Глава IV. СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ ДНЕЙ.

1

Ранняя весна 1919 года. Юра с Лизой забрались в «сховище» и вдвоем молча читают книгу де Костера «Легенда об Уленшпигеле». Эту книгу Никандр Ильич дал Сереже незадолго до своей гибели. Юра долго выпрашивал ее, но Сережа упрямился:

— Никому никогда не дам… Мало ли что может случиться с книгой! Не выпущу из дома.

Все же Юра выпросил ее только на четыре дня. И вот теперь они с Лизой, пользуясь каждой свободной, минуткой, читают ее вместе, чтобы сэкономить время. Перед тем как перевернуть страницу, Юра взглядом спрашивает Лизу. Она молча кивает: «Переворачивай, можно».

…Яростный, храбрый Тиль Уленшпигель, его веселый толстый друг Ламме Гудзак, подруга Тиля — верная Нелле… Их Фландрия в огне, в виселицах, свирепые поработители топчут ее, грабят. А отважные, веселые и беспощадные гёзы борются за свободу родины. Как похоже на то, что происходит сейчас в Крыму! И Гриша-матрос похож на настоящего гёза.

— Пепел Клааса стучит в моей груди! — тихо шепчет Юра и думает о Никандре Ильиче.

Наверху, у графа, как всегда, гости, офицеры.

— Что, Жоржик, — сказал невидимый Юре гость, — видно, опять драпать будем? — и грубо выругался. — Красные уже к Каховке и Мелитополю подступают, жмут вовсю, вот-вот в Крым ворвутся, ей-богу! На фронт идти — дураков нет, сразу пулю в грудь получишь. А здесь большевистские партизаны пулю в спину влепят… Кругом шестнадцать, Жоржик! Пора сматывать удочки и о шкуре своей подумать. Есть дельце на пару: в Алупкинском дворце я десяточек картин присмотрел. Легко взять можно. Да два ящика старинного серебра на виду имею. Покупатель есть, американский капитан…

— А какими деньгами платить будет? — спросил второй офицер. — Если деникинскими «колокольчиками», вались он к дьяволу! Только валюта!

Голоса удалились. Юра закрыл книгу. «Драпать будут? — удивился он. — Надо Трофиму Денисовичу сказать. И про картины. Он ведь говорил, что печенеги разворовывают ценности из крымских дворцов, следить надо…».

Послышался звон шпор, стук отодвигаемых стульев. На веранду вышли гости.

— Господа, положение весьма тревожное! — произнес кто-то с сильным иностранным акцентом.

— Это полковник Труссон, командующий союзными войсками в Крыму, — шепнула Лиза.

— Я просил добровольческую армию продержаться на подступах к Крыму хоть месяц, чтобы подготовить оборону Севастополя, а она сейчас удирает при приближении красных с изумительной быстротой. Да! Я даже готов отдать приказ миноносцам обстрелять части добровольческой армии и топить, если они будут без боя удирать через пролив. Позор! Мне донесли, что на одном участке фронта большевики были еще в двадцати двух километрах, когда началось беспорядочное паническое бегство. Всюду разложение, разврат, грабеж, трусость! И дай бог, если в белой армии есть хоть треть благородных людей… Штабы огромны, а в дивизиях по триста человек. Ничего подобного я не видал!..

— Ну-ну, дорогой полковник, вы, право, преувеличиваете! Лучше ознакомимся, как знатоки, с этой коллекцией вин нашего любезного графа, — сказал кто-то.

— Я говорю вполне серьезно! — не унимался Труссон. — Мы бескорыстно даем деньги, оружие, содержим здесь свои эскадры. Через Севастополь вы получили английские танки, сотни тысяч снарядов, в прошлом месяце вам прислано сто тысяч английских сапог! Где это все? Ваши добровольцы предпочитают держаться подальше от фронта и в тылу торговать сапогами и «штурмовать» бутылки и женщин…

— Господин полковник! — перебил француза хриплый бас. — Разрешите напомнить, что стойкость и храбрость русского солдата известны всему миру! И я не позволю…

— Сдаюсь, сдаюсь! — поспешно сказал француз. — Вы справедливо говорите о замечательном русском солдате. К сожалению, храбрые русские солдаты у большевиков. А офицеры «белой идеи» у вас!.. — язвительно закончил он. — Мобилизованные же вами солдаты при первой возможности переходят на сторону Советов…

В разговор вступил граф:

— Мосье Труссон, не упрекайте! Большевики отбирают солдат не только у нас, но и у вас. В Севастополе матросы линкора «Мирабо» восстали, арестовали офицеров и посадили крейсер на мель. В Одессе взбунтовались экипажи ваших лучших кораблей, подняли красные вымпелы, отказались стрелять в большевиков. И вы вынуждены были отвести корабли от берега, арестовать сотни матросов. На линкоре «Франс» — революционный комитет! У вас ежедневно происходят стычки между офицерами и матросами. На греческих, английских и французских кораблях открыто распевают «Интернационал». Вот почему вы боитесь двинуть свои войска хоть на десять верст внутрь Крыма. Не надо упрекать друг друга, у нас общая опасность, общий враг!

— Браво, граф! — закричал кто-то. — А насчет «бескорыстной помощи» союзников лучше умолчать. В случае победы над большевиками союзникам возвращаются царские долги — одиннадцать миллиардов золотом. Ого-го! Куш! А если победят Советы, вместо куша они получат кукиш! Ленин не собирается платить царских долгов. Ну, и нам известно, что в Париже и Лондоне уже созданы компании по эксплуатации украинской руды, кавказской нефти, архангельского леса…

Француз, видимо, очень рассердился:

— Я возмущен этим торгашеским тоном господина Рябушинского, но извиняю, понимаю его нервозность! Ведь Советы успели конфисковать больше половины его капиталов, кажется восемь или десять миллионов. Сочувствую…

Наверху замолчали. Судя по звону бокалов, гости занялись пробой графских вин.

