Глава II. БЛИСТАЮЩИЙ МИР.

1

По каменистой дороге, вырубленной в каменном подножии Алчака, мальчики выбежали к морю. Сразу за их спиной вздымается могучая скальная стена горы Алчак.

— С камней будем купаться или с песка? — спросил Али.

Юра не ответил. Перед ним расстилалось море. Шелковое, сказочное синее море! Оно раскинулось до самого горизонта. А там тянулась полоска дыма, но парохода не видно… Юра почувствовал себя совсем крошечным-крошечным.

По морской ряби прыгали синие, голубые, лазоревые, зеленоватые зайчики. Море дышало, чуть шумело, ласкалось у самых ног. С моря веял ветерок, приносивший какой-то необычный волнующий запах.

Юра не шевелился. Он стоял восхищенный, широко раскрыв глаза, раздув ноздри.

Вправо за узкой речкой, обрамленной кустарником, огромным голубым овалом вдалось в сушу море. Морской берег тянется до далекого белого утеса, отвесным мысом шагнувшего в море. На нем темнеют сказочные старинные башни и крепостные стены… За этим утесом вздыбилась к небу и ступила в море вторая, такая же скалистая, островерхая, но куда более высокая гора. Будто Геракл рассек ее мечом от вершины до основания: половина исчезла в море, а половина вздымается над ним.

Далекий полукруг синих гор казался фиолетово-дымчатым. Лишь вдали, за горой Перчем, белел каменный гребень, напоминавший хребет дракона. Юра узнал его.

А если посмотреть еще правее, то увидишь гору Сокол и сбегающие с ее причудливо рассеянных склонов виноградники Нового Света.

Внизу перед мальчиками, на берегу и в море, лежат каменные обломки плиты, отколовшиеся от громады Алчака. Когда волна перекатывается через камни и они появляются из воды черные, с шевелящимися водорослями, кажется, будто из морской пучины лезут на берег чудовища.

Дальше других в море стоит самый большой камень, похожий на дом с плоской крышей.

— Так где будем купаться? — снова спросил Али.

— Давай с песка! — предложил Юра и снял сандалии.

Они выбежали на пляж. Раскаленный песок обжигал голые ступни. И до воды они мчались вихрем.

Волны с шумом накатывали на пологий песчаный берег, выхлестывались на песок и, оставив на темном песке кружевца пены, убегали назад.

— «И жемчужная пена колена его серебрит», — продекламировал Юра.

— Нэ? Что? — спросил Али.

— Так. Очень большие волны!

— Это волны? Пхе! Совсем спокойное море. Вот будет шторм, тогда увидишь. Шторм выбросит на берег много морской травы. Будем в ней запутавшуюся рыбу брать.

— Чем это пахнет?

— Морской травой, водорослями. Из них йод добывают… Плавать умеешь?

— Немного! — слукавил Юра и, вбежав в воду, поплыл саженками, изо всех сил стараясь «показать класс».

Али легко догнал его. Плыл он иначе. Юра старался подальше вытягивать руки. Али плыл на полусогнутых. Юра старался держать голову повыше. Али плыл, наполовину погрузив голову в воду. Вдыхал и выдыхал почти в воде, когда поворачивал голову.

— Ты не так плывешь! — крикнул Юра.

Они долго и упорно плыли наперегонки. И Юра не мог догнать Али. Берег быстро отдалялся. Юра уже запыхался. Пришлось глотнуть горьковато-солоноватой воды. Они оба устали, но никто не хотел первым поворачивать.

— У тебя иголка есть? — вдруг спросил Али, перевернувшись на спину.

— Какая иголка? Зачем?

— Если схватит судорога, надо уколоть мускул.

Теперь они плыли рядом.

— Первый раз слышу! Неудобно держать иголку в кулаке и плыть.

— Зачем в кулаке? Загоняем ее под кожицу ладони возле большого пальца. Не мешает. Я не взял иголку. Айда на берег.

— Якши! — как можно снисходительнее ответил Юра.

Они поплыли к берегу не спеша, подолгу отдыхали.

— Видишь два дерева на горе? — спросил Али, указывая на две сосны, прилепившиеся высоко на склоне Алчака. — Там вход в пещеру, большую… А внизу, под каменным обрывом, грот есть. С моря можно в него заплыть. Очень красиво…

Вдруг он начал громко хлопать ладонью по воде.

— Ты чего?

— Хлопай сильней! Разве не видишь? Дельфин играет. Подплывет к тебе поиграть, ка-ак ударит хвостом! Дельфины песню любят. Если выйдем на лодке в море и красиво запоем, дельфины часто подплывают, слушают, балуются, играют.

Юра увидел дельфинов невдалеке. Их выгнутые черные лоснящиеся тела выскакивали из волн и, описав дугу, исчезали под водой. Он тоже стал хлопать ладонью по воде. Дельфины удалялись.

— Рыбу гонят! — крикнул Али. — Видишь, у грота из воды столбы торчат. Видишь, на одном столбе, на помосте, сидит человек.

— Ну, вижу!

— Между столбами в море опущена большая сеть. Рыба зайдет — сеть ей выход закроет.

На берегу мальчики бросали друг в друга медузами, потом, лежа на животе, искали в песке сердолики.

И Юра легко нашел три. Стоило покупать!

— Это правда, что твой отец георгиевский кавалер? — спросил Юра.

— Правда. У него четыре георгиевских креста. Он полный георгиевский кавалер.

Али рассказал о том, как его отец взял в плен германского офицера с военными картами, как вынес из боя раненого русского полковника, как ходил в разведку…

— Если твой отец такой герой, почему же он не на фронте?

— Он приехал домой из госпиталя.

— А когда поедет воевать до победного конца?

— Он пойдет в татарский эскадрон — будет офицером.

— Али, а почему вы живете у нас? Разве у вас нет здесь своего дома?

— Наш дом в Таракташе. Только отец поссорился… И нанялся сторожить вашу дачу… Айда купаться с большого камня!

Отдохнув, они поплыли на большой камень. Влезть на него можно было и со стороны, обращенной к Алчаку, но Али сказал, что с моря удобнее.

2

На верху камня, в узкой промоине, тесно скучившись, сидели четверо черных, как негритята, мальчишек. Они не сдвинулись с места, но с любопытством воззрились на подплывавших Али и Юру.

— Селям! — приветствовал их Али.

— Что же это вы так классно рванули почти до Нового Света, а потом назад? Слабо? — спросил голенастый мускулистый парнишка лет тринадцати, насмешливо кривя полные, слегка вывернутые губы. У него был приплюснутый нос с открытыми ноздрями, курчавые волосы. Совсем как у негра.

— Это Юра Сагайдак. Гимназист. Сегодня приехал, — представил своего нового друга Али. — А этот, — он показал на курчавого, — Колька Малаханов. — И добавил: — Он отсюда в Новый Свет плавал. Утопающего спас. И стреляет перепелов влет без промаха. И еще помогает своему папе — парикмахеру. Учился брить и отрезал пол-уха извозчику Жоре.

— Не заливай! — кратко бросил Коля.

— А что?! Неправда?

— Ты охотник? — поинтересовался Юра.

— В Судаке не охотником может быть только чокнутый! — небрежно ответил Коля.

— Этот, — рука Али протянулась к стройному пареньку, на матовом лице которого блестели огромные глаза, — Манас. Его отец винодел.

