Глава I. ДВЕНАДЦАТЫЙ ГОД.

1

Юра Сагайдак считал, что ему очень не повезло: ведь надо же, чтобы в этот двенадцатый год, когда ему исполнилось всего лишь семь лет, разразилась война с Наполеоном.

Но все горячие сражения, погони, засады, лихие гусарские атаки происходили далеко от тех мест, где жил Юра. Здесь, в Екатеринославской губернии, среди ровной бескрайней украинской степи, на территории сельскохозяйственного училища, директором которого был Юрин папа, жизнь текла так обыденно, так скучно, будто войны и не было. Здесь никто не интересовался войной.

Везет же другим мальчикам, например Коле Берсеневу. Юра Сагайдак был отлично знаком с ним. Прошлым летом он приезжал со своим отцом, богатым помещиком, у которого были дела к Юриному папе. Пока взрослые беседовали в кабинете, Юра водил Колю по двору, показывал мастерские и конюшню училища.

Коля был старше Юры и задавался: хвастал, будто лучше конюхов понимает в лошадях, и болтал со своим отцом по-французски. Подумаешь! Юра сам мог с папой гуторить по-украински. Коля тоже ничего не понял бы.

В остальном Коля Берсенев был самым обыкновенным мальчишкой, с длинной шеей утенка. Только поэтому он и повыше Юры.

Никто и подумать бы не мог, что такой может стать героем!

Узнал об этом Юра, когда бабушка начала читать длинные Колины письма, напечатанные в журнале «Задушевное слово». Да, да! Письма Коли Берсенева были напечатаны в журнале. Вот тогда и понял Юра, что идет страшная война, что французы напали на Россию и добрались до Москвы. А у них в степи ничего про это даже не слышали… И повезло же этому Кольке Берсеневу! Вот если бы Юра тоже жил около Москвы и если бы ему было не семь лет, а побольше, как Коле!

— Бабушка, и все это было? — взволнованно спрашивал он.

— А как же? Иначе не напечатали бы.

Напечатано! В Петербурге! Значит, все это правда. Юра так завидовал Коле Берсеневу! Юре очень хотелось, и он даже шептал об этом в вечерней молитве, чтобы Отечественная война докатилась до них, в Екатеринославскую губернию, и тогда он…

Ребята! Не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой!..

Наступало утро. Через замороженное окно виднелся сад, за ним голая белая степь и… ни одного солдата. До чего же все-таки бог упрямый и недобрый! Сколько Юра просил, пусть и у нас будет война, а он…

Наскоро позавтракав, Юра спешил в бабушкину комнату слушать удивительные письма Коли Берсенева. Ведь вчера вечером привезли с почты новый номер журнала.

Бабушка, полная, дородная, почти утонувшая в кресле, такое это кресло было огромное, уже ждала его с журналом в руках. Нацепив на нос очки, то и дело поглядывая поверх стекол, она начала читать:

— «Дорогая тетушка! Это письмо я посылаю с верным человеком. Где я нахожусь, пока сказать не могу. Это военная тайна. Но вы не беспокойтесь — я жив и здоров, чего и вам желаю.

Когда мы с папой простились с вами и поехали за больной мамой в можайское имение, чтобы спасти ее и увезти от французов, то туда нам добраться не удалось. Возле Можайска готовилось большое сражение, все дороги от Москвы были забиты солдатами, пушками, телегами. Мы застряли. Папа велел выпрячь Гнедого из каретной упряжки, оседлал его, взял ружье и ускакал. Л меня не взял, хотя я очень упрашивал его. Ведь я бы мог скакать с ним вместе на пристяжной Белке даже без седла. «Не дури, ты еще мальчишка, — рассердился он. — Я один верхом сумею быстро пробиться к маме». И велел камердинеру Ерофеичу и кучеру Ивану ехать со мной на Калужскую дорогу, к нашему знакомому помещику Вельскому, и там ждать.

К вечеру мы с трудом добрались в нашей карете до какой-то деревеньки и застряли там.

Целых два дня мы слышали страшный шум сражения. Потом наши войска снова пошли по дороге, только обратно, к Москве. А говорят, что сражение у села Бородино мы выиграли. И местный помещик уверял, что если Кутузов сражение выиграл, то нам уезжать не надо. Но когда мы утром проснулись, то на дорогах к Москве двигались уже французские войска. А наши, говорят, сворачивают в сторону, на Калужскую дорогу. Почему французам открыли свободный путь прямо в Москву? Этого никто не понимал. За лесом полыхало зарево. Горели деревни.

Днем в деревню пробрался искавший нас нарочный папеньки. Коня своего он спрятал в лесу. Он вручил Ерофеичу письмо. Папенька писал, что участвовал с партизанами в бою, ранен, взят в плен и находится в подвале можайской церкви. Он еще раз приказывал Ерофеичу везти меня к Вельскому и ждать там.

Милая тетушка! Что мне было делать? Отец в плену, маменька неизвестно где… Неужели мне под присмотром Ерофеича спокойно ехать в карете к этому Вельскому? Нет, тысячу раз нет! Дождавшись сумерек, я вывел из сарая Белку, приладил вместо седла каретный коврик и ускакал, захватив ружье Ерофеича и его охотничий кинжал. Надо выручать отца!».

Тут бабушка умолкла, сняла очки и строго посмотрела на Юру.

Мальчик сидел не шевелясь, только щеки его пылали. Он живо представил себе приятеля верхом на горячем коне, с кинжалом за поясом. Ура! Ура! Вперед! Ах, как хотелось Юре в эту минуту быть на месте Коли Берсенева!

