Глава I. «ЛУЧШАЯ ЖЕМЧУЖИНА КОРОНЫ РОССИЙСКОЙ».

1

Уехать в Крым сейчас же, как того хотел Юра, не удалось. Только в конце мая отец прислал письмо и денежный перевод. И Юлия Платоновна сразу же заторопилась. Тете Гале послали в Полтаву телеграмму, чтобы она с Ниной тоже приехала на лето в Судак.

Знакомые селяне удивлялись:

— И чого вы, Юлия Платоновна, с малыми детьми едете в такое неспокойное время. Паны тикают — так то понятно. А вы, слава богу, имений не маете. От нас Петру Зиновьевичу всегда будет уважение и почетно Юлия Платоновна не могла каждому объяснить, что жизнь здесь после увольнения Петра Зиновьевича стала невыносимой. Кувшинский на каждом шагу мелочно притесняет их, требует освободить даже эту маленькую квартирку. В своем уголке, на дачке под Судаком, они будут избавлены от всех неприятностей. А осенью переедут в какое-либо новое место, где устроится на постоянную работу Петр Зиновьевич.

Начались сборы в дорогу.

— У папы затруднения, — объяснила мать. — Денег и на поездку и на жизнь не хватит. Будем продавать мебель, все равно в училище мы больше не вернемся.

Она отобрала вещи, которые хотела увезти с собой, но когда Иван Иванович — Балу увидел эти сундуки, чемоданы, баулы, он покачал головой и сказал:

— Возьмите столько вещей, сколько за один раз вы сможете поднять на руках, иначе все равно лишнее придется бросить на станции. И наймите в помощь себе сопровождающего человека до самого Судака.

Так появилась красивая Ганна.

— Охота посмотреть, что оно за Черное море, про которое все так много говорят.

— Насмерть поссорилась с женихом и удирает… — болтали о ней соседки.

— Тю на вас! — огрызалась Ганна. — Я еще не собиралась замуж, а захочу, сразу рота женихов явится!

До Синельникова, чтобы посадить там в вагон, подрядили еще двоих мужчин.

Перед отъездом разные люди приходили осматривать мебель и вещи, выставленные для продажи. Двери были открыты. Приехали торговцы из Саксаганки.

— Ай-ай, — говорили они, — не такое теперь время, чтобы покупать. Да разве это товар? Так… дешевка, печки подтоплять…

Юра очень обижался и удивлялся, почему же, если им не нравится, они не уходят.

— Сбивают цену! — объяснила Ганна.

Мать продавала вещи за бесценок, дарила, оставляла на хранение или просто бросала. Юра волновался. Мама отказалась взять в Судак его коллекции минералов, старинных черепков и монет, птичьих яиц и чучел. Юра совал их в корзины, а мама выбрасывала. Он умолял маму не оставлять здесь Джоли, Бимбу и Грома. Она рассердилась.

— Не глупи! Ведь ты уже большой, должен понимать!..

Прощанье с собаками, которых он оставлял на попечение Тимиша, было наполнено поцелуями, объятиями и слезами. Самое ужасное, что все трое увязались за ними на станцию. Тимиш и Хома взяли собак на поводки и привязали к деревьям. Собаки рвались и скулили. Юра вытирал глаза кулаком.

В Эрастовке благодаря любезности давнишнего знакомого- начальника станции — кое-как удалось погрузиться в переполненный вагон. Зато в Синельникове они не смогли даже близко подойти к поезду. Сотни людей с мешками, ругаясь и напирая друг на друга, ринулись к подходившему составу. Толпа штурмовала двери вагонов, люди лезли в окна, карабкались на крыши.

Выручила Ганна. Она встретила на станции своего знакомого, пошепталась с ним, познакомила с Юлией Платоновной. И ночью он повел их по станционным путям. Двое провожавших и носильщики несли вещи. Шли долго, пролезали под товарными вагонами. Наконец пришли к пассажирскому вагону, одиноко стоявшему на дальнем пути. В нем уже были люди. Все же удалось отвоевать две полки.

Юра заснул, а когда проснулся, заслонил глаза от яркого солнца. Вагон все еще стоял. А народу! Сидели не только на скамейках, но и в проходах, на мешках, чемоданах, корзинах.

Перед мамой стоял со шляпой в руках пожилой человек и строго говорил:

— Сударыня, мы не просим жертвовать. Мы требуем вашего равноценного участия в складчине. Надо «подмазать», иначе наш вагон не прицепят к поезду. А чтобы у вас не возникало сомнения, что все деньги будут переданы по назначению, вот еще один представитель от пассажиров нашего вагона. Мы взаимно контролируем друг друга.

В «представителе от вагона» все было длинным: и рост, и узкое лицо, и длинные, до плеч, волосы, и нос, и свисающая чуть не до колен черная бархатная рубаха, и даже ногти на руках, особенно на мизинцах. «Длинный», как про себя его прозвал Юра, тоже просил «гражданку» не задерживать вагон, потому что «не подмажешь, не поедешь».

Мать разволновалась, отвернулась и откуда-то достала черный шелковый мешочек.

— Вы шутите, сударыня! — гремел сборщик. — Вас четверо!

Мать смутилась, повторяла: «Я не при деньгах». Юра знал, что это так. И все же пришлось добавить.

Длинный схватил деньги, но сборщик отобрал их, опустил в свою шляпу. И они двинулись дальше.