— Ваше сиятельство, — раздался чей-то елейный голос, — вы, как всегда, бесконечно правы насчет большевизации союзных войск. Я, как офицер контрразведки, имею точные сведения об этом.

Граф сурово оборвал контрразведчика:

— Господин штабс-капитан, чем кумушек считать трудиться… Черт знает, что делается у вас под носом! Вы хватаете, вешаете, тюрьмы переполнены, а толку никакого! Большевистское подполье обнаглело. Всеобщая забастовка в Севастополе, волна забастовок по всему Крыму. Железные дороги парализованы. Электростанции, заводы, пекарни не работают. Нападения на воинские штабы, гарнизоны… Захватывают склады с боеприпасами… Большевистскими листовками и воззваниями наводнены города и деревни, а вы никак не можете ликвидировать тайные типографии. Позор! Есть сведения, что в Симферополе даже состоялась общекрымская коммунистическая конференция! Вот до чего дошло! А отряды красно-зеленых? Они контролируют крымские горы, поднимают на бунт целые деревни, большие села, в керченских каменоломнях базируется целая повстанческая армия. Командование для борьбы с ними вынуждено снимать с фронта воинские части! А контрразведка слепа, не в состоянии выследить, обезвредить большевистские гнезда. Кстати, кто мне толком расскажет о пресловутых евпаторийских «Красных касках»? В чем там дело?

Юра навострил уши: о «Красных касках» он уже давно слышал. Коля даже предлагал ему, Сереже и Степе бежать в Евпаторию и вступить в этот отряд. Но Сергей отговорил: прогонят, не примут.

— Ваше сиятельство, я участвовал в операции против «Красных касок», могу доложить, — сказал кто-то. — Разрешите?

— Прошу, подпоручик…

— Этот партизанский отряд сформирован из евпаторийских коммунистов и сочувствующих им элементов. Командовал им рабочий каменоломни большевик Петриченко. В отряде насчитывалось человек двести — двести пятьдесят…

— Только-то?! — удивился граф.

— Да, ваше сиятельство… Но действовали они весьма умело: блокировали железную дорогу, громили гарнизоны, воинские склады, имения помещиков. А сами неуязвимы! Положение создалось такое, что Евпатория в любой момент могла оказаться во власти партизан и городских большевиков. Началась паника. В Евпаторию были посланы крупные силы: наши казаки, офицерские отряды, карательный отряд немцев-колонистов, артиллерийская батарея. Держатся большевистские повстанцы, и черт их не берет! Заняли оборону в каменоломнях. Пришли два английских миноносца, открыли мощный огонь из тяжелых орудий. И под прикрытием этого огня на штурм «Красных касок» двинулось наше войско. Все же мы одолели партизан…

— Еще бы! — воскликнул граф. — Против горсточки взбунтовавшихся рабочих подняли тысячи две пехоты и военные корабли. Позор!

Контрразведчик, повернувшись к графу, сказал:

— А вы, ваше сиятельство, в обиде на контрразведку… Сами сейчас изволили слышать, до чего неподдающийся народ здесь обитает! Действуем мы беспощадно, без церемоний! В Феодосии окружили забастовщиков и на месте расстреляли двадцать четыре души. В Симферополе накрыли собрание металлистов, схватили всех вожаков и по дороге в тюрьму — в расход. В деревне Чау-су укрывали партизан. Приказал деревню сжечь, каждого пятого жителя расстрелять, скот угнать! Чтоб другие трепетали! На железных дорогах за забастовку — расстрел! Как же иначе, осадное положение! Я, знаете, противник всяческой там судебной волокиты, адвокатов и прочей парфюмерии. А находятся чистоплюи, что нас попрекают: мол, неделикатно действуете, перед Европой неудобно… Вон она, Европа, — полковник Труссон! Требует еще круче действовать!

— Ну, это вы, батенька, загнули! И толку от вашего разбоя мало: одного вожака и подстрекателя ликвидируете, смотришь — на его место уже трое встают, — заметил басовитый подполковник.

— Трудно понять… — раздумчиво проговорил граф. — В Крыму собрался цвет державы российской: лица императорской фамилии — великие князья; бывшие министры; заслуженные генералы; финансовые тузы, как господа Рябушинский, Гужон… Лидеры всех партий, на любой вкус: сам господин Пуришкевич от монархистов, виднейшие кадеты! Набоков и Винавер даже в краевое правительство введены. Больше того, держим здесь даже меньшевиков и эсеров, социалистов, так сказать!.. Все они златоусты, ораторы, умницы! А появится большевик — какой-нибудь полуграмотный матрос или рабочий, студентик или учителишка, — и народ за ним в огонь и воду идет!..

Печальные размышления графа прервал поручик:

— Утром стало известно, что красные на крымском направлении Мелитополь взяли, на другом фланге к Николаеву и Херсону подходят. Мы здесь в мышеловке можем оказаться… Большевики сформировали специальную армию крымского направления. В ее составе много матросов-черноморцев, украинских и таврических партизан. И знаете, кто ведет их на Крым? Дыбенко, знаменитый балтийский матрос! Тот самый, что вел кронштадтцев на штурм Зимнего. Кумир всей матросни!

Юра и Лиза тихонько выбрались из «сховища» и вышли за ворота. Группа верховых с винтовками въезжала с дороги на черный двор Бернистов. На одном из коней всадник поддерживал беспомощно свесившегося забинтованного человека.

— Что это за патруль, в штатском, без мундиров? — спросил Юра.

— Карательный отряд самообороны владельцев имений, — ответила Лиза. — Командует этим отрядом Осман. Ненавижу его!

Навстречу бежал Коля.