Бабушка отдохнула и снова принялась читать:

— «Верхом на Белке я скакал по лесной дороге, когда меня схватили французские гусары, назвали партизаном, отвели к своему офицеру, который бил меня и связанного бросил в сарай. Потом эти французы ушли. Я, как пленный, попал к другому офицеру. Он сразу заметил, что у меня не мужичьи руки. А когда узнал, что я говорю по-французски, оставил при себе, чтобы я переводил ему при допросах русских мужиков. И еще заставил чистить свою лошадь, сказал, что «сын русского дворянина будет чистить лошадь императорского гусара». И я чистил, но его ненавидел.

Потом, тетенька, с этими проклятыми гусарами я оказался в Москве, уже занятой французами. По дороге я видел горящие деревни, разграбленные дома и церкви, в которых стояли лошади.

В Москве я видел французского императора Наполеона. Я хотел убить его, с кинжалом я не расставался, но Наполеон очень быстро проскакал на своей лошади перед строем гусар, которым я прислуживал, а они кричали: «Да здравствует император!».

Потом вдруг загорелась вся Москва. Это было ужасно. Горела не одна улица, горели десятки улиц, тысячи домов. Дым душил, ел глаза. Улицы были как огненные трубы. Скоро стало нечем кормить лошадей. Солдаты голодали. За два дня гусары дали мне только маленький кусочек конского мяса. Наконец я узнал, что французы покидают Москву. Уходили они из Москвы еще важные, хвастались, что теперь займут Петербург. Тащили за собой в разных колясках и в ранцах много всякого награбленного добра.

Сначала они пошли на Малоярославец, но там им хорошо дали по шее, и они свернули на Смоленскую дорогу, на ту самую, по которой уже шли раньше, все разграбив по пути.

Здесь я и удрал от гусар. Они уже привыкли ко мне, чуть ли не за своего считали, хотели даже в свою форму одеть. Но я не стал надевать, а удрал, но с собой ее захватил.

Помог мне бежать один бесстрашный русский офицер из партизанского отряда Фигнера, который приехал к гусарам и выдавал себя за француза. Теперь я с ним никогда не расстаюсь, всюду с ним езжу и буду мстить Наполеону вместе с ним.

Прощай, тетушка, я поклялся отомстить супостатам и освободить папеньку.

Ваш племянник Коля Берсенев.

P. S. Французскую форму я все-таки надеваю теперь, когда Фигнер посылает меня к французам. Я болтаю с ними и вспоминаю вас, как вы меня учили французскому языку. Спасибо вам».

— Вот видишь, — наставительно сказала бабушка, — Коля благодарный, благодарит свою тетушку за то, что она для него старалась, а ты…

Юра молчал. Бабушка часто бывала им недовольна. Но она так интересно читала. А письмо Коли Берсенева было не одно. В каждом номере журнала было продолжение.

2

Юра Сагайдак мечтал о смертельно опасных приключениях во славу Родины. Юра ненавидел Наполеона и боготворил Кутузова. Он приходил в раж, когда рассказывал мальчишкам-сверстникам о геройских подвигах Коли Берсенева. Слов «малолеток», «мальчик» он избегал.

Многое понимал Юра в происходивших событиях, и все же что-то вызывало недоумение. Ну, пусть война еще далеко. Это понятно, что в их губернии пока еще нет сражений… Коля Берсенев уехал за мамой в июле. Двадцать шестого августа произошло Бородинское сражение. А сейчас уже началась зима…

Бабушка читала. Юра смотрел в окно. Он любил разглядывать морозные узоры на окне: каждый день новые. Но сейчас его не интересовали ни ажурные звездочки, ни бело-голубые волны морозного рисунка. Он смотрел в занесенный снегом сад, на сугробы около густого вишенника и старался представить себе дом на старой Калужской дороге, где должен был остановиться бежавший из Москвы Наполеон. Под тем домом — тайный погреб, в который подземным ходом пробрались Фигнер и Коля Берсенев. А из погреба — секретный лаз в комнаты. Ну совсем просто проникнуть ночью в спальню к Наполеону, связать его и вытащить подземным ходом в овраг, к партизанам!

— Колька Берсенев просто трус! И дурак! Да, дур-ррак! — громко выкрикнул Юра и забегал по комнате, не в силах совладать с обуревавшими его чувствами.

— Осуждать других легче легкого, — заметила бабушка, прерывая чтение. — Сядь-ка!

Юра продолжал бегать из угла в угол, пиная ногами попадавшиеся ему на пути стулья. Бабушка строго посмотрела на разбушевавшегося внука поверх очков. Это не произвело желаемого действия.

— На месте Коли Берсенева и ты бы ускакал за подмогой, — попыталась она убедить его.

— Я?! Я ускакал? Да я бы… — Юра даже задохнулся от негодования.

— Ну, скажи, скажи, что бы сделал ты, семилеток в коротеньких штанишках? — спросила она, уже улыбаясь.

— Я?! Я бы прополз ночью, когда все заснули, в избу. — Юра быстро пролез под столом. — Связал бы спящему Наполеону руки, а в рот бы ему — кляп… Вот так! — Юра схватил конец бабушкиной шали и, воспользовавшись тем, что бабушка открыла рот, чтобы возразить, сунул ей конец шали в рот.

Бабушка, изображавшая пленного Наполеона, едва освободилась от баловника.

— Совсем ума лишился! Да ты кто? Разбойник? — сказала она, поднявшись и совсем по-наполеоновски скрестив руки на груди.

— Я? Я — патриот! — гордо ответил Юра, нахмурился, что-то припоминая, и продолжал: — Как те, кто не щадит живота своя для отчизны своя. А Наполеон — изувер и супостат. Убийца вдов и сирот… Слезы матерей… Смерть супостату! А Коля, вместо того чтобы дождаться Наполеона и убить его или утащить, поскакал за подмогой. Трус!

— Так что же ты на меня, старую женщину, нападаешь? Ты бы на Наполеона и нападал!