Юра слез с верхней полки и пошел с ними. Интересно!

Бородатый дородный купец в поддевке, когда его попросили сделать взнос, заулыбался, зачастил:

— Это можно, конешно, с нашим удовольствием…

Он начал хлопать себя по карманам, потом прикрикнул на одутловатого сына-подростка:

— Санька, нечего мух ловить, давай кошелек с дорожными деньгами! Живва!

Взяв кошелек, он порылся в нем и протянул пятерку.

— Да вы что? Вон женщина с детьми сорок дала. А у вас небось тысячи! Видно пана по халяве…

— А ты считал? Ты наживи их, деньги-то, тогда и считай свои, а не чужие!

Купец вытащил из-за пазухи толстый бумажник, долго шуршал в нем пухлыми пальцами и сунул сборщику еще десятку:

— На! Давитесь…

— Просим повежливее! — крикнул Длинный.

— Жмот! — возмущенно бросила Ганна, взглянув на группу курящих солдат.

— Эй ты, шкура! — спокойно и лениво сказал бородатый солдат. — Не дашь сотни — вытряхнем!

— Это как же понимать? Грабеж?

— Ребята, а ну сюда!

— Да нате, нате! И пошутить нельзя!

Давали все по-разному. Деньги собирали несколько раз. Наконец вагон прицепили к поезду.

Юра томился. Эх, доехать бы поскорее до моря! Высунувшись по грудь из окна вагона, он часами вглядывался в горизонт — не блеснет ли Черное море? Но за окном плыла все та же степь. Степь с отарами овец или бескрайние поля пшеницы, кукурузы. А моря все нет… Когда же? А колеса стук-стук, стук-стук…

Юра заснул стоя.

Его разбудил мамин голос:

— Зову, зову… Иди поешь.

— Не хочется.

Длинный стал рядом и сказал:

— Вон там, в степи, бегают страусы, бизоны, зебры, дикие лошади… Ездят верхом на верблюдах. А в садах фазаны и павлины.

— Где? — обрадовался Юра и высунулся из окна почти по пояс.

— В имении Фальц-Фейна «Аскания-Нова», за горизонтом. — Там собраны животные из Африки, Австралии…

— За горизонтом!.. — с огорчением протянул Юра.

Длинный стал расспрашивать, куда они едут. Где отец? Какой партии мама сочувствует?

— Мама пока беспартийная. Но папа и я за революцию. А вы какой партии?

— Я? Кавэдэ. Не понимаешь? «Куда ветер дует». Это, брат, самая хитрая партия. Смотрю на жалкий род людской, усмехаюсь и не смешиваюсь с суетной толпой. Лишь бы мою свободную личность не трогали. А ты, видно, юноша толковый.

Длинный прикурил у солдата и ушел. Юра был очень доволен, что его назвали «юношей».

Поезд остановился на маленькой станции среди плоской степи. Юра вышел погулять. Здесь море напомнило о себе ракушками. Их было много. Небольшие, желтые, белые, розовые, они устилали все пути возле станции.

Юра набрал их полные карманы, даже ссорился из-за них с другими мальчишками, выскочившими из вагонов. А здешний паренек насмешливо сказал:

— Тю на вас, дурни! Откуда вы такие? У нас из ракушек дома строят!

Юра потрогал пальцем стену станционного домика: и правда, он был сложен из огромных желтовато-белых ракушечных кирпичей.

Степь вокруг станции была не такая, как у них, в Саксаганке, не ковыльная. И трава росла на ней другая. Раскидистые серо-зеленые кусты полыни сильно пахли. И земля была не черная, а серая, а местами даже белая. Об этих пятнах Длинный, когда возвратился от паровоза, куда ходил «выяснять отношения с машинистом», сказал:

— Выпоты соли на солончаках.

Снова поехали.

И туг Юра вспомнил все, что знал о почвах. Ведь он тоже ходил с папиными учениками «брать монолиты». Они рыли узкие глубокие ямы, окапывали в них узкий высокий столб земли. Аршин чернозема — почва, а ниже — рыжий мел и подпочва. Знал он о суглинках и супесках, о кислых почвах, об удобрениях. О солонцах и солончаках тоже говорили. Но ведь соленые почвы не плодородные, почему же на них растут полынь и другие растения?

Юра забросал вопросами Длинного. Тот, чтобы отвязаться, дал ему почитать книгу рассказов Максима Горького.

«Море смеялось!» Вот зд орово сказано. А степь может смеяться? Он вспомнил весну, тысячи журчащих ручейков в степи, тысячи солнечных зайчиков прыгали в ручеек… Степь журчала, звенела, блестела, смеялась.

Но читать эту книгу было не очень интересно. Какая-то Мальва, рыбаки — сын и отец… Он быстро просматривал страницу за страницей. Хотелось найти что-нибудь о кораблях, морских бурях и смерчах, о пиратах и таинственных островах… Ничего об этом в книге не было. Он закрыл ее и тоскливо посмотрел в окно.

— Мам, ну когда будет море?

— Ты просто замучил меня. Читай!

Она протянула Юре книгу, но, взглянув на обложку, положила ее на столик.

— Нет, Юрочка, я сама с удовольствием перечитаю ее. Тебе еще рано, не поймешь…

У Длинного оказалось несколько выпусков Ната Пинкертона. Он отозвал Юру в сторону и дал ему одну книжку.