Глядя на красивое, словно точеное лицо Манаса, Юра вспомнил голову греческого бога Аполлона в рисовальной комнате гимназии.

— А вот Степка! — Али ткнул в плечо самого долговязого рыжеватого паренька с плутовскими голубыми глазами. — Первый рыбак! Его папа тоже рыбак… А этот — самый умный в Крыму человек, Сережа. Первый ученик в нашем классе. Прочитал сто книг!

— Да ну тебя!.. — откликнулся маленький, худенький ушастый мальчик. — Посмотри лучше на своего товарища, на что он похож…

Юра окинул взглядом свои руки, тело, ноги. Все в порядке, даже царапин нет.

— Ты ведь уже красный, как помидор! — воскликнул Сережа.

— Давай играй домой, пока вся кожа пузырем не вздулась! — приказал охотник Коля.

— А я еще не докупался! — храбро ответил Юра, не терпевший, когда им командовали.

— Тогда не будь психом, — прикрикнул Коля, — скорее прыгай в воду! Слабо прыгнуть ласточкой с самого верха!

Коля быстро взбежал на самый высокий край камня и, соединив над головой ладони рук, полетел головой вниз. Он описал дугу в воздухе и почти без всплеска вонзился в воду. Почти тотчас его курчавая голова показалась над водой. Отфыркиваясь, он отплыл в сторону, уступая место.

Юра встал на тот же гребень. Так же поднял руки над головой. До воды было больше сажени, а когда волны расступились — и того больше. Прыгать с такой высоты, да еще головой вниз, ему не приходилось. Сознаваться нельзя. Он зажмурил глаза, оттолкнулся… и ляпнулся раскорякой, животом на воду, подняв тучу брызг. Боль в животе была ужасная. «Купили дурака!» Рот сам открылся для крика. Юра сжал зубы и нырнул вглубь. Еще ниже. Даже ушам стало больно. Он открыл глаза. По песчаному дну пробегали блики волн, рядом шевелилось что-то черное и огромное… водоросли… «Лучше бы не выныривать, — пронеслось в голове. — Засмеет, обезьянья рожа». Вдруг чья-то рука схватила его за волосы и потянула кверху. Когда вынырнули, Юра узнал Колю Малаханова. «Обезьянья рожа» не смеялась. Живот очень болел. Не влезть… Юра ухватился одной рукой за выступ, а другой начал усиленно тереть волосы; пусть думают, что моет.

Ребята пытливо, но без снисходительного сожаления смотрели на него. Коля Малаханов сказал:

— Это хитрый камень. Мы сначала всегда прыгаем с небольшой высоты, чтобы освоиться.

Будь на месте этих ребят гимназисты, засмеяли бы! А эти совсем другие… Очень они ему понравились!

Потом все прыгали с нижнего уступа вниз ногами. Юра, пересиливая боль, все же влез и прыгал вместе с ними. Но даже с метровой высоты он не мог заставить себя прижимать руки плотно к телу и оттопыривал их в прыжке. Потом прыгали с карниза повыше.

— Айда, кто дольше продержится под водой! — скомандовал Коля.

По счету «три» все шестеро опустили головы в воду. Каждому было видно всех. Не обманешь! Юра чуть не задохнулся, но выскочил из воды вторым, после Манаса.

А потом драли мидии — большие ракушки, приросшие к подводным камням.

3

За два часа Юра много рассказал о себе и узнал немало интересного от своих новых приятелей. Оказывается, есть подземный ход из Девичьей башни Генуэзской крепости. Ребята похвалились своим уловом. На веревке, опущенной в воду, были нанизаны бычки, зеленухи и горбыли. Удивительно красивой расцветки морские рыбы! Переливаются, играют красками. Мальчики рассказали, как «топчут» камбалу и как опасно наступить на морского петуха: у него на хвосте преострые шипы, если ударит, рана долго не заживает.

Юра, конечно, рассказал (пошире разводя руки), каких карпов он ловил в пруду Бродских. А ему сейчас же показали, как собирать рачков под камнями — самую лучшую наживку! А ловят здесь без удочек, удерживая леску на пальце. Хорошо видно в зеленоватой воде, как подплывает к наживке рыбка, как клюет. Интересно!

Условились завтра утром поплыть на лодке к «Святому Георгию» драть мидии. Степа возьмет лодку у отца. «Святой Георгий» — это английский фрегат, затонувший в Судакской бухте шестьдесят лет назад, еще в Крымскую войну. Борта его аршина на два торчат над дном и обросли очень большими ракушками мидий.

Приподнявшись на колено, Юра осматривал окрестности. Среди кипарисов, тополей и каштанов виднелись дачи. Виноградники и сады начинаются от пляжа.

— Вон там белеет дача Жевержеевых, очень богатых купцов, торгующих вином в Москве. Они задешево скупают молодое вино у дачников, имеющих небольшие участки, у татар. И это вино, — объяснял Сережа, — Жевержеевы выдерживают в своих подвалах по два-три года. И продают задорого. В кулаке держат небогатых виноградарей!

— До чего же скаредная эта Жевержеиха! — возмущался Сережа. — Джимболосить и то не разрешает!

— Джимболосить? — переспросил Юра.

— После уборки винограда каждый имеет право попользоваться остатками на кустах, — пояснил Сережа. — А Жевержеиха ягодку жалеет. Ведь все равно пропадет…

— Что такое штормяга на море, ты знаешь? — спросил Степа. — Вот наши рыбаки пошли за белугой в море, а крючки они бросают за пятнадцать верст от берега, против Синей горы. Это где маяк. Видел его?

— Не видел, — признался Юра.

— Ничего, и на маяк смотаемся! Там мой дядя служит. Так вот, про рыбаков я. Шторм начался — страсть! В море баркас с рыбаками мотало-мотало. Вода кончилась на второй день, а они добились до берега только на пятый, как раз вот здесь, где речушка к морю выбегает. Пошли к Жевержеихе передохнуть маленько, за подмогой от нее послать, чтобы баркасы перегнали, ну воды напиться… Ведь пять суток не спали, с ног валились… Так она прогнала их, ничего не дала! — закончил Степа.

— Воды не дала напиться? — удивился Юра.

— Ага, не дала. Наши из речки напились. А в ней знаешь вода какая? Когда ливень, дохлых собак несет, даже арбы с волами.

— Скажешь! — Юра недоверчиво прищурил глаза. — Да она меньше Саксаганки!

— Гад буду, не вру! Художник Айвазовский нарисовал картину «Наводнение в Судаке», как эта река несет повозку с волами.

— Такое большое наводнение?

— Ха, большое! Было такое наводнение, что почти на полверсты залило все виноградники вдоль реки, а Жевержеиха на крыше своего дома спасалась. Батька на лодке приплыл по виноградникам к ней. «Помнишь, говорит, ты воды нам, рыбакам, пожалела? Теперь пей сколько хочешь!».

— И она утонула?

— Не, батька — спасатель. Медаль за спасение утопающих имеет. Перевез Жевержеиху. Ну, хоть у нее сторожа с ружьями, а мы к ней в сад тоже наведываемся…

Мальчики многозначительно переглянулись.

— И правильно! — одобрил Юра. Потом вдруг добавил услышанное в Екатеринославе: — Буржуев надо экспроприировать!

— Как так? — переспросил Манас.

— А так! «Дубровского» Пушкина читали?