— А что? И нападу! — запальчиво крикнул Юра.

— Ну, если так… хватит! — Бабушка положила на стол «Задушевное слово». — Вот я тебе специально испеку пирожное наполеон, ты его и уничтожай на здоровье.

Юра негодующе мотнул головой. Как взрослый человек может так шутить!..

— Хочешь надеть мои очки?

В очках Юре всегда казалось, будто он взрослее, и он охотно надевал их. Но на этот раз он подбежал к бабушке, крикнул:

— Ты не патриотка! — и убежал в столовую, оттуда в кухню, в сени, на крыльцо…

Ветра не было. Густой пушистый снег мягко сыпался с неба.

«Что же это делается? — думал с негодованием Юра. — Французы поставили лошадей в кремлевские соборы. Французы грабят, убивают. Там, в партизанских отрядах, воюют женщины, мальчики, а здесь… здесь даже взрослые ведут себя так, будто им нет никакого дела до войны с Наполеоном. Папа, конечно, очень занят. А дядя Яша? Неужели ему важнее управлять молочной фермой училища, чем воевать с французами? Эх, собрал бы он учеников, вооружил их и повел на войну. И захватил Наполеона в плен! А я бы стал разведчиком у дяди. Ведь я пролезу там, где взрослым ни за что не пробраться. Лазал же я по водосточной трубе на крышу школы, через все три этажа, а оттуда через маленькое окошечко на чердак, где висят связанные в пучки маковые головки с опытных посевов. Вкусный мак…».

Юра стоял на открытом низеньком кухонном крыльце, выходившем во двор. Справа высилось трехэтажное здание училища. Слева впереди вытянулся учебный коровник. Вот тут они и боролись с Колей Берсеневым, теперешним героем.

Снежинки таяли на лице, на руках и на голых коленках. Юра старался унять дрожь — он должен закаляться!

Распахнулись ворота коровника. На двор веселой гурьбой выбежали учащиеся, будущие агрономы. Они толкали друг друга в сугробы, бросались снежками, хохотали.

«А в это время, — укоризненно подумал Юра, — малолетки воюют с захватчиками!».

Когда ученики проходили мимо, Юра крикнул, и голос его звенел от ярости:

— Изменники!

— Ты чего кипятишься, герой? — спросил, остановившись, высокий кудрявый юноша, в форменной тужурке с кантами, ладно сидевшей на нем, вполне пригодный для службы в ополчении.

— Все патриоты, стар и млад, воюют, а вы? Трусы!

— Воюют?.. Хлопцы, война!..

— Эй, Юра, это тебе отец сказал?

— Все газеты об этом пишут! Отечественная война. С Наполеоном!

— Эка, хватил! Да ты знаешь, какой нынче год? Сам воюй! — крикнул в ответ один из учеников и обидно захохотал.

Юра схватил висевшую на трубе сосульку, швырнул в насмешника и, негодующий, ушел в дом.

Дядя Яша сидел в кабинете Петра Зиновьевича, Юриного отца, за письменным столом. Склонив голову, словно ее оттягивала висевшая в углу рта кривая трубка, и прищурив левый глаз, он быстро писал. Был он нрава веселого, любил пошутить и с Юрой был запанибрата. Худой, с тонким насмешливым лицом и кудрявящейся бородкой, которую он отпустил для солидности, когда старший брат устроил его на должность заведующего молочной фермой, дядя Яша был одет в свою неизменную студенческую тужурку. Юра слышал, что его исключили из университета «за политику». Он был бабушкиным любимцем, и она часто плакала из-за него, из-за этой «политики». Несколько раз Юра пытался узнать, кто такая «политика», но все сердились, отмахивались: «Не задавай глупых вопросов, не вмешивайся в разговоры взрослых…».

— Дядя, какой сейчас год?

— Год? — не оборачиваясь, спросил дядя Яша. — Год разгула черной реакции. Или, скажем, двенадцатый, по обычному исчислению.

— А почему ты не патриот?

— Я? Не патриот? Что за чепуха! А кто тебе это сказал?

Дядя положил ручку и, выпустив облако дыма, осторожно вынул трубку изо рта.

— Тот, кто в силах держать оружие, но не выполняет своего священного долга перед родиной, — тот не патриот! — Эту фразу Юра хорошо запомнил из вчерашнего бабушкиного чтения. — Так сказал Кутузов. А ты, вместо того чтобы идти воевать с Наполеоном, прячешься дома!

— С Наполеоном? — Дядя хмыкнул, быстро сунул трубку в рот, хитровато посмотрел на Юру и сказал: — Понимаешь ли… я опоздал родиться.

Юра долго раздумывал и наконец сказал:

— Неправда, ты ведь взрослый, даже борода… Я на твоем месте обязательно пошел бы на войну. Я уеду… еще раньше тебя.

Дядя изумленно уставился на Юру, потом подмигнул и почему-то шепотом спросил:

— Допустим, тебе удалось бы тайком от мамы удрать на войну. А что бы ты там делал?

— Как — что? Избавил бы Русь от супостата! — прокричал Юра.

— Э, да ты герой хоть куда! Только запомни, герой. Если действуют скрытно, то не кричат об этом, не разглашают своих замыслов. Разве ты не знаешь, что каждая воюющая страна засылает в другую своих тайных разведчиков, чтобы выведать военные секреты противника? — И он боязливо оглянулся.

— Конечно, знаю. Фигнер, например, поскакал…

— А если у Наполеона даже здесь, — шепотом продолжал дядя, — есть свои тайные агенты? А? Вот то-то и оно! А сейчас уходи! Видишь, пишу Кутузову.

— Чтобы Кутузов прислал оружие для отряда, которым ты будешь командовать?

— Тссс!.. — Дядя прижал палец к губам и показал глазами на дверь. — От оружия я бы не отказался.