— Почитай, а потом выменяй у ребят на папиросы.

— А они не курят.

— Так их отцы курят. Учи тебя!

Купеческий сын, пухлый и бледный четырехклассник, согласился дать за книжку пачку папирос и украл ее у отца.

— Куда вы едете? — спросил Юра.

— Покупать леса в Крыму, — ответил мальчик. — Папаня говорит, что теперь из-за беспорядков можно задешево сторговать у графов и князей леса в крымских горах…

Когда Юра отдал Длинному пачку папирос, тот недовольно сказал:

— Мало взял! Надо было торговаться и взять пять пачек. Учись, брат, в жизни брать побольше и давать поменьше.

2

Вокруг вокзала в Мелитополе толпилось множество баб и дядьков с салом, паляницами, мукой, яйцами, пшеницей в мешках, курами и индейками — живыми и жареными. Все это предлагалось в обмен на материю, посуду, обувь, одежду, белье. За деньги продавали неохотно. А возле вагонов ходили рослые неулыбающиеся парни в куртках и спрашивали, нет ли продажного или на обмен оружия, патронов.

— И на що им оружие? — удивилась чернобровая Г анна.

— Немцы-колонисты вооружаются, — объяснил всезнающий Длинный. — Серьезный народ…

Когда вернулись в вагон и поезд тронулся, Длинный уселся против Юлии Платоновны, озабоченно выводящей столбцы цифр на листке, и сказал:

— Извините, мадам! Если не ошибаюсь, вы едете в Судак. И я туда же. Разрешите страннику представиться — Макс Молдышев, художник, поэт, певец античного духа… Я бы просил одолжения помочь вам.

— Спасибо. Рада познакомиться, Юлия Платоновна Сагайдак.

— Судак! Императрица Екатерина Вторая назвала Судак «лучшей жемчужиной в короне Российской». Но не будем ссылаться на упраздненных ныне монархов… Грибоедов сказал о Судаке: «Спустились под вечер в роскошную Судакскую долину. Я не видел подобной». Сударыня! Это действительно феерия! Огромная старинная Генуэзская крепость с подземным ходом к морю. (Юра сразу насторожился.) А шампанское из подвалов поместья «Новый Свет» князя Голицына! А затухший вулкан Перчем!

В этот момент Длинный увидел, что Юлия Платоновна достает из корзинки разную снедь, готовя завтрак. Он быстро прервал поэтическое описание красот Судака и обратил свое внимание на появившееся съестное.

— Какой изумительный натюрморт, эта чудесная жареная индейка в сухариках, которую вы положили на столик, пухлый пшеничный хлеб… желтое масло… белоснежное сало!..

— Пожалуйста, прошу! Извините, что раньше не предложила, — сказала Юлия Платоновна.

— Надо бы хоть из вежливости отказаться… Но быть или не быть, есть или не есть, это решаю не я, а моя бренная, глубоко презираемая мной утроба. Ну не оскорбительно ли это для идеалиста, каким являюсь я? Разрешите руками?.. Даже при царском дворе дичь едят руками… А где соль?

— Мама, смотри! — крикнул Юра.

К окошку подошла Ганна, обняла его за плечи и тоже высунулась.

Что это? Река? Озеро? Но почему оно разгорожено заборчиками на небольшие дворики? Для ловли рыбы? Так рыболовы перегораживали весной Саксаганку, оставляя для рыбы один узкий проход, против которого ставили сеть.

Странно. Такая жара, а вода покрыта льдом. И кучи грязного снега высятся по берегам и не тают.

Подошел Длинный с ножкой индейки в одной руке и ломтем хлеба с салом — в другой. С трудом, так как рот у него был набит до отказа, он пробормотал:

— Море! Сиваш!

— Как? Это — Черное море?! — с огорчением воскликнул Юра.

— Не Черное, а мелкий залив Азовского. Здесь добывают соль. Из воды. Древнейший промысел. Отсюда еще чумаки возили соль в глубину России. Отсюда шел великий чумацкий шлях.

— Это чумацкие загородки? — спросил Юра.

— Какой любопытный мальчик! — пробормотал Макс, беря со столика крыло индейки.

— Не задавай вопросов, ты же видишь, что господин Молдышев ест и ему не до тебя.

Юра с интересом поглядывал, как ест этот господин: так молотилка пожирает снопы.

— Пустое! Пусть спрашивает. Сам был таким же. Как-то ранней весной я появился на берегах Сиваша. Море тюльпанов! Земли не видно! Какой колорит! Феерия! Божественная гамма красок. Поверите — раскрыл я этюдник и три дня писал, писал, писал. В кармане ни копейки, еда — две таранки в день и ковшик воды. Но что значит для художника презренная утроба! Он жив вдохновением. Да-с, молодой человек! Это Сиваш. Еще крымские ханы отсиживались на своем полуострове за этой водной преградой, как в неприступной крепости. Узкий перешеек, мостик между Крымом и материком, они перекопали рвом. Поэтому перешеек и называется Перекоп. На крымском берегу Сиваша превосходная позиция для артиллерии. Располагая даже небольшими силами, можно сделать Крым недоступным. Ведь через Сиваш в Крым ведут лишь две узкие ниточки: Перекоп и Чонгарский мост…

— Вот чешет офицерик! — донесся голос.