— Читали! — оживился Сережа. Его внимательные глаза изучали Юру, и тому от этих пытливых взглядов было не по себе.

— Помните, как Дубровский собрал отряд храбрых крестьян и на помещиков нападал. Троекурову мстил.

— Ай, хорошо Дубровский медведя-людоеда у Троекурова застрелил… — вдруг мечтательно сказал Манас. Он лежал на спине, лениво закрывал веки и также медленно открывал их. И казалось, что его черные ресницы гонят ветер.

— Это что! Есть такой Котовский, мне рассказывал в поезде солдат, так он еще храбрее Дубровского, — продолжал Юра. — Его, как огня, боятся помещики и полиция. Он отбирает деньги у богатых и отдает бедным. Он, как запорожец-характерник, оборачивается кем хочет! Купцом, помещиком, князем. Раз его жандармы поймали. Руки связаны, привезли в дом. А он со второго этажа со связанными руками как прыгнет на лошадь! И ускакал!

— Поймали? — восхищенно спросил Коля.

— Ищи ветра в поле!

— Вот это да!

— И мне отец рассказывал про Котовского, — сказал Сережа.

— А кто твой отец?

— Его батьку в тюрьму засадили, а революция выпустила…

— Он революционер? — спросил Юра.

— Революционер, — ответил Сережа. — Только его сейчас нет, уехал.

— И мой где-то ездит, — вздохнув, сказал Юра.

Все помолчали. Потом Юра рассказывал о запорожцах-характерниках, о Маугли и курганах в степи, о революции в Екатеринославе. Начал было о дуэли с Алешей, но вовремя остановился. «Из-за девчонки, тьфу! Засмеют меня…».

Разговор пошел о здешних горах и лесах. С горы Георгий в ясный день даже турецкий берег виден.

Коля Малаханов тут же объявил, что видел с Георгия германские дредноуты «Гебен» и «Бреслау», когда они шли на Севастополь. Потом матросы рассказывали, что один из них в тумане чуть не напоролся на береговую батарею, повернулся к ней бортом. Тут бы «бах» — и готово! Так нет! Запретил какой-то там начальник, изменник, стрелять. Дредноуты ушли.

— Это что! — заявил Сережа. — Я видел немецкую подводную лодку.

— Брешешь! — воскликнул Коля, не терпевший ничьего превосходства.

— Видел. Чтоб мне провалиться! В голубой бухте, в Новом Свете. Бухта глубокая, вот лодка и приплыла туда.

— Зачем? — спросил Юра. — И откуда ты знаешь, что лодка немецкая?

— Ха! Ведь германцы и турки — союзники, против России воюют. Германцы туркам оружие дают, корабли, подводные лодки. И подговаривают турок Крым заграбастать…

— Верно! — подтвердил Степа. — Рыбаки точно знают, что Турция засылает морем шпионов, чтобы поднять восстание татар и вырезать всех русских, армян, греков, болгар, евреев. Чтобы здесь остались только татары и немецкие колонисты.

— Али, скажи правду! Неужели татары хотят подчиняться турецкому султану и чтобы здесь сидел крымский хан, как двести лет назад? — яростно выкрикнул Коля, раздувая ноздри.

Али угрюмо ответил:

— Крым всегда был татарский. Только потом русские завоевали его…

— Ну что ты говоришь, Али! Разве ты забыл, что учительница нам рассказывала? До монголов и татар в Крыму были оланы, они и основали Судак.

— Не оланы, а аланы, — поправил Сережа и продолжал: — Монголо-татары вторглись только в конце тринадцатого века, потом на побережье утвердились генуэзцы, крепость и город построили. Потом древний Сурож — Судак, о котором написано даже в «Слове о полку Игореве», захватили запорожцы.

— Запорожцы? — удивился Юра.

— Ага. Они по Днепру выходили в море на своих боевых чайках. Генуэзскую крепость видишь?

— Вижу.

— Там в Девичьей башне в плену татарском жила Маруся Богуславка, — лениво вставил Сережа.

— Маруся Богуславка?! — Юра даже вскочил и, прислонив ладонь ко лбу, стал пристально всматриваться в темные силуэты крепостных башен. — Так про нее же поется украинская «думка», как она освободила из плена семьсот казаков! Мне мой крестный Дмитро Иванович читал.

Що на Черному мори, На камени биленькому, Там стояла темниця камьяна, Що у тий-то темници Пробувают симсот козакив, Видных невильников, То вже тридцать рокив У неволи пробувают, Божого свиту, сонця праведного В вичи соби не видають…

— Эта крепость только называется Генуэзской, а на самом деле она татарская. Там даже древняя мечеть стоит, — вдруг заявил Али.

Коля смахнул рукой пирамидку из морских камешков, которую он сосредоточенно сооружал, и зло выкрикнул:

— Слушай, Али! Ты в последнее время только и бубнишь: татарское, татарское!.. Все, что татарское, для тебя хорошо, а что не татарское — плохо. Противно слушать! И врешь ты, брешешь! Сам знаешь, что там была при генуэзцах церковь, а потом турки ее переделали на мечеть. Вот я слышал, как Серегин батя говорил: в Крыму живут татары, русские, украинцы, болгары, греки, евреи, немцы… для всех земли хватает. Надо только отобрать для народа громадные имения царской фамилии и всякие там княжеские, графские, монастырские поместья. А ты, как попка, долбишь: татарское, татарское!..

Коля с силой размахнулся и запустил далеко в море плоский камень.

— Все равно там мечеть, — повторил Али.

Степан засмеялся:

— Правда, как попка! Придуриваешься. Хочешь, чтобы в Крыму опять был татарский хан, которым будет командовать турецкий султан? Турецким холуем хочешь стать? Дурак!

— Вот таких дураков и набирают в татарские эскадроны. Крым для турецкого султана завоевывать…

— В эскадронах этих не только одни татары. Там и русские офицеры есть, — сказал Юра, желая показать, что и он уже в курсе местных дел. — В эскадронах около двух тысяч русских офицеров, а будет еще больше.

— Ой, не бре! — предупредил Коля.

— Я никогда не брешу! — окрысился Юра.

Все удивленно посмотрели на него.

— Об этом сам граф говорил моей маме в Феодосии. «Татарские эскадроны в наших руках, — сказал он, — там уже есть две тысячи наших офицеров и еще добавим…».

— Вот так татарские эскадроны! — Коля обидно засмеялся. — Выкусил, Али?

— Все равно Степан неправ, — не сдавался Али. — На подводной лодке приехал не шпион, а большой мулла.

— Ха! А ты откуда знаешь? — удивился Коля.

— Знаю, и все!

— А разве мулла не может быть шпионом?

— Мулла — шпион?! — Али со злостью сжал кулаки.

— Эскадроны… Шпионы… — лениво растягивая слова, заговорил Манас. — Нам-то какое до всего этого дело? Давайте лучше купаться.

— Чур, не ссориться! — крикнул Сережа.

— Чур, не ссориться! — повторили другие.

4

Юра пришел домой, неся рубашку в поднятой руке, так как даже прикосновение легкой материи к коже вызывало жгучую боль.

Мать, увидев его, испуганно закричала:

— Ты сжег себя!