— А я ищу, ищу вас! — заговорил он торопливо. — Сергей сказал, что вы читаете «Тиля Уленшпигеля». Я тоже хочу, примите меня третьим. Ведь мне Сергей не даст. А вы видели, как повезли Османа? Схлопотал он наконец пулю. Его сначала привезли в аптеку, чтобы перевязать. Я видел. Люди говорят, что они ночью целую деревню сожгли. Ну, на обратном пути деревенские хлопцы подстерегли Османа и его разбойников, всыпали им. Двух убили, а Османа ранили.

— Жаль, что только ранили! — мрачно сказал Юра. — Этому Осману еще надо отомстить за матроса-ревкомовца…

2

Трофим Денисович, стоя по щиколотку в приятно пахнущей стружке, вовсю орудовал рубанком, когда перед ним появился Юра, с заговорщическим видом оглядываясь вокруг. Бондарь отложил рубанок в сторону, уселся на бочонок подальше от стружки и закурил, щурясь на мартовское солнце.

— Ну, выкладывай, что принес? — спросил он.

Юра картинно и подробно рассказал ему обо всем услышанном в «сховище». Памятью своей Юра гордился.

Трофим Денисович обрадовался.

— Да ну?! Каховка и Мелитополь взяты Красной Армией? Вот за эту новость спасибо, не знал еще. Быстро дело идет. Припекает, значит, «цвет российской державы»? Чемоданы, говоришь, собирают, друг с дружкой грызутся? Все это нам известно, мы в курсе, хоть и в сторонке от больших дел живем, в тихом Судаке. А твой граф умный-умный, но дурак! Не понять ему, почему простой большевик сильнее в народе всех ихних мудрецов, вместе взятых. И почему на место одного погибшего борца встают трое… Запомни, Юра: самый умный человек из отживающих классов, если он цепляется за старое, всегда в дураках останется. Вы с Серегой учитесь, образование получаете. Скоро за книгу «Коммунистический Манифест» Карла Маркса сможете взяться. Мы еще при царском режиме на крейсере эту книгу тайно читали, матросским кружком. За нее мой дружок пять лет плавучей каторги получил. Научная эта книга и беспощадная, огневая! Про буржуазию и рабочий класс.

Имя «Карл Маркс» Юра уже слышал не раз. Его упоминали некоторые ораторы еще в Екатеринославе. А во время советской власти в Судакском ревкоме висел на стене, над столом председателя, портрет человека с большой бородой.

Пришел Сережа, шепнул что-то на ухо отцу. Трофим Денисович поднялся:

— У меня дела, хлопцы, некогда с вами рассиживаться…

Сережа был занят. И Юра распрощался и ушел. Скоро он вспомнил, что хотел поговорить с Сережей об алгебраической задаче, заданной на завтра. Очень трудная задача. И он повернул назад.

Чтобы сократить путь, Юра, не обогнув дома, перелез в проулочке через забор Сережиного участка, спрыгнул в маленький сад и кустами вышел во двор. Во дворе под навесом сидели и мирно беседовали Трофим Денисович, Сережа и… Гриша-матрос.

Все трое оглянулись. Гриша в сердцах сплюнул, потом рассмеялся:

— Ну и парень! Всегда как черт из коробочки выскакивает. Ладно, садись, сват! — И он, смеясь, рассказал, что Юра уговаривал Ганну выйти замуж за него, Гришу.

Юра вспыхнул — он очень рассердился на Ганну, что та не умеет держать язык за зубами.

Левая рука Гриши, крепко прибинтованная к дощечке, висела на бинте, перекинутом через шею. Странно, для глаза Юры, выглядел Гриша без привычной матросской формы — в кепочке, в солдатской гимнастерке, высоких сапогах. Его ранили возле Старого Крыма, когда их партизанский отряд отбил у белогвардейского конвоя восемь подпольщиков, которых везли в симферопольскую тюрьму.

— В двух местах кость перебило, — показал Гриша на свою руку, — и бедро прострелили. Ходить не мог. Хорошо, что в соседнем отряде доктор-партизан оказался, залил руку гипсом. Ну, а потом сюда, в безопасный Судак переправили. Теперь все в порядке, можно к своим возвращаться. Время горячее. Дыбенко и Федько жмут беляков с фронта, и нам тут лечиться некогда…

— Вон в той бочке я его привез, бедолагу! — смеясь, сказал Трофим Денисович.

Гриша, улыбаясь, посмотрел на Сережу с Юрой.

— А такие хлопчики, как вы, может, чуть постарше, тоже «дают жизни» белякам, — сказал он, вытаскивая из брюк сложенный вчетверо листочек. — Вот, читайте.

Сережа развернул листок и вслух прочитал:

— «Товарищи! Знают белогвардейцы, что пришел час, когда они должны будут расплатиться за жизни тысяч рабочих, расстрелянных ими на Украине и в Крыму… Чуя смертный час, они звереют с каждым днем больше, они ложью и клеветой на нашу Красную Армию пытаются запугать народ… Лгуны они, не верьте им, товарищи! Они хотят вернуть свои капиталы, имения и сладкую жизнь на крови и поте трудящихся масс. Вот чего хочет эта сволочь!

Они позвали на помощь французов, американцев, англичан. Да просчитались. В армиях и флотах «союзников» тоже пролетарии, одетые в военную форму.

Смерть белогвардейцам! Бей их, братва!

Бастуйте, стреляйте, не выполняйте их приказов! Пулей да сапогом им под мягкое место! Туда и дорога! А мы, рабочие и крестьяне, бедняки, сами построим себе счастливую жизнь.

За Советы и советскую власть, вперед, товарищи!».

— Зд орово написано! — сказал Гриша. — Вот такие листовки вроде этой набирали, печатали и распространяли под носом у контрразведки ученики феодосийской типографии, крепкие хлопцы. А в Симферопольском уезде действуют боевые отряды сельской молодежи из четырех деревень. Человек восемьдесят!