Длинный сразу умолк. А потом пояснил:

— Я встретил там офицера… С его слов. Уф, кажется, немного заморил червячка. Весьма признателен, мадам!

И он вытер с глаз слезы, а с лица пот.

— Я человек великой, но несчастной судьбы… — снова начал он. И пока ехали до следующей станции, успел рассказать даже о том, как стрелялся из-за несчастной любви к петербургской знаменитой балерине. — Мадам, мой идеал — сверхчеловек. Для меня нет ничего невозможного, запретного. Я выше жалких законов людей и их рабской морали. Но когда мною овладевают страсти, я становлюсь ребенком.

На станции «ребенок» попросил у вконец растрогавшейся Юлии Платоновны немного взаймы. Керенок не оказалось. И тогда он предложил разменять сотню. Это была последняя сторублевка, да еще «николаевская».

Когда «сверхчеловек», как он называл себя, вернулся, глаза его блестели и походка была излишне твердой. Он рухнул перед Юлией Платоновной на колени и начал целовать ее руки.

— Убейте меня, подлеца! Воры вытащили ваши деньги вот из этого самого кармана. — Он выворачивал карманы и твердил: — Вот, пуст, пуст…

— Встаньте! Боже мой, какой ужас! Ведь это были последние мои деньги. На что мы доедем в Судак?

— До сих пор не могу опомниться, сударыня! Рыдаю у ваших ног… Ганна, Офелия! Помогите дойти до места!.. Горе меня подкосило!

Юлия Платоновна брезгливо вытерла руки носовым платком и отвернулась.

Из соседнего купе, куда Ганна увела «сверхчеловека», послышался громкий шлепок, и Ганна с пылающим лицом стала к окошку рядом с Юрой.

— Он ударил тебя? — спросил Юра.

— Это я дала ему леща! Пачкун…

На станцию Джанкой прибыли поздно вечером. Здесь им предстояло пересесть на другой поезд, до Феодосии. Они долго сидели на перроне, на вещах. Мама привалилась к сундуку и заснула. Ганна прикорнула с Оксаной на руках. Юра долго таращил глаза, стараясь не заснуть, — ведь он единственный мужчина, охраняющий покой и безопасность этих женщин! Эх, жаль, что Тимиш не дал ему обреза в дорогу…

На рассвете мама с трудом растолкала его. Подходил поезд. Без приключений, с помощью двух солдат, которых завербовала бойкая Ганна, погрузились в вагон. И Юра молниеносно снова заснул. Он проснулся от игры веселых солнечных зайчиков на его лице. В вагоне было необычно светло, из окон лился синий-синий свет, даже глазам больно.

Юра лениво подошел к окну и застыл, изумленный, непонимающий. Передним, широко раскинувшись, поднималась высоко в небо огромная сине-голубая гора. Смотреть на нее можно было только чуть зажмурившись, так она излучалась.

— Что это?

— Море, хлопчик, Черное море! — сказал кто-то сзади.

Море! Самое настоящее — совсем рядом! И кажется синей горой. Поезд шел вдоль берега. Только теперь Юра заметил узенькую белую полоску береговой пены. А чуть подальше в волнах прыгали веселые солнечные блики. Море смеялось.

Юра засмотрелся. Море уже не казалось ему горой, вздымающейся к небу. Вон на больших камнях, недалеко от берега, сидят мальчишки с удочками. Лежат вытащенные на пляж лодки. И далеко-далеко, у самого горизонта, чернеет что-то маленькое, как спичечная коробка, и за ним тянется длиннющая полоска дыма. Пароход?

3

В Феодосии перрон быстро опустел. Пассажиры с вещами будто растаяли в знойном воздухе. Глядя в другую сторону, прошмыгнул Длинный, стараясь не замечать Юлии Платоновны. Только Юра с Ганной и Оксаной остались возле груды багажа. Юлия Платоновна ушла в город продать золотые часики. Никому не нужный поезд стоял на пустой станции. Здесь не было ни галдящей, беснующейся толпы мешочников, ни солдат с котелками, ни штатских с винтовками. Тишина. Какой-то совсем иной мир. Под пыльной акацией сидел старый носильщик, лениво курил и ждал, когда его позовут. Ему надоело ждать, и он подошел, предложил перенести вещи в вокзал. Но Ганна боялась тронуться с места, да и денег на оплату носильщику пока не было. Время шло. Оксана жаловалась на жару, капризничала.

Стуча каблуками, прошагал толстоногий усатый городовой в мундире без погон, с огромным револьвером и шашкой на боку. Увидев Ганну, он подкрутил усы, а затем посмотрел на Юру.

«Почему он на меня так посмотрел? Может, это тот самый, в которого я плевал возле пузатой тумбы на углу Екатерининского проспекта и Соборной? Они так похожи друг на друга…» Юре стало не по себе. И хотя на рукаве городового была красная повязка со словом «милиция», Юра сказал:

— Пойду пройдусь, — и, не слушая возражений Ганны, вышел через калиточку в стене на привокзальную площадь.

И здесь тихо, спокойно, сонно. Прохожих не видно. А солнце! Солнце просто печет, поджаривает. И синее небо, ни одной тучки! А вокруг все белое или беловатое. Света столько, что смотреть больно, слепит.