— Тссс!.. — повторил Юра и тоже прижал палец к губам.

Дядя заговорщически еще раз подмигнул и шепнул:

— С богом!

3

В тот день за обедом Юра удивил всех своим аппетитом. Он дважды попросил еще. Мама ставила его в пример, бабушка хвалила. А Нина, двенадцатилетняя двоюродная сестра, розовощекая толстушка, как ни торопилась, но не поспевала за ним, только и могла с полным ртом обозвать его «обжорой», «удавом» и наконец объявила:

— Юрка сейчас лопнет!

Четырехлетняя Оксана, похожая на деревянную матрешку, застыла с ложкой во рту и вытаращила на брата глаза, боясь прозевать, когда он начнет лопаться.

Толстушка Нина, дочка маминой сестры, тети Гали, жила и училась в Полтаве. Обычно Нина приезжала к Сагайдакам только на лето и на праздники. Но недавно она болела скарлатиной и теперь вместе со своей мамой приехала на поправку. И куда ей еще поправляться?! Она уже была во втором классе гимназии и поэтому разговаривала с двоюродным братом, как взрослая. Обычно Юру это выводило из себя, а на этот раз он только усмехнулся про себя: как эта пампушка будет завидовать, когда он явится с войны!

Юра ел уже через силу, чтобы наесться сразу до следующего вторника. Ведь выпивают же верблюды в безводной пустыне Сахаре за один раз столько, что на неделю хватает.

Была у Юры и еще одна тайная цель, заставлявшая его так много есть. И он добился своего: именно его, «примерного мальчика», мама послала в спальню взять из секретера по конфете для детей. «Для детей! — подумал Юра. — Смешно!..».

Невысокий пузатый секретер (значит секретный стол!) из красного дерева с двумя ящиками и выпуклой крышкой, закрывавшей верхнюю половину, стоял в спальне. В угол возле него ставили в наказание напроказивших детей. Поэтому к секретеру Юра относился неприязненно.

Юра на цыпочках дотянулся до ключа вверху, повернул его и откинул крышку вверх. Приятно пахнуло духами. Юра постоянно ко всему принюхивался. Для него мир был полон запахов, а духи всегда пахли сказкой. Но сейчас было нечто более важное, чем ароматы и конфеты. Настоящий следопыт и сыщик, он давно подглядел, как мама открывала секретер, и разгадал его тайны. В глубине его виднелись полочки, на которых стояли мамины флакончики с духами, фарфоровая пудреница и на хрустальной тарелочке лежали разные безделушки. Справа и слева, один над другим, помещались выдвижные ящички. Ящичков было много. Открыть их можно, только зная секреты замочков.

Юра огляделся — никого… Он быстро вынул из кармана спичку, сунул руку между второй и третьей полочками, вставил спичку в дырочку и нажал. Ящик рванулся вперед. Юра даже резко отшатнулся. Раздался стук, и ямщик замер, выдвинувшись наполовину. Вот здорово!

В ящике между гранатовым ожерельем в золотой оправе и двумя браслетами с камнями лежал большой кинжал. Тот самый!.. Ножны зеленого бархата с черненым серебром, а ручка ореховая, отделанная слоновой костью. А клинок? Если поднести клинок ко рту и подуть на него, то синеватый блеск на клинке затуманится лишь на мгновение. Чудо!

Год назад этот кинжал подарил папе Дмитро Иванович, Юрин крестный. Они тогда по очереди дышали на клинок и приговаривали: «Златоустовская сталь!» Тогда же Юра выпросил кинжал «подержать» и… отчаянно влюбился в него. Он прижал кинжал к груди и не отдавал. Наконец, после уговоров, разрешили взять кинжал на ночь под подушку, а утром стального сокровища в кровати не оказалось. Взрослые успокаивали Юру, говорили, что Дмитро Иванович забрал его с собой для музея. Юра не верил. Проходили недели, месяцы. Все забыли про кинжал, но Юра не переставал искать и наконец выследил: вот он, этот кинжал! Юра выхватил кинжал из ящика, поцеловал, сунул под рубашку, а ящик захлопнул. Удары сердца отдавались где-то в горле. Дышать стало трудно.

Юра рылся в конфетах, заполнявших нижний левый ящик, когда, шурша длинным платьем, вошла мать, высокая, стройная, с пышной прической. Красивее ее Юра никогда никого не видел.

— Ты почему так долго? — Она смотрела недоверчиво большими светлыми глазами и провела ладонью по его лбу. — Почему ты такой бледный? — уже с беспокойством спросила она.

— Я сейчас! — Юра сунул ей все три конфеты и убежал. Он спрятал кинжал у себя под матрасик и вернулся в столовую.

— Живот? — обеспокоилась мать.

Юра кивнул головой и, не в силах смотреть ей в глаза, взял свою конфету.

— Если болит живот, конфет есть нельзя! — не без злорадства заметила Нина. Щеки у нее пузырились, будто она нарочно надувала их.

Юра швырнул в нее конфетой и побежал на кухню: теперь надо было запастись продовольствием. Кухарка попыталась было отнять у него захваченную краюху хлеба. Ариша была очень сильная, руки у нее — будто железные. Юра понял, что так просто с ней не справиться, и крикнул:

— Пирог горит!

Ариша, охнув, кинулась к печке, а Юре только и надо было, чтобы она выпустила хлеб. Когда она обернулась, Юры уже и след простыл.

Добыть соль и спички было совсем легко. После ужина — есть, правда, он не мог, но постарался, как верблюд, «налиться» про запас чаем — Юра взял гипсового пса, свою копилку, продавил ему бок и высыпал на стол медные и серебряные монеты. Оказалось два рубля семьдесят три копейки. Юра копил деньги, чтобы купить себе верховую лошадь, но что поделаешь: родина требует жертв…

Раскрыв мамину сумочку, он хотел было взять оттуда десятирублевую бумажку с твердым намерением вернуть ей в сто раз больше, когда отобьет у французов награбленное ими золото, но, подумав, закрыл сумочку — нет, он денег без спроса не возьмет!