Всю ночь Юра не мог уснуть. Его знобило. Прилечь на постель — все равно что на горячую плиту. Когда тело смазывали кислым молоком — катыком, боль чуть утихала. Но катык очень скоро высыхал на раскаленной коже, трескался, и становилось еще хуже. Юра будил Ганну, и она, сонная, злая, поливала его холодной водой и снова смазывала катыком. Он забылся, сидя на стуле, только перед рассветом. Ему снилась подводная лодка, куда он проник и где было жарко, как в печке; снился горячий подземный ход, где на него сыпался раскаленный песок.

Али прибежал утром звать к морю, где их ждала лодка Степы, но Юру, конечно, не отпустили. А за деревьями сада так соблазнительно синело море — всего семьсот тридцать шесть шагов! Он вчера сам точно отсчитал это расстояние.

Что же делать? Юра решил хорошенько обследовать дом. В его длинной фасадной части были две большие комнаты и тарапан — винодельческий сарай. На его широких двустворчатых дверях, чтобы можно было въехать на телеге, висел тяжелый замок. Двери открывались очень редко — нельзя выпускать прохладу. Когда мама ушла, Юра взял ключ и проскользнул в ароматную полутьму тарапана. Вдоль стен, на бревнах, стояли бочки. В углу высился большущий каменный ящик. В нем, как сказал вчера Али, ногами давили виноград, и тогда сусло стекало через дыру в здоровенный дубовый чан, вроде перерезанной надвое бочки.

Широкий балкон перед домом был окаймлен невысоким деревянным бортом с калиточкой-входом. Черепичную крышу балкона поддерживали деревянные столбы. Между ними до самой крыши будто натянута густая сетка из вьющихся маленьких розочек: со двора и не видно, что делается на балконе. В углу наискось висит гамак. Здесь же, на балконе, круглый обеденный стол, стулья, скамейки. Одна комната, выходящая на балкон, была мамина, а вторая разделена шкафом надвое: в одной части стояли кровати Юры и Оксаны, за шкафом спала Ганна.

Низенькая дверца за углом тарапана вела в кладовку, а оттуда, Юра это знал, в подвал под домом. Очень хотелось туда проникнуть, но ключ лежал в переднике Ганны. Нечего и просить — не даст… Вообще, когда мама уходила, Ганна напускала на себя строгость, покрикивала, командовала им, как маленьким. Сзади дома соблазнительно темнело чердачное окно, но нигде не видно лестницы — по стене не влезешь.

Днем острая боль исчезла. Ганна помогла Юре смыть с тела остатки катыка. А под вечер Али привел всю морскую компанию. Парнишки поставили на стол корзину с большими двустворчатыми раковинами, обросшими водорослями:

— Мидии с фрегата! Тебе!

Подошла Юлия Платоновна, посмотрела и брезгливо спросила:

— Ну куда эту гадость?

— А вы пробовали? — поинтересовался Сережа.

— У вас рис есть? — подал свой голос Коля. — Дайте глубокую тарелку риса, не пожалеете. Это я вам говорю!

Когда Юлия Платоновна узнала, что рис собираются сварить с мидиями, она твердо заявила, что такую гадость есть не будет. Все же Юра выпросил немного риса.

Али и Степа ушли на кухню стряпать. Любопытная Ганна вызвалась им помочь.

Юлия Платоновна усадила Сережу, Колю и Манаса за стол, поставила блюдо с черешней, абрикосами и завела разговор о школе. Она хотела поближе познакомиться с мальчиками, ведь Юре придется учиться с ними в одной школе. Все мальчики окончили третий класс четырехклассного училища и перешли в четвертый. Но теперь это будет уже не училище, а гимназия. Приехало много учителей из Петрограда, Москвы, Харькова. И решено их училище преобразовать в гимназию.

Юлия Платоновна расспрашивала об учителях, о директоре. Мальчики отвечали спокойно и уверенно, нисколько не смущаясь. Юлии Платоновне больше всех понравился серьезный Сережа, сидевший на стуле прямо и очень толково, «интеллигентно» отвечавший на все вопросы. Порывистый и резкий Коля, азартно жестикулирующий, с его южным жаргоном и словечками вроде «а раньше!», очень насторожил ее.

Солнце опустилось, а морщинистые вершины скал все еще сияли. Жара спала. Было удивительно тихо, и в застывшем воздухе все сильнее чувствовался аромат цветов. Только с моря еле доносился шелест засыпающих волн.

Уличная калитка распахнулась, и во двор вошла дама с мальчиком и девочкой лет одиннадцати-двенадцати, одетыми в матросские костюмы.

— Соседи, встречайте визитеров! — громко объявила она на полпути к дому, остановилась у клумбы, сорвала розу и сунула ее в вырез матроски на груди девочки.

— Графиня с Васей и Лизой! — негромко сказала Юлия Платоновна и поспешила навстречу.

Мальчики переглянулись. На лице Коли появилась гримаса недовольства, он вскочил и кивком головы позвал друзей к выходу:

— Тикаем… Графиня со своим выводком…

Сережа молча показал ему на стул, и Коля сел.

— Какая красивая! — сказал Юра, глядя на высокую, стройную даму в огромной белой шляпе и белоснежном кружевном платье.

В руке она держала сложенный красный зонтик. Большие темные глаза будто мерцали из-под шляпы.

— Послюнявь палец! — шепнула Ганна, появившись из кухни.

— Зачем?

— Попробуй проведи рукой по щеке графини, с нее штукатурка посыплется. Не видишь? И щеки накрашены, и губы, и глаза подведены. Я вот! — Ганна обхватила с двух сторон свою талию растопыренными пальцами, и они сошлись. — А она вчетверо толще! Да одень меня так, я знаешь какая красивая буду!

— Княгиня! — серьезно сказал Сережа, и глаза его смеялись.

— Ну тебя, молокосос, что ты понимаешь в женской красоте!.. Юр, Юр, смотри, как барышня похожа на Иру Кувшинскую. Правда? — шептала Ганна.

Гости подходили к крыльцу.

— Представьте нам вашего героя! — донесся картавый голос графини.

— Юра! — позвала мать.

Он встал, сказал мальчикам:

— Сидите, она скоро уйдет, — и пошел гостям навстречу.

Девочка действительно была так похожа на Иру, что Юра, глядя на нее, невнимательно взял руку, протянутую графиней, и небрежно тряхнул ее.

— Как? Такой кавалер и еще не умеет целовать дамам руку? Непростительно… Вася!

Вася сделал шаг вперед, бережно взял руку Юлии Платоновны за кончики пальцев, поклонился, поцеловал, отпустил руку и, красиво отступив, шаркнул ногой.

— А теперь ты! — приказала графиня Варвара Дмитриевна.

Покраснев, Юра повторил не слишком удачно: чмокнул в пальцы.

— Ничего, не смущайся… А как тебе нравится моя красавица Лиза?

— Ну, мама! — просительно, но с раздражением воскликнула девочка.

— Не хмурься, Лизи, это портит тебя, и ты не научишься кружить головы молодым людям.

Тонкие лиловатые губы Васи изобразили улыбку. В Васе было что-то неприятное, отталкивающее. Зато Лиза… Ира, да и только!

— Это Коля и Манас, — представил Юра своих друзей, когда гости вошли на веранду.

Коля пробормотал:

— Нам пора, мы пошли…

Но Ганна, Степа и Али уже торжественно вышли с мидиями на балкон. Степан нес казан за дужки и поставил его на стол. Он вынул из него чуть приоткрытую раковину, оторвал крышку и подал вторую половинку с дымящимся рисом Юре.