По ту сторону мостовой, у каменной ограды, стоят два странных экипажа с парусиновой крышей. На головах лошадей островерхие соломенные шляпы, а уши торчат из них в прорезанные отверстия. Потеха! Расскажи Тимишу, не поверит. Лошади худые. В училище на таких воду возили. Неужели здесь такие извозчики?

Мимо проехала такая же длинная коляска. Седоки разместились на ней не лицом к лошади, а боком. Трое уселись с одной стороны и трое с другой, сидят под балдахином, укрепленным на железных палках.

Юра пересек пышущую зноем площадь и подошел к лошадям. Они лениво шевелили ушами, лениво мотали головами, нехотя дергали ногами, отгоняя мух и оводов. Под тенью балдахина в коляске лежал человек в безрукавной куртке и с красной феской на голове. Он объяснил, что экипаж этот называется «линейка». А шляпы на лошадях — от солнца, чтобы предохранить их от солнечного удара.

Возница расспросил Юру — кто он, откуда.

— Я повезу вас в Судак! — объявил он, вставая. — Айда, мальчик, зови твой папка-мамка! Ходи, только шапка надевай! Без шапка солнечный удар будет.

Да, жарко. Даже на акациях поникли листья. Все живое укрывается в тени пыльных деревьев, заборов. Над витринами магазинов натянуты холщовые навесы. И тут Юра увидел маму — она шла к вокзалу — и окликнул ее.

Мать сговорилась с извозчиком. На перроне извозчик поднимал вещи, цокал языком и качал головой, а потом сказал, что одна линейка не заберет, можару надо. Когда сторговались, он отправился на базар за арбой — можарой. Обещал быть через час.

Мама с Оксаной пошла на вокзал. Носильщик, Ганна и Юра перетащили туда вещи.

Долго тянется время. Душно. Мухи. Скучно. Хорошо бы пойти к морю. Это близко, надо только перейти станционные пути. Но мама не разрешает.

Раздался цокот копыт, стук колес.

— Приехал! — крикнул Юра и распахнул дверь.

Нет, это не извозчик. Из щегольского пароконного экипажа сошел высокий, худощавый человек с небольшими «английскими» усиками под носом. Юре понравился его пробковый шлем с козырьком спереди и сзади. Шлемы эти назывались «здравствуй-прощай». На картинках в «Мире приключений» такие шлемы носят африканские охотники на львов.

Войдя в вокзал, он окинул взглядом помещение и, всмотревшись в мать Юры, снял шлем и поклонился.

— Юлия Платоновна?! Какая неожиданная встреча!

— Граф?..

— Всеволод Ростиславович… Рад встретиться!

— Я помню! Простите, не узнала сразу. Я в дорожном виде, только что с поезда…

— Мой экипаж к вашим услугам.

— Что вы! Мерси! Такая уйма вещей! Я уже наняла можару и линейку. Но, если вы так любезны, у меня будет к вам просьба.

— Все что угодно. Прошу вас в буфет.

Чуть прихрамывая, он поспешил открыть дверь, пропуская Юлию Платоновну и Юру вперед. Сели за столик.

— Ты меня не узнаешь? — Граф протянул Юре руку. — Ты Васю и Лизу помнишь?

Юра не помнил, но постеснялся признаться и промолчал.

— Как же ты не помнишь? — вмешалась мать. — Тогда тебя рак укусил.

— Помню! — громко крикнул Юра и смутился.

Он вспомнил уголок дубовой рощи, большой пруд, груды рыбы и раков, вываленных из бредня на берег, и того огромного рака, который ухватил его клешнями за палец. Это было очень-очень давно. И фамилию графа вспомнил: Бернист.

— Чем вас ранило в ногу? — поинтересовался Юра.

— Юра! — осуждающе воскликнула мать.

— Автомобиль перевернулся… — ответил граф. — Ты мороженое любишь?

— Очень! — выпалил Юра и снова получил замечание от матери.

Граф заказал подбежавшему официанту чебуреки, вино и мороженое. Он сидел на стуле ровно, как учили Юру, и, сомкнув перед собой кончики обеих рук, говорил. Юра старался сидеть так же ровно и тоже сомкнул перед собой кончики пальцев.

— Простите за бесцеремонность… А когда приедет Петр Зиновьевич? — спросил граф Юлию Платоновну.

— Обещал осенью. Я так волнуюсь за него.

— Политика — вещь опасная! — сухо заметил граф.

— Феодосия меня поразила. Ну совсем другой мир!..

Граф Бернист усмехнулся:

— В Феодосии пятого марта, уже после отречения императора, в суде слушалось дело «об оскорблении величества»…

— Поразительно! Граф, не выручите ли вы меня деньгами? Я попала в затруднительное положение из-за излишней доверчивости. Представьте себе… — И она рассказала о Длинном.

— Пятьсот достаточно?

— Что вы, что вы! Пятидесяти хватит. Я сторговалась за сорок пять!

Граф положил на стол две сторублевки и сказал:

— В Крыму все вздорожало…

— И очень? — Мать взяла одну сторублевку и поблагодарила.