Теперь у него было оружие, продовольствие и деньги на дорогу. Ружье и коня он добудет в бою или отберет у какого-нибудь замерзающего французского солдата в бабьей кацавейке. Оставалось только узнать, где находится сейчас Наполеон, чтобы догнать его.

В одном журнале — Юра помнил это совершенно точно — описывалось пребывание Наполеона в Москве. В другом писалось, что Наполеон бежал из Москвы. Ведь Коля Берсенев и Фигнер бросились за ним вдогонку. Еще Юра читал о боях под Тарутином, под Малоярославцем, о разгроме французов под Красным… Какая-то чертова путаница! Наполеон бежал из Москвы, но ведь сейчас начало зимы, а в начале зимы он был в Москве. Значит, он в Москве? Нет, пишут, что убежал. Где же его ловить? Проще всего было бы спросить у папы или мамы. Но они сейчас же начнут допытываться: зачем тебе, на войну не пустят и кинжал отберут.

В кабинете Юра опять нашел дядю Яшу. Он снова писал за столом и, увидев Юру, смешно наморщил нос. Это у него всегда бывало, когда он начинал шутить. А Юре было совсем не до шуток.

Все же Юра решился поделиться с дядей Яшей своими сомнениями. Но тот вдруг так заразительно засмеялся неизвестно почему, что Юра, вконец обиженный, выскочил из папиного кабинета.

— Кутузову третье письмо пишу! Не мешай! — услышал он вдогонку.

Разве спросить закадычного друга — Алешу? Но тот, наверное, тоже не знает. Да и свой секрет выдавать неохота — пусть потом охает и завидует. Семинариста Сашку Евтюхова, который сейчас приехал домой? Он-то, может быть, и знает, но сейчас же наябедничает и, конечно, постарается раньше него удрать на войну, чтобы потом задаваться перед Ирой.

Юра презирал девчонок, слабосильных плакс и трусих, но Ира была не похожа на других девчонок — она была отчаянно смелая и озорная, не боялась влезать с ним и Алешей на водосточные трубы и на высоченные тополя и не задавалась, хотя и была на целых три года старше. А теперь она воображает: каждый день меняет ленты в косах и гуляет с Сашкой только что не под ручку. Изменница! Юра подговорил Борю, брата Иры, проучить Сашку. И они уже три раза бомбардировали его снежками.

Самое лучшее спросить о Наполеоне у незнакомых на вокзале перед отъездом.

Утром Юра так волновался, что ему в горло ничего не лезло. Тут еще мама стала уговаривать выпить касторки. Еле Юра отпросился «сделать моцион», чтобы захотелось есть. А если не захочется, то выпьет даже касторку. Мать посоветовала хорошенько побегать.

Кроме обычного ватного пальто и барашковой шапки, Юра решил взять рыжий башлык из верблюжьей шерсти. Раньше он не терпел башлыка: наденешь его на голову — ничего не видно. А сейчас опустил в капюшон башлыка, как в мешок, хлеб, спички, соль, забросил его через плечи на спину, а длинные концы протянул крест-накрест через грудь и завязал за спиной. Это было самое трудное — руки не доставали.

Из дома до выхода за ограду, окружавшую всю территорию училища, он шел как бы гуляя, а когда очутился на заснеженной, мощенной булыжником дороге, побежал.

Справа от дороги, в овраге, по льду речки Саксаганки катались на коньках сельские мальчишки. Заметив Юру, они призывно замахали руками, закричали. На противоположном склоне тянулось длинное-предлинное село Комиссаровка. Казалось, что оно состоит из одних сугробов и будто прямо из снега вставал и курчавился дым. По заснеженному полю со злобным шуршанием проносились мимо него клубки перекати-поля.

Но Юрино воображение было занято другой картиной. Он ясно видел огромную восторженную толпу, встречающую его на станции после возвращения с войны, даже слышал радостные клики, пальбу. Сам он сидел верхом на Орлике, лучшем племенном жеребце из училищной конюшни. Вороной жеребец гарцует под ним. Ира в белоснежном платье подносит герою букет красных роз. Посрамленный Сашка прячется в толпе…

Юра бежал. Резкий морозный ветер затруднял дыхание, толкал в грудь. По безлюдной заснеженной дороге крутилась поземка.

Юра часто оглядывался. Нет, он не вернется домой до победы! И он был даже рад, когда усилившаяся вьюга скрыла в белом мареве и кирпичные дома, и бескрайную ковыльную степь за ними. Теперь он мог не бояться, что его увидят. Сейчас, в метель, не различить было даже телеграфных столбов. Снег бил в лицо, слепил. Хорошо! Юре даже нравился этот сильный степной ветер, лихо свистевший в невидимых проводах. Каково французишкам! Пусть кутаются. Конечно, против ветра трудно идти. Но он все равно победит. Теперь только бы не заблудиться. Надо идти от одного столба к другому.

На перроне, за одноэтажным зданием станции из красного кирпича, в затишке, стояли трое крестьян в серых свитках и серых барашковых шапках. Юра подошел к ним, поздоровался и спросил, до какой станции надо купить билет, чтобы проехать на войну. Все они оказались удивительно бестолковыми — ни один из них не мог объяснить, а самый старый дед спросил:

— Чи паныч не бреше?

Ну что с такими разговаривать!

Зато кассир пусть не сразу, но все понял и обещал «приложить все силы, чтобы оказать посильное содействие храброму молодому человеку». Он сейчас же вышел из своей комнатки, где продавал билеты, запер дверь и дружески похлопал Юру по плечу.