Тот попробовал, похвалил:

— Ух и вкусно!

— Юра! — укоризненно воскликнула мать.

Мальчики неловко переминались. Долговязый Степан улизнул снова на кухню. Али будто растворился в воздухе: вот он стоял — и вот нет его. Коля умоляюще смотрел на Сергея.

— До свиданья, нас ждут, мы опаздываем, — спокойно и солидно сказал Сережа и тут же весьма несолидно сорвался с места. За ним — Коля. Лишь один невозмутимый Манас лениво поклонился, сверкнул белозубой улыбкой на матовом лице и не спеша удалился.

— Молодой бог! — объявила Варвара Дмитриевна, провожая его восхищенным взглядом. — Знаете, у них бывают такие… А это мидии? Восхитительно! — продолжала она, заглядывая в казан прищуренными близорукими глазами. — Когда император посетил Новый Свет, то князь Голицын угостил высочайшего гостя пловом из мидий, и это блюдо имело огромный успех!

— Что вы говорите? — удивилась Юлия Платоновна.

— О да! Но мидии без белого вина не идут. У нас, в Крыму, вино пьют, как воду. И дамы тоже… Уверяю, вам понравится. В Париже меня угощали лягушачьими лапками. Куриное мясо, да и только. А мясо удава — тот же поросенок.

На столе появилась бутылка с вином, бокалы, тарелки. Графиня раскрыла раковину:

— Полюбуйтесь! На перламутровой ложечке лежит горстка риса и кусочек восхитительного, душистого мяса. Вы проглатываете, — она ловко отправила горсточку в рот, — выбрасываете перламутровую ложечку и берете новую порцию.

Юлия Платоновна не без брезгливости попробовала и согласилась, что действительно вкусно. Прибежавшая из сада Оксана потребовала, чтобы и ей дали рису с перламутровой ложечкой. Лиза с любопытством посматривала на Юру, который не прочь был попробовать не только мидий, но даже лягушечьи лапки и удава.

Варвара Дмитриевна лакомилась, запивала мидии вином и говорила, говорила без конца.

— Шампанское вино князя Голицына пили во время коронации Николая Второго…

«Она говорит о царе так, как будто не было революции и царь не свергнут с престола!» — удивлялся Юра.

— Вы, милочка, не тревожьтесь: беспорядки были и в пятом году, однако всё привели в норму. Князь Голицын изучал производство шампанского во Франции. Его шампанское превосходно. Но князь обанкротился. Однако за два дня до того, как его виноградники и подвалы с вином — а там тысячи бочек и коллекционные вина, — должны были описать за долги, он, не будь дурак, подарил их государю императору. И виноградники остались в собственности князя!.. Вы, конечно, знаете, что Соединенные Штаты Америки предоставили заем Временному правительству? Очень благородно! В немецкой колонии у Генуэзской крепости только и ждут прихода германских войск… Немецкие колонии — серьезная ошибка Екатерины Второй. Не надо было переселять немцев в Россию. Я, конечно, говорю о простых колонистах… И правильно сделало правительство, реквизировав у них дареные земли. Граф был вынужден взять себе часть земель, чтобы они не пустовали. А эти крестьяне такие грубые… Теперь Крым оживился: музыканты, художники, поэты… Но писать гимн в честь Первого мая и дирижировать хором, исполняющим этот гимн, просто вульгарно.

— А кто же это сделал?

— Композитор Спендиаров! Все просто с ума посходили. Ре-во-лю-ция! Впрочем, сейчас тон в Судаке задают аристократы: Хорварды, Мордвиновы, Трубецкие, Гагарины. А здешняя слободка — исчадие ада. Там сплошь потомки преступников. Не разрешайте своему сыну дружить с их детьми!

Далее, между глотками вина, следовал новый поток слов:

— Слободка только и смотрит, как бы присвоить чужую собственность… Забыли бога! Княгиня Аннет приняла в Риме католичество. Что за изумительное зрелище! Кардинал в пурпурной мантии. Дамы без ума!.. Мне рассказывали пикантную историю… Дети, идите погуляйте… Юра, поухаживай за Лизой!

— Пойдемте в сад! — пригласил Юра.

По пути Вася что-то сказал Лизе по-французски и неприятно засмеялся. Был он какой-то жеманный, дергал то одним, то другим плечом, гримасничал. Ниточка его синеватых губ постоянно кривилась.

Юра шел злой и придумывал, как бы его осадить.

— Давай бороться! — предложил он и, не ожидая ответа, дал подножку, опрокинул Васю на землю и навалился на него.

— Ему нельзя! — испуганно закричала Лиза.

— Почему нельзя?

— Он больной…

Юра вскочил. Вася, бледный, дрожащий, поднялся и сказал:

— Болван!

Юра сжал кулаки. Лиза шепнула:

— Он болен падучей!

Юра почувствовал неловкость. Он быстро перешел на роль радушного хозяина:

— Хотите абрикосов?

Он старался не смотреть на Лизу и все же смотрел.

— Почему вы на меня так смотрите? — спросила она.

— Так…

— Похожа на его любовь! — крикнул Вася.

Юра покраснел.

— Это правда? — спросила Лиза.

— На одну знакомую…

Лиза держалась просто. Она рассказывала о винных подвалах Нового Света, о летучих мышах и черном хрустале на Алчаке и вызвалась провести Юру на вершину. Они пойдут вдвоем. Вася — плакса и боится лазать по горам. Неделю назад они пошли с мамой гулять за Алчак и вдруг видят — немецкая подводная лодка. Они спрятались за камень и ждали почти час, выйдут ли из нее люди или нет. А это оказался подводный камень, который то накрывала волна, то открывала.

— Я пойду домой, — вдруг заявил Вася и, состроив рожу, убежал.

— Почему мы на «вы»? — вдруг спросила Лиза, глядя на Юру жгучими глазами. — Ведь мы же соседи! Давай говорить друг другу «ты»!

— Давай!

— Только, чур, если хочешь дружить со мной, то, как с мальчишками, на равных!

5

На третий день Юра объявил:

— Все прошло, можно идти купаться.

Мама осмотрела его спину и в ужасе сказала:

— Ну как ты мог так!

— Як змеюка! — съехидничала Ганна.

Омертвевшая, шелушащаяся кожа покрывала серой чешуей все тело, а на месте больших волдырей остались кроваво-красные пятна. Казалось, дотронься до них — и брызнет кровь. Конечно, мама категорически запретила идти на море.

— Как у Змея Горыныча на картинке, — сказала Оксана.

Огорченный Юра приуныл. Что делать? Оксана убежала играть с сестрами Али в сад. До чего же скучно в домашнем плену!

Все же и этот день был для Юры днем открытий. Ну что, казалось бы, может быть нового в мире садов? И в Эрастовке были фруктовые сады.

Вода!

Он и раньше знал, как много значили для посевов вовремя выпадавшие дожди, когда не ливень льет, а сыплет мелкий дождичек, например четырнадцать миллиметров осадков за десять часов.

«Вода, — говорил отец, — кровь земли, кровь растений». Но чтобы слово «вода» было почти равнозначно слову «жизнь»?!

Лучше всего он понял это, увидев сегодня эвкалипты.

Австралийский эвкалипт! Быстрорастущий гигант! За один год становится выше на пять аршин! Юра читал о них, видел фотографии в журнале «Природа и люди». Когда он узнал от мамы о трех эвкалиптах на их участке, он сразу же решил, что устроит в ветвях одного из них «сховище». Перед домом росли кипарисы — огромные зеленые свечи. А где же эвкалипты?

