рану. Пулька попала Тимишу в ладонь повыше большого пальца и застряла под кожей. Если стереть сочившуюся кровь, ее было видно.

Юра сказал, что он сейчас же вынет пулю.

— Я сам, — отозвался Тимиш и, кряхтя от боли, принялся выдавливать пульку ногтями, но это не удавалось.

Девочки ахали, охали. Нина завязала рану чистым носовым платком и вместе с другими повела Тимиша под руки наверх. Тимиш упирался, но все же пошел. Гога совал ему «норвеги» с ботинками, просил прощения, но тот упрямо не хотел брать и посылал его к черту. Олекса все же взял коньки для друга.

На выходе из сада их встретили перепуганные женщины, спрашивали, где убитый. Тая уже успела навести панику. Все были очень удивлены бравым видом «убитого».

Теперь все только и смотрели на Тимиша, только и говорили с ним и о нем.

В доме Сагайдаков все тоже переполошились. В гостиной, где тетя Галя осторожно вынимала пинцетом пульку, смазывала и бинтовала ладонь, стало тесно от любопытных. Юра помогал маме поддерживать руку раненого. Тимиш не плакал, не стонал, только губы его кривились от боли.

Конечно, Юре очень хотелось быть на месте Тимиша, ставшего героем, он мечтал о такой же ране, просил на память пульку, но Тимиш не отдал. Юра с завистью думал и о Гогином таком замечательном маленьком монтекристо.

Взволнованная Лидия Николаевна, мать Гоги, отозвала в сторону Петра Зиновьевича, что-то ему сказала и сейчас же заторопилась. Через несколько минут Бродские уехали. При их проводах никем не было сказано ни слова.

Когда садились обедать, Петр Зиновьевич позвал к столу Тимиша и не столько расспрашивал его, сколько сам рассказывал всякую «бувальщину». Слушать его было очень интересно, потому что он немало поездил: был и в Средней Азии, и в Германии и знал много удивительных историй.

После обеда Петр Зиновьевич велел Тимишу передать матери, чтобы она завтра утром зашла к нему обсудить предложение Лидии Николаевны Бродской — та хотела уплатить за увечье.

— Какое там увечье! Присохне як на собаци! — Тимиш озорно улыбнулся.

— Ничего, пусть платит! Бродский достаточно богат, а его отец к тому же очень виноват перед твоей матерью… — Тут Петр Зиновьевич замолчал, а затем еще раз повторил, чтобы Одарка Васильевна обязательно пришла завтра. Что же касается мальчишеских угроз Гоги, то это чепуха! Гимназист будет теперь тише воды, да и свет не без добрых людей.

Юра пошел проводить Тимиша. Тот попросил его зайти сегодня-завтра к дядьку Антону и рассказать ему все, как было.

Дядько Антон старательно исправлял метчиком резьбу в старой гайке, зажатой в тисках, и, казалось, не слушал. Но как только Юра закончил, он сейчас же отозвался:

— Зря сболтнул Тимиш про саблю. Помещики сейчас лютые… Только сабля та старинная, не теперешняя. Ее чабан нашел там, где Дмитро Иванович древний курган раскапывал. Кто-то из копалей ее украл, богатую рукоятку отломил, а лезвие сунул в кучу земли. Две половинки клинка я тогда и выпросил у чабана. Он подтвердит. А Тимишу скажи — пусть занесет мне свои коньки, я лезо подправлю… чтоб не цеплялись.

— Тимишу я скажу. Вы не бойтесь, дядько Антон, я никому не скажу ни слова. А много сабель было в кургане?

— Много! Про то, что я получил куски сабли от чабана, говори всем.

— Дядько Антон, сделайте мне такой же пистолет, как у Гоги. Пожалуйста!

— Тут про два куска стали хотят на меня уряднику набрехать, будто то с сабли убитого казака, а если я начну пистолеты делать… Чи можешь ты понять, чем это грозит?! Та где тебе! Ну что ты на меня глаза пялишь! Не разумию я, как пистолеты делать, и все! Я лучше дам тебе из своей двустволки пострелять.

— Сейчас?

Дядько Антон засмеялся:

— Ишь какой скорый! Потерпи! Для тебя облегченный патрон приготовить надо, чтобы отдача, толчок после выстрела тебя не опрокинул. Да без дозволу батька на стрельбу не появляйся.

Ночью тучи просыпались снегом. От сильного ветра шумели деревья и гудело в трубе. Юра и Алеша печально смотрели на горизонт — небо опять отделилось от земли… Видно, не надо было откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

Но горевать долго не пришлось. На носу были рождественские праздники, а в предпраздничные дни хлопот полон рот. После обеда мама объявила, что сегодня будут золотить орехи.