— Какой изумительный кинжал! — воскликнул он и подкрутил кончики усов.

Кассир заговорщически подмигнул Юре, подвел его к скамейке (мог бы так не подталкивать) и попросил юного героя минутку обождать, пока он сбегает за офицером, который совершенно точно знает адрес Наполеона…

Пока Юра сидел на скамейке и обдумывал хитроумный план пленения Наполеона, к нему подошли те самые крестьяне.

— Чи то правда, панычу, що вы гуторили? — негромко спросил самый старый дед с белой бородой.

— Про войну?

— Та про войну. Мы люди неграмотни и ничого не чулы. Може, то секрет?

— Так вы ничего не знаете про войну? — обрадовался Юра и принялся рассказывать.

Даже бабы в углу, сыпавшие словами, как семечками, замолчали и подошли.

— Масса убитых и раненых, французские фуражиры нападают на беззащитные деревни. Грабят все: скот, птицу, фураж, тулупы, даже солому берут.

— Солому?..

— Убивают… стар и млад. А вы? Надо поскорее прятать добро в ямы на огородах. Надо сейчас же уезжать, угонять скот. А всем тем, у кого руки способны держать оружие, идти в ополчение и, не щадя живота своя, защищать отчизну своя. Даже малолеткам. Воевать храбро, как Коля Берсенев. Наполеон — супостат и антихрист!

— Антихрист! — с ужасом выкрикнула баба и добавила: — Бабоньки, так то же конец света!

— Боже ж мой! — завопила другая.

— Цыц! А далеко те французы? — испуганно спросил дед.

Юра не успел ответить. Подошел кассир, а с ним важный усатый военный в мундире с шашкой на левом боку и огромным револьвером на правом. Красный шнур от рукоятки револьвера обвивал шею. Юра тотчас же решил обзавестись на войне таким же револьвером и таким же шнуром.

Ах, как хотелось Юре, чтобы это был генерал! Но эполет и ленты через плечо со звездами на нем не было. «Ну что ж, — подумал Юра, — все-таки он должен знать».

Крестьян как ветром сдуло. Они-то сразу узнали жандарма. Юра поспешно вскочил, шаркнул ножкой, поклонился и с достоинством опустил правую руку на кинжал.

Жандарм покосился на кинжал, нахмурился, пошевелил огромными пушистыми усами и спросил (голос у него был хриплый, ведь когда командуешь, приходится кричать):

— Чего изволите?

Юра не без волнения объявил, что он едет помочь Коле Берсеневу и Фигнеру захватить Наполеона и ему нужен билет на войну, туда, где Наполеон, где-то за Москвой.

— Это конечно! — одобрил жандарм и спросил: — Чьи будете?

Ах, как не хотелось Юре отвечать! Какое кому дело, кто он такой? Вот когда он прославится, тогда себя и назовет.

Жандарм ждал.

— Я — патриот! — с готовностью отвечал Юра и выставил вперед левую ногу.

— А кто ваш папенька?

Юра бурно вздохнул, но, приученный к вежливости, ответил.

— Тэк-с!.. Значит, директора училища Петра Зиновьевича Сагайдака сынок-с? — переспросил жандарм.

Юра молча кивнул головой и посмотрел на кассира. Тот подмигивал и улыбался.

Жандарм крепко взял Юру за руку и приказал кассиру «в момент привести со двора любого мужика, который там с подводой».

Кассир вернулся с тем самым белобородым стариком.

— Пожалуйте-с, молодой человек! — С этими словами жандарм грубо потащил Юру к выходу.

— Куда? — ужаснулся Юра.

— Так что к папеньке-с!..

Вот когда Юре припомнилось предостережение дяди Яши о тайных агентах Наполеона. Юра уперся, рванулся, но жандарм еще больнее сжал его левую руку. Сдаться? Никогда! Юра выхватил кинжал и ткнул предателя повыше пальцев. Тот вскрикнул и отдернул руку. Юра метнулся к двери, но кассир, этот предатель с торчащими усиками, подставил ногу, и он грохнулся на пол. Кинжал отлетел к двери. Вскочив, Юра успел было снова схватить кинжал, но проклятые агенты Наполеона быстро его обезоружили… как Колю Берсенева…

4

Вещественное доказательство — запачканный кровью кинжал, лежащий среди мирных книг на письменном столе в кабинете отца, вызывал такие же чувства, какие могло бы вызвать появление здесь тигра с ребенком в зубах.

У стола стояли перепуганные родители, родственники, соседи. Мамина десятка досталась жандарму «за усердие». Мало того, к ней добавили вторую — «за увечье» и чтобы «не поднимать шума».

— За вашим сынком глаз да глаз нужен! — хрипло поучал жандарм, размахивая забинтованной рукой. — А оружие держите от него подальше! Опасный субъект!

«Опасный субъект» стоял, по-бычьи опустив голову вниз, сердито сопел и молчал.

Со словами «премного благодарен» жандарм ушел, оставив после себя запах водки и смазных сапог.

И тут началось…

— Это ужасно! — воскликнула Вильгельмина Карловна Кувшинская, «сушеная вобла», как ее называл Юра, соседка, любившая вмешиваться во все дела. — Такие ужасные задатки у ребенка! И я разрешала Ире и Боре играть с ним! Его надо показать врачу, посоветоваться…

Мать, полулежа в кресле, плакала. И отец отпаивал ее валерьянкой.

— Конечно, найдутся люди, которые посоветуют ремнем выбить дурь из мальчишки, — сказал дядя Яша, тщательно застегивая студенческую куртку на все пуговицы. — Но, уверяю вас, это не лучшее средство убеждения, хотя и распространенное на Руси…

— Вот-вот! — стучала палкой бабушка, сидевшая в глубоком кресле. — С этого и начинается, а потом… студенческие сходки, политика, речи… И пожалуйста — к братцу под крылышко. — У бабушки были больные ноги, и она всегда ходила с палкой. Она погрозила Юре палкой. — Не гневи бога! Вымоли у родителей прощение! Супостат!