Юра перебежал узкий двор перед домом, сбежал по деревянному мостику над арыком в сад, расположенный аршина на два ниже арыка. Оставив за спиной четыре ряда старых фруктовых деревьев, он выбежал на дворик перед домом Юсуфа. Юра спросил его об эвкалиптах. Тот показал на три небольших, ничем, кроме широких листьев, не примечательных деревца, росших перед домом.

Даже абрикосовые деревья по соседству были выше. Конечно, вначале Юра не поверил, что это и есть те самые знаменитые, быстрорастущие эвкалипты. Однако Юсуф не станет же говорить неправду! Оказывается, эвкалипты любят воду, а здесь, где они растут, сухо. И вообще в Крыму сухо. Вода течет через их сад лишь один раз в три недели и всего лишь четыре часа, когда поливают огород. На родине эвкалиптов выпадает тысячу пятьсот-две тысячи миллиметров осадков в год, а здесь только триста миллиметров. Поэтому эвкалипты задержались в росте, остались лилипутиками. Знакомясь с садом, Юра осмотрел участок за огородом, где росли карликовые, почти игрушечные яблони, груши, но плоды на них были в два раза крупнее, чем на полуштамбовых и высоких штамбовых деревьях. Тогда же Юра сделал еще несколько открытий. Оказывается, здесь, в Крыму, одним дождиком не обойдешься, здесь без искусственного полива не будет урожая фруктов, виноград вырастет совсем мелкий, засохнут огороды. Но карликовыми деревья выросли не только из-за отсутствия воды, как эвкалипты, но и потому, что их нарочно вывели такими. Значит, здесь полив — это жизнь.

После обеда Юра уныло побрел домой, на веранду, и осторожно опустился в гамак. Скучно. А крымское солнце ослепительно сверкает, море призывно шумит, неизвестные горы манят… Он взял несколько номеров журнала «Вокруг света», привезенных еще из Эрастовки. Он уже их читал, но все же…

— Хозяин! — донеслось из сада.

Юлия Платоновна не отозвалась.

— Эй, хозяин! — вторично послышался знакомый голос.

Юре было больно вставать искать маму.

— Хозяин! — Юсуф стоял на веранде с ружьем на левом плече и сапкой на правом и требовательно смотрел на Юру своими желтыми ястребиными глазами.

— Мама куда-то ушла, — сказал Юра.

— Зачем — мама? Хозяин в доме — мужчина. Сегодня наша очередь поливать, а кто-то отрезал.

— Что отрезал?

— Воду отрезал. Теперь тебе, как хозяину, все понимать надо. Пойдем!

— А ружье зачем?

— Водяной вор пугать. Стрелять вверх. Воду сторожить. А не хочешь идти по арыку — иди поливай огород вместо Али, тогда он со мной пойдет сторожить.

Юра вскочил, бросил журналы, подбежал к Юсуфу и протянул руку к ружью:

— Дай посмотреть.

— Заряжено. Баловаться не будешь?

— Да я из трехлинейки стрелял.

— Ты? Из трехлинейки? — Юсуф покачал головой, улыбнулся, и оспины на его щеках задвигались.

— Честное слово, не вру! Когда с рабочегвардейцами разоружал эшелон на станции Синельниково.

— Ты, с рабочегвардейцами?! — Юсуф засмеялся и снисходительно похлопал мальчика по плечу.

Юра покраснел. Ведь он обещал маме никому и никогда не рассказывать о тех событиях.

Юсуф прищурил ястребиные глаза и серьезно спросил:

— Если стреляешь на сто пятьдесят шагов, на какую ступеньку надо поднимать прицельную рамку?

— При стрельбе до двухсот шагов совсем не надо поднимать.

— Пра-виль-но! Молодец!

— У нас в гимназии было военное обучение.

Юсуф молча снял ружье и подал.

Юра взял. Затвор такой же, как у винтовки, но магазина нет.

— Похоже на берданку, — сказал он.

— Охотничья берданка шестнадцатого калибра, — пояснил Юсуф.

— Хорошо бьет?

— Зайцев и перепелов можно много пострелять… если умеешь стрелять по движущейся цели.

— А мне дашь поохотиться?

— Берданка не моя, ваша. Ты — хозяин!

— Я буду нести берданку, можно?

— Как хочешь!

Юра с гордостью повесил берданку за плечо и поспешил за Юсуфом, прикидывая, как уговорить маму взять берданку в дом. Все женщины — трусихи…

6

Арык выходил от соседа справа, из-под глиняной, по-здешнему — калыбной, стены. Пришлось через проем в стене выйти на участок соседа. Здесь они пошли по высокому истоптанному краю канавы.

— Видишь? — сказал Юсуф и показал сапогом на плохо замаскированное отверстие в высоком крае арыка. — Через этот проем сосед поливал свой огород в нашу очередь, воровал нашу воду.

Зачерпнув сапкой грязь со дна арыка, Юсуф замазал отверстие, придавил. И вода перестала просачиваться. Дальше они опять обнаружили утечку на участок этого же соседа: на изгибе арыка сквозь его стенку протекала вода. Земли здесь наворочено как будто и много, а вода через нее струилась.

— Почему туда течет? — спросил Юсуф и хитро прищурил глаз.

Чтобы не терять времени, он тут же показал сапкой на полые куски тростника, торчащие из глины. Пришлось заменить тростниковую пробку сплошной глиняной.

Когда Юсуф заделывал отверстие, из виноградника появился толстый усатый молодой мужчина в барашковой шапке и сердито крикнул:

— Эй, что надо в чужом саду?

— Воду надо! — резко ответил Юсуф, оборачиваясь.

— А-а-а-а! Это ты, Юсуф? Вода прорвалась?

— Скажи воде, пусть больше не прорывается, когда ей очередь к нам течь. Я за такие шутки голову отрываю!

— Не пугай!

— А кто мне говорил, что я самый храбрый воин из всех крымских татар?

— Кто это с тобой?

— Молодой хозяин, Юра. Показываю ему, как и где крадут у нас воду.

— Не сердись! Я присмотрю.

Юсуф молча закинул сапку на плечо и зашагал дальше.

Когда отошли, он сказал:

— У графа много виноградников. Здесь есть, дальше есть, на берегу есть. И рабочих много, но такая сволочь, как Осман, одна!..

— Плохой человек?

— Язык соловья, сердце волка. Другие люди для него как навоз для виноградника.

— Юсуф, а за что ты награжден четырьмя георгиевскими крестами?

— Кто сказал?

— Али.

— Расскажу. Только и ты мне расскажи, не соври.

— О рабочих-гвардейцах?

— Нет. Ты сказал Али, будто в татарских эскадронах две тысячи русских офицеров. Это правда?

— Правда!

— От кого ты об этом услышал?

— Зачем тебе знать?

— Надо…

Юра молчал и мысленно ругал себя.