— Судите сами, в три-четыре раза! Только в нынешнем семнадцатом году на нужды армии ушло сто тысяч голов крупного рогатого скота и сто пятьдесят тысяч свиней. А ведь вы знаете, что скотоводство в Крыму небольшое. Виноделие, сады — вот здешнее богатство. Уже в прошлом году здесь не хватало продовольствия. Таврический губернатор вынужден был воззвать к гражданской совести торгового класса и разрешил обществу купцов избрать комитет по борьбе с дороговизной… А получилось, что господа коммерсанты занялись, попросту говоря, узаконенным мародерством. Конечно, похвальна мысль сотрудничества общественных сил и власти, но Россия к этому еще не готова…

— А какая сейчас в Крыму власть?

— В начале марта вице-губернатор князь Горчаков передал бразды председателю губернского земства… Сейчас власть распределилась между почтенными городскими думами, какими-то Советами депутатов и комиссарами разных толков.

— Как же они делят власть?

— И это еще не все! Возникли «общественные комитеты». Появились союзы домовладельцев, «активных деятелей Февральской революции», «союз имени Минина»… Многовластие…

— В Крыму была бурная революция?

— Мирная. В Севастополе, например, Советы были созданы приказом командующего флотом адмирала Колчака.

— Как же так?

— Главное, чтобы в Советах были свои люди: в крымских Советах большевиков совсем мало. Нас тревожит другое — сепаратистское движение татар, требующих отделения от России и присоединения Крыма к Турции. Но хлыст и узда еще в наших руках! Мы уже зачислили в татарские конные эскадроны около двух тысяч преданных русских офицеров. И еще добавим. Главное — держать власть в этих эскадронах в своих руках. А форма? Название? Чепуха! Пусть называются хоть африканским войском. Декорация… Назревают великие события! Сумасбродству и революционной болтовне будет положен конец. И татарские эскадроны пустим здесь против взбунтовавшегося солдатского быдла. Даст бог, Россия покончит со смутой. А пока политическое состояние сложное… Вы слышали, что Ленин, глава большевиков, вернулся из-за границы?

— Нет. А кто это такой?

— Ленин? — Граф саркастически усмехнулся. — Самое глупое — недооценивать противника. Ленин — крайний социалист, умеющий влиять на толпы недовольных, голодных людей обещаниями даровой земли, хлеба и мира. Нам можно не бояться революционных фраз Временного правительства, декламации о «свободной России» и красных бантов. Лишь бы поддерживался исторический порядок: армия подчинялась приказам офицеров, крестьяне не покушались на дворянское землевладение, а рабочие не бунтовали против промышленников. Но солдаты, подстрекаемые большевиками, убивают офицеров-патриотов, отказываются воевать и с оружием в руках примыкают к бунтующим низам в деревне и городе. Большевизм — страшная опасность! К счастью, прозрение началось. Соединенные Штаты Америки протянули руку помощи, предоставили заем Временному правительству. Мы здесь тоже не сидим сложа руки. Я имею сведения, что генерал Корнилов и некоторые петроградские высшие офицеры накапливают силы для разгрома большевиков. Я уверен в победе над разгулявшейся стихией. Я, кажется, утомил вас?

— Что вы, я слушаю с огромным интересом. Ведь я ничего не знаю о Крыме, а нам здесь жить.

— В марте состоялся всекрымский мусульманский съезд. Нынешний муфтий Челембиев Челибжан является главой татарского национального движения. Но среди татар есть деятели всяких направлений. Одни требуют присоединения к Турции, другие — автономии, третьи — раздела императорских и великокняжеских земель, которых в Крыму очень много. Созданы, как я уже говорил, татарские конные эскадроны. В Севастополе появились группы большевиков. Это куда опаснее татарских сепаратистов…

Официант принес прикрытое салфеткой блюдо и расставил тарелки. Граф Бернист настоял, чтобы позвали Оксану. Юра побежал за ней и отнес два чебурека Ганне.

Плоские большие поджаренные пирожки с сочной бараниной очень понравились Юре. Еще больше ему понравилось мороженое, и он съел бы третью порцию, но мама запретила.

— Вы здесь по общественным делам? — спросила Юлия Платоновна.

— По личным. После решения царского правительства о ликвидации немецкого землевладения в России я несколько расширил свои поместья в Таврии. А сейчас из-за этого неприятности. Мужики и немецкие колонисты захватили мои земли за Перекопом. Да и в Крыму были попытки… Пришлось принять меры… Сейчас жду офицера, он должен прибыть на дрезине.

— В Крыму тоже беспорядки?

— Я, кажется, встревожил вас? Не беспокойтесь! Власть в надежных руках. А в Судаке нет ни фабрик, ни верфей, ни флота. Там нет и не было никаких революционных событий. Мир и тишина… Благословенный уголок.

4

Вначале дорога в Судак показалась Юре скучной. В окрестностях Феодосии — лысые холмы с бедной, колючей растительностью, между ними поля. Только растут на них ровные ряды кустов, каждый куст привязан к колу. И моря не видно…

— Что смотришь? Винограда не видел? — спросил извозчик.

— Значит, эти кусты виноградные? — удивился Юра. — А я думал, что виноград растет в садах, а не в поле.

Вдоль дороги валялось много красивых камней. Лошади больше шли шагом, чем бежали. Юра соскакивал, подбирал какой-нибудь камень и снова садился. Вскоре у него набралось десятка три. У них, в степи, такую коллекцию надо было бы год собирать, а тут он за полчаса нашел песчаник, конгломерат, кварцы… Разноцветные, гладкие.