Юра и Сережа обменялись взглядами и отлично поняли друг друга: пока настоящие ребята где-то действуют, воюют, печатают листовки, они в этом Судаке задачки по алгебре решают…

Гриша посмотрел на мальчиков и, казалось, понял их мысли. Он молча полез в карман и вытащил еще листок.

— Вот у меня воззвание есть насчет текущего момента и задач советской власти в Красном Крыму. И о вас, гимназерах, партия большевиков не забывает… От, слушайте! «Красная Армия, освободившая Украину от кулацко-офицерских банд Петлюры, в своем победоносном шествии катится к берегам Черного моря. Северная часть нашей области (Таврия) уже освобождена. Очередь за Крымом, ставкой русской черносотенной контрреволюции»… Нет, где насчет вас?.. Ага, нашел! — И Гриша прочитал: — «Советская власть раскрепощает старую классовую буржуазную школу и превращает ее в трудовую школу, дающую новому поколению политическое воспитание в коммунистическом духе». Поняли? Вижу, не очень. И я тут не шибко разбираюсь. Но раз сказано «раскрепощает» и опять же «трудовая школа», значит, правильно!

3

Нежным апрельским вечером Петр Зиновьевич сидел на террасе дачи и «гонял чаи», как он любил говорить, с доктором Иваном Сергеевичем. Чай был морковный, а вместо сахара в стакан бросался крохотный кристаллик сахарина.

Как все судачане в эти дни, мужчины говорили о новостях, слухах.

На днях на своей даче в Ай-Тодоре был расстрелян отрядом партизан известный московский фабрикант миллионер Гужон. Из-за него в пятнадцатом году на русско-германском фронте погибли сотни тысяч русских солдат: снаряды на заводе Гужона делались негодные, ими нельзя было стрелять. Зато Гужон нажил на этих снарядах миллионы… Бежали за границу на английском корабле великий князь Николай Николаевич Романов, императрица Мария Федоровна, князь Юсупов, Рябушинский и другие.

Конференция профсоюзов в Севастополе потребовала удалить из Крыма добровольцев, освободить арестованных и установить советскую власть. В ответ на это профсоюзы и другие рабочие организации были разгромлены, начались массовые аресты, кровавые расправы. То же самое и в Симферополе. Для создания видимости демократии еще в прошлом месяце краевое правительство назначило выборы в Крымский сейм. Провалились эти выборы. В Феодосии, например, голосовало всего лишь восемнадцать процентов избирателей.

Петр Зиновьевич особенно возмущался случаем в Керчи. На заседании керченской городской думы выступил гласный думы Новиков с запросом по поводу систематических расстрелов арестованных по дороге в тюрьмы. А на следующий день его самого схватили и расстреляли. На немецкую колонию Герцберг налетели деникинцы с англичанами и французами. Батраков пороли шомполами так, что шесть человек умерло!

Юлия Платоновна сокрушалась:

— Сколько крови, жестокости! А скоро придет Красная Армия, и тоже начнутся расстрелы…

Петр Зиновьевич рассердился:

— Ну, знаешь! Пусть прихода большевиков боятся те, у которых руки в крови и тяжелые чемоданы с награбленным. Нам бояться нечего!

Самую интересную новость доктор приберег напоследок:

— Краевое правительство сбежало из Симферополя и перебралось на французский крейсер. Министры захватили с собой одиннадцать миллионов рублей золотом государственных денег из банков. А сам председатель правительства господин Крым, кроме того, выкрал шестьдесят тысяч ведер лучшего вина из массандровских подвалов и переправил их на свое имя в Париж. Но французский полковник Труссон потребовал «деньги на бочку». «Отдайте деньги, — заявил он, — иначе вы не уедете». И министры отдали ему семь миллионов, а четыре оставили себе. Каковы гуси! И министры, и «союзник»… Так чего же требовать от какого-то пьяного поручика? Все они грабители, разворовывают Россию кто оптом, кто в розницу…

Юру со двора окликнула Лиза, и он побежал к ней. Еще с утра он заметил, что к графской даче то и дело подъезжали экипажи. Видимо, что-то случилось.

— Папа опять собирается уезжать. За ним пришла английская подводная лодка! — печально сказала Лиза.

— Где? — обрадовался Юра.

— На Капселе!

— Можно посмотреть?

— Не знаю. Папа сказал, чтобы его не провожали.

— А что случилось?

— Генерал Деникин приказал взорвать Чонгарский мост, чтобы красные не прошли по нему. Но Красная Армия уже переходит вброд Сиваш и завтра ворвется в Крым…

— Вы тоже уедете?

— Не знаю… Мама хочет. Ведь нам предложили уехать из Ялты на дредноуте «Мальборо» в Англию. Но папа говорит — оставайся. Надо сберечь имущество, дом, картины, фарфор. Женщину с детьми большевики не тронут. Папа говорит, что рано или поздно он вернется в Россию. Во время французской революции аристократов тоже казнили на гильотине, а потом Наполеон опять призвал их к управлению государством. Папа говорит, что то же будет и в России. Но сейчас ему надо уехать, не подвергать себя риску.

Юра и Лиза вышли на улицу. Они издали увидели, как экипаж с графом и английским офицером выехал из ворот и быстро покатил в сторону Судака.

Лиза отвернулась, вытирая слезы.

— Лиза, Лиза! Где ты пропадаешь? — кричала с крыльца графиня. — Почему не попрощалась с отцом? Он тебя искал. Скорее иди в дом, не смей без спроса уходить! В Крым вошли красные!

Юра в тот же вечер побежал рассказать об этих потрясающих событиях Трофиму Денисовичу. Тот, как только услышал, что Красная Армия ворвалась в Крым, сейчас же надел шапку и ушел.