8

Наступил вечер. В столовой над столом зажгли большую лампу. Перед каждым положили маленькую толстенькую тетрадку, в которой между страницами бумаги лежали тончайшие золотые листки. Справа поставили чашку с водой, слева положили белую тряпочку. Возьмешь орех, насадишь его на заостренную спичку, окунешь, держа за спичку-хвостик, в воду, обожмешь орех тряпкой, положишь его на золотой листок и покатишь. Золотая пыль сама прильнет к ореху. Затем обернешь орех сухой тряпочкой, обожмешь, и на нем сразу золотом выступят все ребрышки и впадинки.

Растет на блюдце горка золотых орехов. Твой труд! Приятно! На елке будут висеть и «золотые яблоки». Правда, не те, которые Геракл добыл из сада Гесперид, а другие — «зимний золотой пармен».

Как только мама и тетя Галя с Ниной вышли, Оксана пристала к Юре, чтобы он позолотил ей лоб и нос. Юра охотно это сделал, а уши и щеки посеребрил — около мамы лежала тетрадочка с серебряными листками. Очень красиво. Ну, совсем разрисованная матрешка. Оксана рада. Любуется собой в зеркало. Вошла тетя Галя и страшно рассердилась. Даже удивительно, как часто она сердится. Она рассказала, что много лет назад одна царица велела позолотить двух детишек и выставить их на пьедесталах в саду вместо статуй. Дети от этого золочения умерли. Оказывается, кожа дышит через дырочки-поры, а золото эти поры закрывает. Оксана перепугалась и сейчас же выдала Юру. Нет, не умеют девчонки хранить тайну!

Закончили золотить орехи, стали клеить игрушки — бумажные цепи из тонких полосок красной, зеленой, желтой, синей и голубой бумаги, разные корзиночки, фигурки животных, которые вырезали из больших листов толстой бумаги.

На следующий день привезли елку. Огромную, холодную, колючую, пахучую. Открыли обе половинки дверей, втащили елку в переднюю. Детей, конечно, прогнали, чтобы не простудились. Они убегали, прибегали, прятались. Весело!..

Пришел столяр Кузьма с крестовиной, гвоздями. Юра сейчас же схватил молоток, заявив, что гвозди будет забивать сам. Елку перенесли в гостиную, и здесь сразу же запахло хвоей и морозом.

Самая интересная ночь — ночь под рождество. Говорят, что в эту ночь Дед-Мороз приносит детям подарки. В прошлом году Юра тоже верил в это, а теперь нет. Теперь он твердо знал, что подарки дарят мама и папа. Тем не менее он решил маме и папе ничего не говорить и вечером, как и раньше, написал на открытке: «Дорогой Дед-Мороз! Подари мне, пожалуйста, ружье с пистонами, и инструменты, и книгу, как делать фокусы. Юра».

Что просить, ему посоветовала мама. Он писал и посмеивался.

Утром он нашел на стуле у кровати ружье и круглые коробочки с пистонами. Конечно, он тут же салютовал над ухом Оксаны, заложив сразу десять пистонов. Даже мама прибежала. Еще он получил набор самых настоящих, только маленьких инструментов. И еще ему подарили книгу «Как делать фокусы». Оксана получила нарядную куклу, которая говорила «мама» и закрывала глаза. Нина — набор для вышивания и две книги: «Сказки братьев Гримм» и «Маленькие мужчины и женщины» Луизы Олькот.

А вечером — елка. Пришли нарядно одетые, веселые гости. Мама играла на рояле «Турецкий марш» Моцарта. В дверях появился Дед-Мороз с огромной белой бородой. Все побежали к нему. Это Ирина мама — Вильгельмина Карловна. Всегда худая-прехудая, сейчас она накрутила на себя столько… Но Юра первый крикнул, что это она!

Вильгельмина Карловна увлекла всех за собой в хоровод. Взявшись за руки, они кружились вокруг елки под музыку, бегали из комнаты в комнату. Потом декламировали, разыгрывали сценки. Все это придумал и подготовил Балу — толстый, лысый и веселый Иван Иванович, отец Алеши.

Потом папа зажег разноцветные свечки на елке, а каждому в руки дал бенгальский огонь на проволоке. Искры так и скачут! Потом был праздничный ужин, игра в фанты, в беспроволочный телефон, в «море волнуется». Наконец, каждый получил с елки подарок. И все были рады, и всем было весело, кроме тети Гали, к белому платью которой Юра приложил бенгальский огонь, чтобы проверить, действительно ли он такой холодный, что не может прожечь. А он чуть было не прожег…

9

А как было интересно, когда Тимиш с четырьмя деревенскими мальчиками пришли колядовать!