— Вай, вай! Зачем так много камней грузишь? Лошадям тяжело. В Судаке какой угодно камень есть. На берегу моря еще красивее есть. Аметист там есть. Приедем Коктебель, Отуз, там купишь большой стакан сердолик. Знаешь сердолик?

— Нет!

Мама рассказала о розовых полупрозрачных сердоликах, их находят на берегу моря, в прибое, об узорчатых окаменелостях и прозрачном горном хрустале.

Когда проезжали Коктебель, их на дороге встретили мальчишки со стаканами, полными сердоликов. Юра на свои сбережения купил стакан, но красивые камешки пришлось отдать Оксане, так они ей понравились.

Вот здесь Юра увидел настоящие горы, высоченные, скалистые, островерхие.

— Карадаг, потухший вулкан, половина его обрушилась в море, — сказала мама, указав на безлесный горный хребет, мрачно вырисованный на фоне синего неба.

В Отузах, на половине пути, остановились на два часа, кормили лошадей, перед тем как подняться на перевал через горный хребет. Юра купил здесь еще стакан больших сердоликов. Розоватые, опаловые, эти камни, если посмотреть через них на солнце, светились кровавым дрожащим светом.

Юра был в восторге, предвкушая тот эффект, какой они произведут в гимназии. Их можно будет обменять на что угодно. Он совсем забыл, что его исключили из гимназии.

Потные лошади, опустив головы и обмахиваясь хвостами, карабкаются по зигзагообразной дороге в гору. Извозчик идет рядом пешком. Юра и Ганна, чтобы облегчить линейку, тоже сошли и карабкаются наверх по тропинкам, срезая повороты дороги.

Лес по сторонам низкорослый: дубняк, карагач, орешник, заросли кизила. Трава жесткая, колючая.

— От дурни, эти крымчаки, и охота же принимать такую муку в горах! — ворчит Ганна, вытирая пот с лица. — Переехали бы в вольные степи на помещичьи земли.

На перевале остановились.

Вокруг вздыбленные в небо громады, то зелено-курчавые, лесистые, то каменные, голые. За одной вершиной виднеется вторая, третья. Одна скала напоминает затаившегося медведя, другая — ящера с зубчатой спиной, третья — голову в шлеме. А склоны? То ровные, пологие, то крутые, морщинистые, стеной! Горные кряжи рассечены ущельями, на дне ущелий — каменистые русла горных рек.

Местами поросший лесом склон вдруг обрывается вниз отвесной скалистой стеной. Солнце печет нестерпимо. Цикады трещат так, будто сотни ножиков царапают по тарелочкам. Воздух звенит. Юра выследил цикаду. Это оказалась преогромная муха, только крылья у нее не торчат, а облегают бока. Хотел поймать — улетела. Пошел на треск другой и увидел за камнем притаившуюся змею. Тоненькая, серая. Вытянулась, только головой поводит и язык то и дело высовывает. Схватил было камень, чтобы убить, но присмотрелся: вокруг шеи змеи оранжевый воротничок и на спине нет черной полосы. Уж. А ужи полезные, об этом еще Балу сказал. Юра отшвырнул камень. И он покатился по склону, запрыгал, подскакивая все выше и выше. Юра начал сталкивать большие камни. Один попал в куст, а из-под него выпрыгнул заяц и понесся по склону вверх. Наконец подъехала линейка. Извозчик сказал:

— Садись. Лошади мал-мало постоят. И поедем вниз.

Под заднее колесо он подложил привязанный цепью к линейке железный полозок, чтобы он притормаживал. Спуск был очень крутой, и лошади на поворотах почти садились на кремнистую дорогу. Спустились в прохладное ущелье. Переехали мелкую, но очень быструю речку, вода пенилась и журчала в камнях.

И снова перевал, снова подъем и спуск.

Наконец горы расступились широким полукругом.

— Судакская долина, — сказал извозчик, чуть придержав лошадей. И потом, как заправский проводник, он показывал и называл своим седокам горные вершины, хребты, ущелья, дальние постройки.

Справа, словно скелет исполинского ящера, возвышался ребристый гребень длинной узкой скалы. Под ним краснеют черепичные кровли. Это поселки Большой и Малый Таракташ. Дальше высится огромная зеленая гора Перчем. Очень смешное название!

— Перчем-шерчем-посолим! Перчем-шерчем-посолим!.. — нараспев начинает выкрикивать Юра.

За ним вторит Оксана, и они уже хором распевают эти слова, в такт им подпрыгивая на сиденье.

— Сейчас же прекратите чепуху молоть! — рассердилась мама. — Замолчите!

За горой Перчем на голой белой скале виднеются серые башни и стены древней Генуэзской крепости. Настоящие башни, настоящие крепостные стены опоясывают каменистую гору, взбегают на ее острую вершину. Как на картинках в книгах о рыцарях и битвах! Юра поражен. Он присмирел и смотрит, смотрит… Ему уже мерещатся на башнях воины. Вдоль стен на закованных в железо конях мчатся закованные в латы всадники в шлемах; в их руках щиты, пики и широкие мечи…

Поворот дороги — и слева вытянулась обнаженная белая гора Алчак. Между Генуэзской крепостью и Алчаком синеет море, подковой вдаваясь в долину.

Долина? Не долина, а зеленое море! Лес высоких тополей, фруктовых деревьев, ковры виноградников. Посреди долины, поближе к морю, белеет верхушка колокольни.