Юра предложил Сереже попытаться, когда деникинцы будут драпать, раздобыть в суматохе по револьверу и по винтовке, а может быть, утянуть и пулемет. Оружие это спрятать и, если возле Судака начнется бой, ударить по печенегам с тыла.

Рассудительный Сережа усмехнулся:

— Ну и выдумщик же ты, Юрка! Сказки для первоклассников тебе сочинять надо. Глупости все это!..

Но все же оба побежали к Коле, вместе с ним — к Степану, а затем вчетвером пошли по улице, наблюдая. Юрину идею Коля с восторгом подхватил. Но в городе было спокойно. Бегущих не видно. Оружие на улице не валялось. Да и военные почти не попадались. Неужели опоздали?

Сергей посмеивался над товарищами:

— Да в Судаке и роты печенегов не наберется… Отец сказал, что если шайку курултаевцев увидим или отряд немцев-колонистов, то чтобы сразу прибежали и сказали: сколько их, куда направились.

Но и курултаевцев не было видно.

Возле парикмахерской шел разговор о том, что деникинцы напоследок могут реквизировать у населения лошадей. Часовщик рассказывал, что три офицера позвали к гостинице Костю-извозчика с пароконной коляской, вынесли чемоданы. А потом сбросили Костю с козел, ударили по коням и помчались в сторону Феодосии. Остался Костя без коней и без экипажа.

Мальчики сейчас же помчались по домам. Юра волновался за Серого, как бы его не реквизировали. Он увел своего любимца в самый конец виноградника и там привязал.

Но все обошлось…

Седьмого апреля красные войска взяли Джанкой, а одиннадцатого в пять часов вечера первый отряд Красной Армии вступил в Симферополь. На следующий день красные конники, разгромив белогвардейский полк на перевале, стремительно вышли к морю в районе Алушты.

В Судаке над управой еще раньше взвился красный флаг.

Зажиточные владельцы дач и беженцы из богатых всячески ругали «лягушатников» французов и англичан: обещали не пустить в Крым большевиков, а сами садятся на свои корабли и удирают. Берут с собой только аристократов, миллионеров, министров…

Приехал из Симферополя брат Степана, Максим. Он рассказал, что почти все города Крыма взяты Красной Армией. Только под Севастополем идут сильные бои. Да за Керченский полуостров деникинцы, как репей, уцепились, крепкую оборону создали. С моря их позиции огнем английских дредноутов поддерживаются. Пока никак не удается выбить белогвардейцев с этих позиций. И еще рассказал он, что в Евпатории уже создан ревком. Председатель его — доктор Дмитрий Ильич Ульянов, брат Ленина. Доктор Ульянов, оказывается, все это время жил в Евпатории, был одним из руководителей евпаторийского подпольного комитета большевиков. Ну, а евпаторийские большевики, известно, занозой торчали в деникинском тылу. Еще очень здорово получилось в Симферополе: за три дня до того, как в город вступила дивизия Дыбенко, симферопольские рабочие напали на тюрьму и освободили всех политических заключенных. Сидел там и руководитель севастопольских коммунистов Городецкий. Его тоже освободили.

А что в Симферополе творилось одиннадцатого апреля, в день вступления Красной Армии в город! Улицы запружены народом. Тротуары, окна, трамвайные столбы и заборы-все усеяно людьми. Вооруженные рабочие патрули поддерживали полный порядок.

К пяти часам дня с Евпаторийского шоссе показались первые конники Красной Армии. И тут такое «ура» загремело над площадью, что оно даже заглушило два оркестра, игравших «Интернационал». Многие плакали, обнимались.

После приветствий торжественное шествие двинулось по городу. Впереди — представители ревкома и рабочих организаций, за ними — раненные в боях красноармейцы на повозках и освобожденные из тюрем политические заключенные. Потом батальоны советских войск. Гимнастерки пропыленные, потные, сапоги разбитые… Многие перевязаны бинтами: у кого голова, у кого рука. Но шагают стройно, гордо, железными рядами. А за ними растянулась версты на две колонна профсоюзов. Гремит «Интернационал», люди поют пролетарские революционные песни…

— Век не забуду этого дня! — закончил Максим свой рассказ.

Мальчики завороженно слушали Максима, отчаянно завидуя ему.

Все ребята в гимназии ожидали, что в связи с событиями занятия будут временно отменены. Этого не случилось. В Судак приехал конный отряд красноармейцев и пулеметчики на тачанках, побыли два дня и уехали. Занятия шли регулярно даже в тот день, когда гимназия была переименована в «Трудовую школу первой и второй ступени».

Через неделю в центре Судака, возле магазина Триандофило, на деревянном щите появились декреты и указы. Они были подписаны: «За председателя Временного рабоче-крестьянского правительства Крыма Дмитрий Ульянов».

Вокруг этой доски всегда толпился народ. И «мужской клуб», что образовался возле парикмахерской, теперь перекочевал сюда. Его завсегдатаи очень одобрили приказ об охране курортов и имений, оставленных бежавшими капиталистами и помещиками.

«Временное рабоче-крестьянское правительство ставит своей задачей немедленное превращение бывших царских и буржуазно-помещичьих курортов Крыма в места отдыха для уставших борцов пролетарской революции, красноармейцев, рабочих и крестьян и для детей трудящихся России, Украины и Крыма… Расхищение и разрушение построек, инвентаря и художественных ценностей будет караться вплоть до расстрела…».

«От это правильно, — рассуждали люди, — давно пора! Ведь разворуи из деникинской грабьармии и «союзники» обдирали Крым, как липку».

Юру особенно поразило постановление крымского советского правительства о запрещении «всякой охоты на зубров, оленей и муфлонов, населяющих важные для науки леса крымского народного заповедника».

Он, конечно, не охотился на зубров и муфлонов, да вокруг Судака они и не водились, но все равно… Слова «запрещение охоты» его всегда сердили. «Вот так фунт! — думал он. — Запрещают охотиться! Сегодня на зубров, а завтра, может быть, на перепелов? Декрет этот против охотников».