— Ты спросил, зачем мне знать? Слушай! Тебе верю. Люди говорили — в твоего отца стреляли помещики. Он за то, чтобы землю крестьянам отдать. Слушай! Меня в татарскую конницу зовут служить. «Ты, говорят, унтер-офицером был, полный георгиевский кавалер. Нам нужны командиры-татары. Мы тебя сразу в поручики произведем». Обещали дать большой немецкий виноградник, отару овец, трех лошадей, жалованье хорошее… Сначала я согласился, а потом подумал и отказался. Хватит, навоевался. Разговоры плохие: всех русских резать будем, все нации из Крыма гнать будем… Зачем так? Зачем мне хорошего соседа резать? На фронте мой лучший друг остался, русский солдат Якимов, от смерти меня спас. И еще большой друг есть — солдат-латыш Янис. И поляк Стефан. И еврей Гриша. Всех нас одинаково по морде бил его пьяное сиятельство капитан граф Ростовцев. Мне нации не враги. Мне Ростовцев — враг! А мулла кричит: «В татарский эскадрон иди, татарский рай делать будем!» Но если правда то, что ты говоришь, если в татарской кавалерии русских офицеров больше, чем татар-рядовых, то это кругом обман. Это сговорились русский князь и татарский князь.

— Что?

— Ты еще молодой. Не поймешь… Мне друг Якимов объяснял.

— Я пойму! — настаивал Юра. — Я слушал в Екатеринославе всяких ораторов всяких партий…

— Почему я тебе все это говорю? — Юсуф остановился. — Я тебе верю. Теперь — ты! Только говори точно, будто докладываешь, вернувшись из разведки!

Юра рассказал все, что услышал от графа Берниста.

— «И татарские эскадроны пустим здесь против взбунтовавшегося солдатского быдла…» — закончил он словами графа.

— Так! — сказал Юсуф, с шумом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, и желваки на его худых щеках заиграли, ноздри раздулись и побелели, глаза зло прищурились. — Так!.. — повторил он и быстро зашагал дальше по арыку.

Они вышли на речку, к плотине. Сейчас река была мелкая, и прозрачная вода весело журчала в камнях, устилавших дно. Плотина поперек реки, направлявшая воду в их арык, была высотой около метра. Два ряда кольев. Каждый ряд — плетеный забор. Между плетнями насыпаны камни, щебень, глина. Вода сочилась сквозь плотину во многих местах и переливалась через верх в двух местах, где в плотине были промыты выемки. Юсуф выругался и стал заваливать выемки камнями и глиной.

— Плохая плотина! — заметил Юра.

— Плохая! — согласился Юсуф. — Каждый раз после большого дождя смывает. Это, — он указал сапогом на выемки, — тоже Османова работа. Они нарочно плотину ломают — спускают воду для графских виноградников на берегу… Ниже по реке тоже есть плотина. Теперь ты здесь сиди сторожи. А я буду по арыку туда-сюда ходить. Кончим поливать, я за тобой приду.

Юсуф ушел.

Сидеть на краю арыка у края плотины скучно. Юра вынул патрон из берданки, целился, щелкал, а когда и это надоело, влез на росшую рядом шелковицу.

Из ворот дачи по ту сторону реки вышел парень с сапкой, быстро оглянулся и взбежал на плотину. Юра только тогда понял, что это водяной вор, когда тот начал поспешно растаскивать запруду, сделанную Юсуфом. Увидев это, Юра чуть не подавился ягодой, которую только что положил в рот. Бежать к вору — не успеешь. Юра быстро снял берданку и выстрелил в воздух. Вор выпустил сапку, прыгнул с плотины, как заяц, упал в реку, вскочил и убежал за ворота дачи.

Соскочив с дерева, Юра побежал на плотину, схватил сапку и вернулся под шелковицу.

Вскоре он услышал голос:

— Эй, мальчик, отдай сапку! — В воротах дачи стоял уже другой человек, пожилой.

— Это не ваша сапка, это сапка вора! — ответил Юра. — Пусть придет к нам на дачу и возьмет.

— А ты кто?

— Сагайдак!

— А-а-а! Сагайдак! Юсуф у вас служит?

— У нас. Вот у Юсуфа пусть и возьмет.

— Он в ссоре с Юсуфом. Ты сам отдай сапку. Не будем трогать вашу воду.

— Ну смотрите! — сказал Юра и, размахнувшись, перебросил сапку на тот берег.

Юра закинул берданку за плечо и постарался уйти спокойно, не спеша. Очень скоро его нагнал Юсуф.

Юра рассказал. Юсуф выругался по-татарски, по-русски, по-немецки, похвалил его.

— Правильно ты стрелял вверх! Пусть слышат!

Возвращались домой, довольные друг другом. Юсуф рассказывал об охоте, когда перелетных перепелов бывает очень много… как винограда на лозе.

— Прилетят перепелки, позову тебя, вместе пойдем в горы. Только припасу мало — дроби, пороха, пистонов…

Напоследок Юсуф сказал:

— Если увидишь эскадронцев близко от дачи, быстро беги, скажи мне.

— Хорошо.

— Про эту мою просьбу тоже никому не говори. Знай, один раз обманешь меня, никогда больше тебе не поверю.

«Дядько Антон говорил почти так же», — подумал Юра.

7

Вечерело. Юра снова пошел по арыку и опять обнаружил вора. Это был небольшого роста, худенький старик с огромной чалмой на голове. На том же месте, где Юсуф утром залепил проем в стенке арыка, снова зияло отверстие, и через него струилась вода. Юра стал замазывать, а подбежавший старик отталкивал его сапку своей и кричал:

— Зачем портишь арык?!

Подошел Али с зажженным фонарем, и старик сердито замолчал.

— Слушайте, если вы опять расковыряете, придет Юсуф, и будет нехорошо!.. — вежливо пригрозил Юра.

Старик выругался по-татарски и ушел.

— Ты зачем пугал Эмреле моим отцом? — прошептал Али.

— А зачем он воду ворует?

— Не надо ссориться с Эмреле. Он в Мекке был. Его все татары боятся. Он очень сердит на моего отца за его грехи.

— Какие грехи?

— Отец ел на фронте свиное сало…

— А разве это грех — есть свиное сало?

— Ты не мусульманин, — уклончиво ответил Али и с горькими вздохами, много раз останавливаясь, чтобы подыскать нужное слово, рассказал, что его отец Юсуф объявлен неправоверным, так как он не соблюдает мусульманских заповедей, не совершает пяти ежедневных молитв на коленях лицом к Мекке, а лишь одну-две и то по настроению. Он плохо соблюдает пост в месяц Рамадан, ел свинину, а это запрещено, пил вино, а это тоже запрещено, позволял себе насмехаться над приходившими укреплять его в вере. За эти прегрешения все родственники отказались от него и изгнали из дома в Таракташе. Вот почему гордый Юсуф поступил в услужение и дядя Эмреле, ходивший в Мекку, стал его злейшим врагом. Эмреле и мулла обещали простить Юсуфу все грехи, если он вступит в татарский эскадрон. Если Юсуф умрет в борьбе за веру — ему уготовано место в раю. А отец смеется. Он не верит в седьмое небо аллаха и говорит, что желает радоваться на земле, а не после смерти. Эмреле коня и седло ему приготовил, саблю достал и винтовку, а ты, Юра, не знаешь всего этого и ругаешь Эмреле за воду, пугаешь его именем моего отца. Нехорошо!

Юра очень удивился, что Али осуждает собственного отца, такого хорошего и храброго человека. Непонятно!..

На балконе тихо-тихо, только сплюшки вдали кричат «сплю-сплю». Лампа бросает мягкий кружок света на стол. Встревоженная мама слушает Юрин рассказ о водяных ворах и выстреле на плотине.