Юра даже зубами заскрипел от ярости.

— Ух ты! — покачала головой бабушка. — Зубами скрипит, как мой покойный Зиновий! Так ведь твоему деду упрямство нужно было, чтобы объезжать самых страшных жеребцов-неуков в донской степи. И все-таки это упрямство его и погубило. А ты ведь еще дитя!

«Дитя» так взглянуло на бабушку, что она даже откинулась на спинку кресла. Испуганно перекрестилась и поспешно добавила:

— Уберите, ради бога, этот ножище с моих глаз!

Дядя Яша торжественно всунул кинжал в ножны и положил его на высокий шкаф, потом расстегнул свою куртку, словно ему стало жарко. Полтавская тетя Галя (Нинина мама), почти такая же красивая, как и Юрина мама, с горестным выражением лица наклонилась к Юриному уху, обдав запахом духов:

— Ну, извинись! Я прошу тебя. Слышишь? Попроси у мамочки прощения. Иначе выдерут! — с каким-то ожесточением добавила она. — Высечь его надо, как Сидорову козу!

Юра презрительно хмыкнул.

Мама перестала плакать и, закрыв глаза, лежала с мокрой салфеткой на лбу. Как мертвая! Юре стало не по себе. Он очень жалел маму, но заставить себя просить прощения было не в его силах.

Отец опустился на свой твердый стул-полукресло. Его лицо на первый взгляд казалось тяжеловатым. Большой лоб и выступающие скулы четко обозначали углы прямоугольника. Длинные свисающие усы, как у Тараса Шевченко, придавали ему суровое выражение. Но ямка на подбородке, такая же как у Юры, говорила о мягкости и доброте. Пристальные ясные глаза серьезно смотрели на сына.

Заговорил он спокойно, без гнева и раздражения, так, как всегда говорил с Юрой:

— Ты напрасно боишься. Я никому не разрешу тебя бить.

— Я не боюсь! — буркнул Юра.

— Только люди, слабые духом, боятся отвечать за свои поступки и поэтому стараются отмалчиваться и пыжатся, чтобы казаться иными, чем они есть. И этим сами же ставят себя в смешное, глупое положение. Ты ведь не слабый духом?

— Нет…

— Надо обладать мужеством, — продолжал отец, — чтобы осознать и признать свою вину и ошибки. Если бы упрямство было самым главным достоинством, то наиболее уважаемым считался бы осел. Врут трусы, то есть люди, слабые духом. Молчание не доказательство. Может быть, ты слишком потрясен и еще не в силах говорить? Не надо! Поговорим потом.

— Язык от страха присох! — бросил дядя Яша.

— А кто мне сказал «с богом»? — выкрикнул Юра, с возмущением глядя на дядю Яшу, так грубо обманувшего его доверие.

— Объясни! — предложил отец.

— Кто приложил палец к губам и «тссс»?! Кто посоветовал не кричать громко о военных планах, потому что у Наполеона есть свои тайные агенты даже здесь и они могут подслушать и помешать мне? Я разве знал, что этот русский жандарм не переодетый тайный агент Наполеона? Кто писал письма Кутузову?

— Чудак! Ведь ты играл в войну, а я тебе подыгрывал… — засмеялся дядя Яша, но оборвал свой смех, взглянув в ставшие темными-темными Юрины глаза.

— По-твоему, Кутузов тоже играет в войну? — накинулся на него Юра. — И Наполеон? И Денис Давыдов, и Милорадович, и Багратион, который уже погиб, и Коля Берсенев?

— Да знаешь ли ты, балда турецкая, когда была война с Наполеоном? — сказал дядя Яша, с улыбкой подходя к Юре.

Но тот отстранился:

— Знаю! В двенадцатом. Поэтому я удивился, почему у нас никто не идет воевать! А когда я спросил тебя, какой сейчас год, ты сам мне сказал, что оружие тебе нужно и что год сейчас двенадцатый!

Дядя Яша смутился, захлопал себя по бедрам руками и, хохоча, стал приговаривать:

— И снова повторяю — двенадцатый, двенадцатый, двенадцатый! Ну и балда! Ох, балда турецкая!

Отец строго прикрикнул на дядю Яшу. Тот смутился и замолчал.

Но Петр Зиновьевич не собирался сейчас нападать на младшего брата, хотя бабушка уже готовилась вступиться за любимца. Отец предложил Юре рассказать обо всем по порядку.

Вначале всех удивило, почему Юра так подробно рассказывает о похождениях Коли Берсенева и других героев двенадцатого года.

— Потому что я ничего не выдумал, — объявил Юра. — Обо всем этом бабушка читала мне из журналов, и мама читала, и тетя Галя. Все журналы, не только «Задушевное слово», пишут про войну с Наполеоном. Там и про Колю Берсенева написано, и про маленьких ополченцев, и про сожженную Москву, и про гибель «Титаника»… Разве я неверно говорю?

— Выходит, я во всем виновата! — возмущенно воскликнула бабушка.

— А если двенадцатый год и война с Наполеоном, — продолжал Юра, — так почему же никто не идет воевать? Ну, у тебя, папа, училище. А дядя Яша? Ясно, что он изменник и трус! А Коля Берсенев молодец! Но он меня не сразу поборол, когда со своим отцом к нам приезжал. Помнишь? Они еще между собой по-французски разговаривали. Потом ему этот французский язык помог, когда он с Фигнером…

Отец притянул Юру к себе, поставил между колеи и, глядя в широко открытые сердитые синие глаза сына, начал объяснять:

— Глупый мой! Коля Берсенев, который к нам приезжал, был другой, может быть правнук того, который жил во времена наполеоновского нашествия в тысяча восемьсот двенадцатом году, сто лет назад! Ты просто спутал. Понимаешь? Все это было сто лет назад!