Вечером перед сном Юра рассказал об этом декрете отцу.

Петр Зиновьевич усадил Юру против себя и. сказал:

— Отличное, прекрасное постановление! Я давно хотел поговорить с тобой о твоих охотничьих подвигах. Слишком ты горяч, слишком увлекаешься пальбой. Стрельба по всему живому, что бегает по земле и. летает по воздуху, — это не охота, а разбой. Настоящая охота, как и всякий спорт, имеет свои строгие правила. Вот ты увлекался французской борьбой… Скажи, если борец положит противника не по правилам, даст ему подножку, ударит ногой в живот, как ты отнесешься к этому? Конечно, начнешь кричать: «Долой!», «Позор!», «Неправильно!».

— Обязательно буду кричать. Ведь это жульничество!

— Вот именно, — продолжал Петр Зиновьевич. — Есть много таких жульнических охотников, браконьеров. Они истребляют зверей и птиц в запретные для охоты месяцы, когда те выводят детенышей и гнездятся; они зазря, просто чтобы пальнуть, убивают полезных птиц, например дятлов. Они не знают удержу и готовы, если случай подвернется, набить хоть сто зайцев, тысячу перепелов! Если им дать волю, они истребят все живое, и через десять лет вообще никакой охоты не будет. Чтобы леса и озера оставались живыми, а не мертвыми, чтобы не прекращался «птичий и звериный род», настоящий охотник твердо должен соблюдать правила. Ведь главное в охоте — не убить побольше дичи, а добыть немного, но интересно, с трудом, перехитрив, выследив… И еще — побыть наедине с природой, с красотой леса, гор, лугов. Охотник должен быть другом природы, а не ее врагом.

Юра, насупившись, выслушал длинную речь отца. Что греха таить — любил Юра пострелять, почувствовать отдачу ружья в плечо. И азарт поиска. И чтобы побольше настрелять. Тысяча перепелов! Ого! Весь Судак гудел бы… Но он понимал, что отец прав.

— Я это знаю, папа, мне Юсуф об этом говорил, — сказал Юра. — Но почему зубров стрелять нельзя? Они ведь не полезные. И еще заповедник этот… Один охотник сказал, что лучшие охотничьи места в Крыму забрали под заповедник.

— И правильно сделали! Дикие помещики и жадные купцы грабили и расхищали природные богатства России. Беспощадно вырубали леса, от чего большие беды пошли… Ну, это особый разговор. А теперь — о заповедниках. Для науки очень важны нетронутые, девственные участки природы — гор, лесов, степей, озер. Там можно спасти от полного истребления исчезающих животных и птиц. В России, например, почти начисто вымерли зубры, почти нет уже бобров, диких лошадей, соболей, благородных европейских оленей…

Петр Зиновьевич, помолчав немного, закончил:

— Заповедники, Юра, не для пустого любования, они не только живой музей природы. Там наука учится у природы. До сих пор человек грабил природу. Но она во сто раз больше обогатит человека, если он с ней будет дружить. Так-то, Юрок. И меня очень радует, что крымский совнарком в разгаре войны, когда так много неотложных нужд, не забывает об охране природы, о будущем нашей земли. Отличное постановление подписал доктор Ульянов. Я слышал, что такой же декрет уже давно издан в Советской России.

Занятия в гимназии кончились. Мальчики стали проводить целые дни на пляже и в горах.

Было объявлено, что рабочие могут вселяться в дома буржуазии, но никто не вселялся. У рабочих были свои домики… Кроме того, все еще боялись, говорили: «Сегодня — красные, завтра — белые, время неустойчивое».

Затем был объявлен приказ, запрещающий ходить без пропусков после девяти часов вечера. В нем говорилось: всем патрулям самоохраны из граждан выполнять свои обязанности по усиленной охране домов, имея при себе удостоверения ревкома. Самочинные реквизиции, аресты и обыски строго воспрещаются. Обыски и аресты могут производиться исключительно по ордерам ревкома и только до девяти часов вечера. Всякие попытки к грабежу, насилию, самосуду и погромной агитации будут караться беспощадно, вплоть до расстрела.

Ганна объявила:

— Мой письмо прислал, скоро приедет, — и зачастила в Судак.

Ночью городок был разбужен орудийными выстрелами со стороны моря и пулеметными очередями. Снаряды рвались где-то неподалеку за Судаком.

Юра приподнялся на постели, прислушался и уже хотел было улизнуть на Алчак, чтобы посмотреть сверху, что происходит на море и на берегу: на небе сияла полная луна. Но тут в комнату вошла перепуганная Юлия Платоновна и будто прочитала Юрины мысли.

— Никуда не смей уходить! Не подходи к окнам!

Утром узнали, что ночью на Капселе высадился с военного катера небольшой белогвардейский десант, человек пятнадцать — вероятно, разведчики. Их заметила подошедшая в это время караульная рота красноармейцев, стоявшая в Судаке, и феодосийский рабочий отряд, патрулировавший побережье. Они стали обстреливать ночных «гостей»: белогвардейцы бросились назад и под прикрытием пулеметного огня с катера погрузились на него и удрали. А с моря сопровождавший их миноносец открыл по берегу артиллерийский огонь. К счастью, никто не пострадал ни из красноармейцев, ни из жителей. А беляки унесли с собой несколько раненых или убитых.

Была объявлена регистрация офицеров: «Кто не зарегистрируется в указанный срок, считается вне закона». А всем раскаявшимся офицерам добрармии, честно перешедшим на сторону революционного народа, обещана амнистия.

Ганна очень волновалась, по нескольку раз в день шепталась с Юлией Платоновной.