Они зашли в кухню, а Юра повел их в столовую, где были все. Звезда, укрепленная на деревянном шесте, была преогромная, шестиугольная, толстая, с иконкой внутри, а перед иконкой стоит горящая свечка! Вся звезда была оклеена цветной бумагой, а по концам свисала разноцветная бахрома.

Тимиш взмахнул рукой, и он и его товарищи быстро-быстро заговорили нараспев:

Встану я рано, Гляну на схид прямо. Там звезда воссияла, Трьом волхвам путь показала…

Какие были дальше слова, Юра не запомнил.

Мама щедро одарила «волхвов», и они ушли очень довольные.

И даже бабушка выходила их послушать. А дядя Яша записывал слова колядок, говорил, что они очень интересные.

Мальчики еще были на кухне, когда Юра пристал к маме с просьбой отпустить его поколядовать с Тимишом.

— Тебя? Колядовать? Это еще что за глупости? — возразила мама.

А когда отец заметил:

«Пусть идет», — она всерьез рассердилась:

— Я категорически запрещаю! Он и так путает русские слова с малороссийскими. Надо прекратить это увлечение малороссийщиной!

Петр Зиновьевич нахмурился, расправил длинные свисающие усы, потер бритый подбородок с ямочкой, что служило у него признаком гнева, и резко приказал Юре:

— Зараз марш в детскую!

Юра отошел к двери. Однако отец так взглянул на сына, что тот мгновенно оказался за дверью. Гости поспешно начали прощаться. Юлия Платоновна, предвидя грозу, настойчиво уговаривала их остаться. Петр Зиновьевич поднялся со стула и многозначительно молчал. Гости ушли.

— Сколько раз я должен тебе объяснять, что я не малоросс, а украинец? — обратился он к жене.

— Какая чепуха! Малороссы — это те же русские, а их язык — искалеченный русский. И я не позволю тебе портить детей. Знаешь ли ты, к чему приводит твой маскарад, когда ты надеваешь вышитую сорочку, шаровары и сапоги, берешь свою бандуру и поешь малороссийские песни? И Бродские, и Ершевские — буквально, все над нами смеются! Ну, зачем ты носишь эти свисающие усы?

— Плевать мне на мнение бар, поневоливших и свой русский народ, и мой украинский! Вот уже триста лет нам, украинцам, запрещают учиться на родном языке, издавать книги на родном языке, даже говорить на родном языке!

— Книги издаются.

— Да, кое-чего мы добились… Но как ты, моя жена, можешь…

Юра стоял за дверью, слушал и дрожал от страха. Он никак не ожидал, что его просьба вызовет ссору между отцом и матерью. В семье говорили всегда по-русски, и мама сердилась, когда он начинал говорить «по-малороссийски». Мама — дочь полтавского учителя гимназии — была русской, отец же происходил из «казенных», то есть не крепостных крестьян-украинцев. Между ними часто возникали споры по этому поводу.

Отец окончил в Москве Петровскую сельскохозяйственную академию, потом работал в Полтаве на сельскохозяйственной опытной станции, познакомился там с Юлией Платоновной, женился. Еще в Москве он участвовал в студенческих волнениях 1905 года. Он горячо любил свой народ и его язык, его песни, его культуру.

Петр Зиновьевич считал предателями, изменниками тех украинцев, которые, получив образование и заняв разные должности, стыдились, чурались своего народа и помогали царскому правительству проводить политику руссификации Украины.

Петр Зиновьевич боготворил великого украинского писателя Тараса Григорьевича Шевченко. «Кобзарь» стоял в его кабинете на самом видном месте за стеклом книжного шкафа, а стены кабинета украшали литографии рисунков Тараса Шевченко.

«Вольнодумство» и «малороссийщину» Сагайдака губернские власти и соседние помещики терпели скрепя сердце. Прекрасный агроном, знаток сельского хозяйства и хороший организатор, он создал в пустынной степи, вдали от города превосходное училище, выпускавшее образованных агрономов. На опытных полях и фермах, в лабораториях училища создавались научные методы и приемы, позволявшие получать в засушливой степи богатые и устойчивые урожаи, выводить породистый скот. Вот почему местные дворяне-помещики и власти вынуждены были смотреть сквозь пальцы на «крамольную» любовь педагога-ученого ко всему украинскому.