Извозчик показал на нее кнутом:

— Судак!

Лошади не спеша трусят по дороге. Линейку сильно встряхивает на камнях.

— Рук нема поскидать камни с дороги, что ли? — негодует Ганна.

— Сейчас здесь дорога, а пойдет большой дождь — река будет, много камней с гор принесет, — отозвался извозчик.

В Судак не поехали, а свернули влево, вдоль высоких холмов. По обе стороны дороги тянулись каменные и глинобитные ограды, за которыми виднелись виноградники, сады, и в их тенистой глубине — белые дома под красной черепицей. Возле домов стройными свечками высились кипарисы, алели красными цветами какие-то кусты.

— Долго еще? — в который уже раз спрашивал Юра.

— Скоро! Скоро! — монотонно отвечал извозчик, почмокивая на уставших лошадей.

Но линейка все катилась и катилась, поднимая за собой белую пыль.

Вдоль дороги потянулись резные столбы из ракушечника, соединенные витой чугунной оградой. За нею, как на пьедестале, вздымался двухэтажный красивый дом с белыми колоннами. К нему вела аллея высоких кипарисов.

— Вот! — многозначительно произнес извозчик.

— Это наш дом? — обрадовался Юра.

— Нет, — усмехнулся возница. — Это его сиятельства графа Берниста вилла… Ба-альшой начальник, богатое имение…

Потом началась длинная ограда из красного кирпича. На каменных столбах чугунных ворот вырезаны щиты, а на щитах — стоящие львы с мечами в лапах и еще какие-то знаки.

— Черный двор графа… Много коней, машин, много вина…

Линейка катилась все дальше и наконец, свернув направо, остановилась у закрытых деревянных ворот. Извозчик распахнул ворота и повел лошадей под уздцы к невысокому белому дому, вдоль которого тянулась деревянная веранда, сплошь увитая стелющимися кустами роз.

— Вот мы и приехали! — не слишком уверенно сказала Юлия Платоновна и. пошла навстречу полному господину в чесучовом костюме.

За ним стоял средних лет татарин в черной тюбетейке и жилете поверх шелковой белой рубахи.

— Я Михаил Леопольдович, управляющий графа Всеволода Ростиславовича, — представился господин, сняв шляпу и пожимая руку Юлии Платоновне. — Его сиятельство мне звонил из Феодосии… А это ваш Юсуф. Георгиевский кавалер! Будет прислуживать вам, ухаживать за садом. Прошу любить и жаловать… Юсуф, неси вещи в дом!.. А теперь разрешите откланяться.

И управляющий ушел, подмигнув Ганне.

— С приездом тебя, барина! — Юсуф поправил рыжеватые, торчащие в стороны усы, улыбнулся, показывая желтоватые зубы, и протянул руку. Юлия Платоновна пожала ее.

Юре понравился внимательный взгляд его небольших, глубоко сидящих глаз, тонкий точеный нос на худощавом, в оспинах, узком лице.

Во двор въехала можара с вещами. Юра тоже начал перетаскивать вещи.

— Али! — крикнул Юсуф.

Из-за деревьев, где белел второй домик, выбежал мальчик лет четырнадцати. У него был такой же нос, как у Юсуфа, и такое же узкое лицо.

— Гуляй с Али! Тебя как зовут?

— Юра!

— Гуляй с Али, Юра! Али хорошо говорит по-русски. Я научил.

— Мама, можно? — спросил Юра у Юлии Платоновны.

— Иди-иди, не вертись под ногами!

— Селям алейкум! — сказал Али.

— Селям алейкум! — повторил Юра.

— Не так. Надо отвечать: «Алейкум селям». Якши? Якши — это хорошо. Куда пойдем? — спросил Али, с интересом рассматривая русского мальчика.

Прежде всего они обежали вокруг дома. Он был Г-образным, почти весь фасад закрывала широкая веранда. Сбоку прилепилась пристройка с большими двустворчатыми дверьми. Как ворота — воз проедет.

— Что там? — спросил Юра.

— Тарапан! — Встретив недоуменный взгляд, Али пояснил: — Там виноград давят. Пошли в сад!

Узкий каменистый двор отделен от сада рядом кипарисов и канавой с водой. Юра перепрыгнул канаву. Сорвал яблоко. Кислое-прекислое…

— Слушай, Али, а где лошадь? — торопливо спросил Юра, далеко отшвырнув яблоко и потеряв интерес к саду.

Он еще дома знал, что на даче в Судаке у них будет лошадь. Прежде всего надо с ней познакомиться!

— Есть лошадь. Карай ему имя. Пойдем покажу.

Они подошли к низкому длинному дому в глубине двора. В меньшей его части, в двух комнатках с кухней, жил Али с отцом, матерью и сестрами. Другую часть занимала конюшня, имевшая сквозной проезд: двери с одной и с другой стороны дома. Карай стоял за второй дверью, на заднем дворе, у корыта. Нет, это не был скакун, не годился он и в фаэтон. Такого у них в училище взяли бы только в водовозы. Темно-гнедой, рослый, костлявый… Юра был очень разочарован. А он-то мечтал!

— Вишня уже есть, абрикос есть, — утешал его Али и повел в глубь сада.

Наелись вишен и абрикосов так, что животы округлились.

— Айда к морю! — предложил Юра.

— Айда! — охотно согласился Али.