4

Наконец приехал Семен. Он был в той же кожаной куртке, но под ней не тельняшка, а офицерская гимнастерка, до блеска начищенные сапоги. На куртке желтели ремни новенькой портупеи, на боку в желтой кобуре наган. Кобура скрипела и приятно пахла кожей. Семен высокий, крутолобый, костлявый, с дотемна загоревшим лицом, на котором светились большие светло-синие глаза, очень понравился Петру Зиновьевичу.

Комиссар протянул всем, даже Оксане, сильную, большую руку. Он приехал из-под Севастополя, начальство отпустило его на неделю. Под Севастополем было очень горячо. Англо-французская эскадра открыла по наступающим частям Красной Армии плотный огонь тяжелой артиллерии. К счастью, большой беды не случилось — все снаряды ложились с перелетом, «в божий свет». Говорят, что французские и английские матросики так уж постарались…

— Быстро вы Крымом овладели! Деникинцы без боя из многих городов убежали, — заметил Петр Зиновьевич.

— Это только здесь, когда в Крым ворвались, — ответил Семен. — А до этого тяжелые бои были. И под Каховкой, и под Александровском. А на правом фланге Херсон, Николаев, Одесса большой кровью достались… Я ведь приехал забрать у вас Ганну, — неожиданно сказал он. — Хочу, чтобы она со мной была. Если придется снова в бой, вместе воевать будем. А если контрреволюцию окончательно придушим — советскую мирную жизнь будем вместе строить.

На глазах Ганны показались слезы, и она убежала на кухню. Юра сердито посмотрел на Семена: «Ганну забрать! Тоже нашелся!» Только теперь Юра почувствовал, как пусто станет в доме без веселой, ласковой Ганны, как он привязался к ней.

Решили, что вечером все снова соберутся — отпраздновать свадьбу.

— А пока прошу вас, — попросил Семен Юлию Платоновну, — поехать с нами в ревком. Там мы с Ганной зарегистрируемся. Час-два, больше не задержитесь.

— Юра, сбегай приведи линейку! — сказал Петр Зиновьевич.

Юра отправился на конюшню. Он там долго, сердито запрягал Серого и даже огрел его вожжой и прикрикнул: «Балуй!» — чего ещё никогда не бывало.

К вечеру все уже было приготовлено. На столе появилось вино в кувшинах, расставлены тарелки с копченой скумбрией и камбалой, банки с английскими консервами, раздобытые Ганной в городе. В бричке, запряженной парой рослых горячих коней, приехал Семен с двумя товарищами-артиллеристами.

Незадолго до этого к Петру Зиновьевичу пришла учительница Надежда Васильевна — приглашать его на собрание интеллигенции, которое созывал в Судаке феодосийский культпросвет — отдел по культурно-просветительной работе при исполкоме. Она уже собралась уходить, но ее уговорили остаться.

Все торжественно уселись за стол. Были налиты стаканы.

— Ему тоже! — распорядился Семен, показывая на Юру.

И Ганна налила полстакана.

Семен поднялся со стаканом в руке и только хотел было начать речь, как на веранде появился Юсуф.

Юра бросился ему навстречу. Ганна подошла и даже его поцеловала, отчего сдержанный и немногословный Юсуф совсем растерялся.

А Ганна сказала:

— Заходьте, будьте так ласки, Юсуф Ибрагимович, сидайте за стол! К добру вы пришли…

Семен поднял стакан.

— Выпьем, друзья-товарищи, в наш с Ганной счастливый день за мировую революцию!

Все встали. Юра, боясь, что мама не даст ему допить, сразу же выпил свои полстакана и встретил строгий, осуждающий взгляд Юлии Платоновны.

— Вы думаете, будет мировая революция? — раздался чей-то голос с крыльца.

Все оглянулись. На веранду вошла графиня. Петр Зиновьевич отвернулся и уставился в пол бычком, точь-в-точь как иногда Юра. И надо же было так случиться, что она явилась!

— Мировая революция? — переспросил Семен. — Обязательно будет, гражданка. Не позже чем через три месяца совершится мировая социалистическая революция. И под знаменем пролетарского интернационала весь мир станет коммунистическим! Смотрите, уже Венгерская Советская Республика есть! Баварская Советская Республика есть! Выпьем, гражданка, за братские советские республики!

Варвара Дмитриевна подошла к столу и, здороваясь с комиссаром, представилась:

— Бывшая графиня, а теперь простая гражданка.

Она с удовольствием выпила стакан вина, сразу второй, а потом и третий. Расправляясь со скумбрией, она расспрашивала Семена. А тот распалялся все больше и больше.

— Здесь в Крыму мы разгромили змеиное гнездо контрреволюции. Скоро добьем золотопогонных гадов и под Керчью. Гидра контрреволюции еще поднимает там голову, но меч классовой пролетарской ненависти снесет головы всем, кто душил рабочий класс! Не будет пощады никому, кто сосал рабочую кровь! Почему вы не уступите ваш роскошный дворец пролетариату? В Феодосии очищено сто буржуазных квартир. В них теперь вселились рабочие.

— Да хоть сейчас переезжайте к нам жить. Дом вместительный. Мне будет веселее. Вы очень интересный молодой человек и будете за мной ухаживать.

— Никуда Семен не пойдет! — сердито предупредила Ганна.

— Браво, Ганна! — воскликнула Варвара Дмитриевна. — Учись управлять комиссаром, это теперь весьма выгодная партия. Молодец!

Семен насупился.

— Вы, гражданка бывшая графиня, не очень… У нас полное равноправие, никто друг другом управлять не собирается, А мы с Ганной нашли свою судьбу под красным знаменем феодосийского восстания, под свист пуль. И на ее руках я истекал горячей кровью, пролитой мною за дело рабочего класса. А теперь она будет работать в женотделе, чтобы разъяснять текущий момент женским массам.

Юра, хоть и был немного сердит на Семена, смотрел на него с восхищением: уж очень хорошо и зажигательно говорит!