Но были и такие украинцы, которые чурались всего «московского»: враждебно относились к русской культуре, к великой русской литературе. Их Петр Зиновьевич считал отщепенцами, называл мазепами. Он говорил: «Русский и украинский народы — это кровные братья. Желание разъединить их и поссорить — это братоубийство. К сожалению, каины-братоубийцы есть и в Петербурге, и на Днепре».

Под Новый год Тимиш и его друзья пришли «щедровать». Лица их были разрисованы углем, полушубки надеты овчиной наружу. У Тимиша на лице была маска козла. Они пели:

Щедрик-ведрик, дайте вареник, Грудочку кашки, кильце ковбаски, А як донесу, то дайте ще й ковбасу…

Певчих одарили колбасой, пирогами, конфетами, яблоками.

Юра с молчаливой просьбой смотрел на мать. Юлия Платоновна отворачивалась. Вдруг Юра услышал голос отца:

— Хлопцы, а чи возьмете с собой моего Юрка щедровать?

— Пусть идет, — охотно отозвался Тимиш.

Юра, не помня себя от радости, быстро оделся, схватил маску Деда-Мороза и ушел с ребятами. Они попросили его быть «поводырем», вести их в те дома, где не прогонят.

— Будешь петь, как мы, — сказал Тимиш.

Ночь была лунная, ясная. Каждая снежинка сверкала, казалась многоцветной. Юра смело звонил у каждого парадного крыльца, и если их вначале и не пускали, то стоило Юре снять маску, как их сразу же приглашали в дом.

В каждом доме «щедровиков» хорошо одаривали, даже апельсинами, завернутыми в тонкие бумажки.

10

Побывав в квартирах чуть ли не всех училищных преподавателей, «щедровики», тяжело нагруженные, веселые отправились в село. Юра увязался с ними.

Мать Тимиша встретила их очень радушно, пригласила за стол. В добавление к расставленным на нем пампушкам и медовикам Тимиш с Юрой выложили свои запасы и уселись пировать. Стены уютной теплой хаты были украшены вышитыми рушниками. В красном углу перед иконами горела лампадка. Большой серый кот, мурлыкая, терся у ног.

— А почему у тебя нет елки? — спросил Юра.

— Мы не паны! — резко ответил Тимиш.

— Ну чого ты так, Тимусик! Рождество для всех праздник, а на елке вы были в школе, — поправила его мать.

Потом все запели:

Ой за гаем, гаем, гаем зелененьким, Там орала дивчинонька волыком чорненьким…

В хату вошел кучер Илько. Он поздравил хозяйку с праздником, но раздеваться не стал, а только выпил рюмку запеканки и сказал:

— Я за тобой, Юр. Твоя мама послала.

Тимиш, провожая Юру, уговаривал его взять свою «частку» подарков. Юра был не прочь, но почему-то постеснялся, подумав о маме и тете Гале.

Усевшись в сани, Юра попросил дать ему вожжи. Илько позволил, но концы не выпускал из рук, зная резвость породистой кобылы Семирамиды. Юра правил стоя, покрикивая, как это делал Илько: «Ирря!» Семирамида бежала крупной рысью. Летевшие из-под ее копыт комки снега громко хлопали в жестяной передок саней. Илько время от времени приговаривал, весело покрикивал:

— Легче, легче!.. — но вожжей не отбирал.

Юра очень любил дядька Антона, уважал его и немножко побаивался. Но кучера Илько он любил как-то веселее. Солдат, гусар в прошлом, Илько «на усмирении» крестьян в 1905 году отказался наотрез стрелять по толпе. И не сносить бы ему головы, если бы его не спас командир полка, ценивший своевольного гусара за его необыкновенную любовь к лошадям. После солдатчины Илья Гаврилович Горбонос, родом из соседнего села, поступил старшим конюхом в училище.

Был Илько невысок, сухопар, подтянут, молодцеват, носил залихватские усики, чуб, шапку набекрень. Почувствовав в мальчике такую же, как его собственная, страсть к лошадям, он крепко и нежно привязался к нему и баловал по-своему: усаживал на спину жеребцов, от огненного взгляда которых душа холодела. Разрешал помогать при уборке и даже поднимал его, чтобы дать возможность почистить скребницей и щеткой шею знаменитой Рогнеды.

До чего же приятно мчаться на санях по укатанной дороге, да еще управлять при этом Семирамидой, такой замечательной, такой резвой и красивой лошадью, повиновавшейся малейшему движению руки! Ох, ехать бы так вечно!

До чего же кучера счастливые люди!..