Обескураженный Юра слушал и с негодованием думал: «Сами называли «двенадцатый», а виноваты другие. Говорили бы: сейчас тысяча девятьсот двенадцатый!» А все-таки жаль, что Коля Берсенев, с которым он боролся, оказался не настоящим.

— А теперь, — сказал отец, — иди-ка ты, опоздавший на сто лет, в свою комнату и отдыхай.

— А мы, — свирепо потирая руки, начал дядя, — мы останемся здесь и будем сурово судить тебя. Знаешь, что делают с такими, кто поднимает руки на жандармов, на слуг его императорского величества, царя всея Великия, Малыя и Белая Руси и прочая и прочая? Революционеров сажают в тюрьмы, ссылают на каторгу, ве-ша-ют! Тебя тоже, наверное, приговорят к казни, — сказал он, почему-то глядя на тетю Галю, возмущенно вышедшую после этого из комнаты. — По меньшей мере, по мнению некоторых, таким просто надо отрубить язык…

Мама закричала на дядю Яшу. Как он смеет, отдает ли он себе отчет, где и когда можно паясничать?! Папа тоже хотел высказать свое мнение, но, видимо, раздумал и только хмыкнул. Юра вышел. Бабушка стучала палкой об пол, сердилась и, кажется, заступалась, но не за Юру, а за дядю Яшу.

Юра вбежал в детскую и остановился у столика, над которым висела полка с его библиотечкой. Дрожащими руками он схватил свои любимые журналы, в которых описывались ратные подвиги Коли Берсенева и других героев, швырнул их на стол и начал рвать на мелкие кусочки. «Конечно, попадет за это, — мелькнуло у него в голове. — Ну и пусть!».

Сложив клочки бумаги, он понес их в коридор, чтобы выбросить все в мусорный ящик за дверью, но вовремя заметил в коридоре кухарку Аришу с вязаньем в руках. Ариша никогда здесь раньше не сидела. «Ага, — подумал Юра, — поставили часового сторожить меня, чтобы не убежал». Вспомнив, какие у Ариши железные руки, Юра решил: «Ну что же, мусор можно выбросить и потом, а сейчас надо узнать, что там». Он по-пластунски прополз за стулом Ариши в столовую, пролез под длинным обеденным столом и еле удержался, чтобы не ущипнуть противную Нину за ее толстую ногу. Стиснув зубы, он прополз мимо и очутился в гостиной. Здесь уже не было никого. Пробежать по ковру и юркнуть под диван, стоявший у двери папиного кабинета, было делом одной минуты.

Громкие возбужденные голоса были отчетливо слышны.

— Мальчик чрезмерно впечатлителен, горяч и непомерно активен. От таких, если за них не взяться, всего можно ожидать! — Это тетя Галя.

А вот мама. Опять о том же самом! Неужели ей не надоело? Все уже знают, как он, прослушав сказку Киплинга «Отчего у слона такой длинный хобот», решил исправить Оксане ее курносый нос — вцепился в него и стал тянуть изо всех сил, не обращая внимания на ее истошные вопли, пока не прибежала мама. Нос у Оксаны распух, но нисколечко не вытянулся. А этот врун Киплинг утверждает, будто крокодил, схватив слона за нос, вытянул его в такой длиннющий хобот.

Теперь мама сердится на дядю Яшу:

— Ну как ты, Яша, мог так глупо подшутить над мальчиком? Надо было ему сразу объяснить, а ты его спровоцировал своими глупыми шутками!

«Спро-во-ци-ровал!» — это надо запомнить.

А что дядя Яша? Он очень сердится:

— Во всем виноваты журналы. Дикая свистопляска ура-патриотизма, рассчитанная на купцов и дворников. Столетие праздновать надо, но нельзя так казенно и глупо писать в детских журналах о войне!

Ага, оправдывается!..

— Надо разобраться, откуда у малыша столько злости, упрямства и стремления к героизму. Ведь его идеал — герой! А все-таки, вы как хотите, он молодец! На жандарма!.. Нам бы таких в университет! Потеха! А наказать? Тут уж не мне советовать. Сам наказанный. А смотреть, конечно, за ним надо, и построже.

Теперь бабушка:

— Нечего было так рано выписывать для ребенка журналы да накупать столько книжек! Начитался, наслушался, вот в головке и получился ералаш. И без них люди живут-поживают, добро наживают. Все зло от этих книг! Запрятать их подальше! А наказать Юру надо!

А про Колю Берсенева сама мне и читала. Эх, бабушка!..

Дальше Юра расслышал только неизвестно чьи слова:

— Наказание должно соответствовать вине…

Проснулся он поздно утром, когда его вытаскивали из-под дивана.

Увидев столпившихся маму, папу, тетю Галю, дядю Яшу, Нину, Оксану, бабушку и кухарку Аришу, он вспомнил, как дядя Яша говорил, что тех, кто поднимает руку на царских слуг, обязательно казнят. Неужели ему отрубят язык?

Мама обнимала, целовала его и плакала. Бабушка тоже плакала. Даже тетя Галя ласково гладила по голове…

«Прощаются перед казнью». Юра еле-еле сдержался, чтобы не заплакать от жалости к себе. Потом посмотрел еще раз на всех и, собрав все свое мужество — он старался в эту минуту не думать ни о чем другом, — твердо произнес:

— Я готов!

— Сначала умойся, а потом пойдем пить чай. Мы тебя искали всю ночь. Твое вторичное исчезновение нас окончательно перепугало, — сказал отец и, взяв его за руку, повел в детскую.