Захмелевшая графиня собралась уходить, но напоследок спросила:

— А если Ганна разъяснит мне текущий момент и я стану сознательной, вы не будете своим мечом рубить мне голову?

— Мы не деникинцы… Но все равно вам не миновать изъятия излишков у буржуазии.

— Изъятие излишков — это же грабеж!

— Нет! Это буржуазия обогатилась за счет грабежа чужого труда. А теперь прячет продукты, прячет товары. Не хочет отдавать награбленное. Не хочет отдавать народу фабрики, землю, золото. Заставим! Но это не значит, что советская власть разрешит грабить. Бандитов мы расстреливаем. Свершится мировая революция, и жизнь наладится. Будет мировой товарообмен.

— Ага, теперь мне все понятно. Выпьем за мировой товарообмен! — сказала графиня, выпила целый стакан и ушла.

— Если будет мировая революция, можно будет поехать в Индию? — спросил Юра.

— В Индию? Конечно! Будешь помогать делать революцию, бороться с мировым империализмом, — ответил Семен.

— А когда можно поехать? — деловито поинтересовался Юра.

— Не морочь хлопцу голову! — сказала Ганна. — А то он от тебя не отстанет и завтра в Индию соберется.

Ганна сидела за столом розовая, красивая, нарядная. Но Юра считал, что больше всего ей идет матросский бушлат и красный платочек. Он даже спросил тихонько:

— Почему ты не надела бушлат? — но она только отмахнулась.

Юсуф беседовал с Петром Зиновьевичем.

— Теперь простому мусульманину жить можно! А раньше эти бандиты курултаевцы, эскадронцы жить не давали. Пугали аллахом и гнали служить то русскому генералу, то турецкому… Совсем беда! Разбойников из татар делали. Приказывали резать другие нации, резать соседа. Муллы и сейдаметовцы совсем задурили татарские головы. А теперь совсем по-другому стало. В Крым приехал большевик-татарин, и простой мусульманин очень слушает его, любит его.

— А в Африке тоже будут советские республики? — интересовался Юра.

— Обязательно будут! — гремел Семен. — Мировая революция освободит от рабства все народы!

— Поеду воевать за революцию в Африку! — заявил Юра. Видимо, полстакана вина чуть вскружили ему голову.

Сидевшая рядом Надежда Васильевна засмеялась:

— Вот что, Юра! Пока ты еще не уехал в Африку — займемся нужными делами. Издан декрет о том, чтобы ценнейшие библиотеки во дворцах князя Юсупова, миллионера Мальцева, Канкрина и другие были взяты под охрану. Они должны стать достоянием народа. Но прежде их надо привести в порядок, сделать опись книг. Надеюсь, что ты и твои друзья помогут мне в этом. У графа Берниста огромная библиотека, ею надо заняться. Потом надо составить список тех семей в Судаке, в которых отцы убиты на войне и дети сильно голодают. Голодающим детям будут выдавать бесплатный паек. Много дел, Юра… — И, обратившись к Петру Зиновьевичу, она сказала: — На днях я беседовала с известным писателем Вересаевым. Он теперь в Феодосии. Комиссар просвещения. Просто удивляешься, сколько начато замечательных дел на культурном фронте. А всего только два месяца прошло, как утвердилась в Крыму советская власть… Ну, я пошла. Так приходите на собрание интеллигенции, Петр Зиновьевич! Столько дел впереди, столько больших дел!

Утром Семен с товарищами и Ганна уезжали в Феодосию. Собирая свои вещи в сундучок, Ганна плакала. Юлия Платоновна хлопотала вокруг нее, совала то одну, то другую вещь и тоже плакала.

Мужчины сидели на веранде и говорили о всякой всячине, стараясь не замечать плачущих женщин. Семен рассказывал, как он в апреле, когда советские войска подходили к Севастополю, проник в город.

— Как раз там проходила огромная — несколько тысяч человек! — демонстрация рабочих, требующих, чтобы «союзники» убрались из города. Смотрим — на мачтах французских линкоров «Жан Барт» и «Франс» взвились красные флаги. Народ с набережной кричит: «Ура!» — а с французских кораблей отвечают: «Вив ля революсьон!» А потом на берег сошли с пением «Интернационала» несколько сот французских революционных матросов и присоединились к нашей демонстрации. Вот тут многие прослезились, и я, грешным делом. Вот что значит на деле «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Наконец Ганна кончила свои сборы, уезжающие уселись в бричку, застоявшиеся кони рванули вперед. Юра выбежал за ворота и долго смотрел на медленно оседавшую на дороге пыль.

Пролетевшие вслед за этим две недели почти не остались в памяти Юры.

Началось изъятие излишков у буржуазии. Юра с хлопцами под командой Надежды Васильевны составляли список книг графской библиотеки. Их было много — около десяти тысяч! Лиза помогала.

Дни стояли жаркие. Хлеб выдавали по карточкам, мало и не каждый день. Юра ловил с мальчиками рыбу — «не для удовольствия, а для продовольствия».

В тот день в конце июня они ушли с рыбалки днем. Все было спокойно. А вечером прибежал Сережа, принес в мешке три буханки хлеба, несколько банок консервов и записку от Семена.

«Пишу от себя и от Ганны. Пока прощайте! Писать некогда. Друзья кричат — скорее, а то белые накроют. До свиданья. С революционным приветом. Семен, Ганна.

Пусть контрреволюция не радуется. Мы вернемся под победными знаменами революции! Только семьдесят пять дней стояла сейчас власть Советов в Крыму, но народ увидел, чего она хочет, к чему стремится. И советская власть вернется в Крым, чтобы стоять крепко навеки! Семен».

Сначала Судак опустел, так как кое-кто переехал к родственникам и знакомым подальше. А в следующие дни сюда опять понаехало немало народа из других городов.

В Судак снова вошли деникинцы.