— Как же Юсуф посмел дать тебе берданку?! — ужаснулась мама.

— Я потребовал… как хозяин!

Тут же был вызван Юсуф. И обнаружилось нечто еще более страшное: Юра не вернул ему берданку, а спрятал ее под постелью. Берданка была немедленно отобрана, а Юсуфу строго приказано «ни в коем случае не давать мальчику огнестрельное оружие».

На юго-восточном берегу Крыма лето сухое. Редко-редко черные тучи осядут на горы, прошумит ливень. И со склонов гор по ущельям и дорогам помчатся стремительные потоки мутной воды.

Бурная, мутная и опасная в это время, река тащит коряги, деревья, трупы животных. Отшумит ливень, сольется вода с гор, еще полдня несется мутная вода в реке, убывая с каждым часом. И снова голубое небо, жаркое солнце, земля, затянувшаяся сухой коркой нанесенного ила.

Один день похож на другой.

Утром ветерок начинает дуть с моря. Оно шевелится, сверкает тысячами солнечных ямочек, вздыхает. Поднимается солнце. Накаляются скалы, камни, земля. Кусты и деревья у дороги стоят вялые, серые от пыли. Все живое старается укрыться в тень. Яростно стрекочут цикады. В винограднике горячо и душно, не продохнешь. Поэтому траву для коня Юра только однажды резал днем, а потом только утром или вечером.

Днем море почти всегда сонное, ленивое. Вода теплая, как парное молоко. Свежеть начинает после того, как солнце спрячется за горы. А когда оно совсем зайдет, то после небольшого раздумья остывающие горы начинают дышать на теплое, затихшее море.

Вечером, как говорят взрослые, «начинается жизнь»!

А для Юры жизнь начинается утром, бурлит весь день и заканчивается поздно вечером. Впрочем, по-всякому бывает. Иной раз едва лишь после завтрака «смотаешься туда-сюда», а уж мама гонит в постель, будто и дня не было. А бывает, что столько всего случится за день, будто сто лет прожил. И такой день тянется, и тянется, и тянется… А почему? В Эрастовке все хлопцы рядом. А здесь? До города две версты, до крепости, где под скалой пристань и стоит лодка Степы, три версты. Придешь, нет дома. Будь здоров! Загорай один. А одному скучно, очень скучно!

Ганна возмущается:

— Вот набрехали! Говорили, все паны сюда веселиться едут. Вино пьют вместо воды, гуляют всю ночь до утра, а где оно, то веселье? Только и свету, что по субботам на базар съездишь!

Юре очень нравилось ездить на базар. Разве есть удовольствие большее, чем править лошадью. Юсуф запрягал Карая в линейку. Под дугой колокольчик. От сбруи вкусно пахнет дегтем, свисают кожаные помпоны. На линейке ковер. Юра берет по вожже в каждую руку, легонько стегает Карая кнутом и выезжает на дорогу. Здесь не разгонишь — камни и рытвины после ливня. Зато когда переедешь речку через плотину, потом по дороге меж садов выедешь на шоссе, сбегающее к Судаку, можно «показать класс»!

Базарная площадь перед церковью гудит и шумит, горы перца, синих баклажанов, помидоров, брынзы, катыка, кур, всякой рыбы, фруктов… Всякая всячина для продажи выставлена вокруг всей площади. А посреди нее толпы покупателей. Покупают на «око» — три фунта. Покупают на целую неделю. Сначала ходят, прицениваются, торгуются. Глаза Ганны так и зыркают, так и сверкают направо и налево. Всегда ее сопровождает взрослые парни. А мама почему-то сердится…

В будний день, когда вечером Ганна скучает, мама предлагает:

— Пойди в город погуляй.

— Сама? Та вы шо? Тут всякие пристают. Тот длинный, шо у вас сотнягу выцыганил, проходу мне не дает.

— Ты его видела?

— А как же! Обещался до вас зайти, долг принести. Шо здесь за жизнь? У нас там вечерници, хлопцы и дивчата собираются, поют, а тут? Сидит каждый на своем хуторе, как на цепи.

«На хуторе», — повторил Юра. Он слышал о хуторах и хуторянах, только до сих пор не знал, что он тоже сидит на хуторе. А ведь верно! Оттого и скучно бывает. «Спокойная жизнь!» — радовалась мама. А чего радоваться? Скучно.

Здесь все так, будто и революции не было. Однако такие скучные настроения находили на Юру все реже и реже.

Жизнь в Эрастовке и в гимназии уже казалась ему такой далекой, словно в древности. Для него, выросшего в степи, все здесь было неожиданным, интересным. Открытие блистающего, синего мира! Все здесь было внове: и мир моря, и мир гор, и мир виноградников, и даже мир судакских жителей.

И каждый мир делился для Юры еще на четыре мира: дружественный ему, враждебный, нейтральный и мир непонятных существ, вещей, явлений.

В море, например, съедобные рыбы были миром, дружественным ему, а морской кот, электрические скаты, о которых наговорили много страшного, медузы-крапивницы, так же как сколопендры, скорпионы и гадюки на суше, — были миром враждебным. Черноморские акулы непонятны: людей не едят, а все же акулы! Самым загадочным оставался мир людей.

Немцы в немецкой колонии возле Генуэзской крепости жили особняком, очень замкнуто, строго соблюдая свои обычаи, вывезенные из Германии еще при Екатерине Второй. Однако их обычаи, навыки и даже приемы садоводства не переняли ни русские, ни украинцы, ни татары, ни греки, ни болгары, жившие в Судаке.

Долгая жизнь в России не сделала немецких колонистов своими в новом отечестве, а война обострила разногласия. Но были немцы, ругавшие кайзера, объявлявшие себя русскими патриотами. Татары тоже были разные.

Больше всего привлекали и удивляли Юру его новые друзья.

Если владельцы дачных участков и поместий жили как хуторяне, то обитатели слободки словно одна большая семья. У них было принято называть друг друга только по имени, без отчества. Юрой, Костей, Жорой называли мальчика. Юрой, Костей, Жорой называли и седовласого мужчину. Удивительно! Но так же обращались ко взрослым мальчишки и девчонки. Взрослые не обижались. Здесь держались с малолетками, как с равными, уважительно. Это нравилось Юре.

В слободке много шутили, много смеялись, но никто никогда не ругался грубо, даже редко повышали голос. Драки случались. В Судаке пили много вина, как пьют на юге, но обычно дрались и ругались не судачане, а пришлый народ. С каждым днем наехавших с севера беженцев от революционных бурь становилось все больше.

Новым для Юры было и другое: серьезное отношение подростков к порученному им делу. Может быть, именно это и было причиной уважительного отношения взрослых к малолеткам.

Степа помогал отцу управляться с сетями, ходил с ним на баркасе в море. Сережа трудился с отцом, лучшим бондарем от Феодосии до Алушты. Коля помогал отцу в парикмахерской, а еще охотнее — дяде-рыбаку. Миша Чепурной, с которым Юра только вчера познакомился на рыбалке, помогал отцу, обжигавшему известь в печах возле Алчака. В печь закладывали топливо и обломки мраморовидного известняка, из которого был сложен Алчак. И после обжига получался белый порошок. Приятели рассказали Юре, что там для взрывов применяют артиллерийский порох — крупные черные горошины. Если этот порох растереть в порошок, им можно стрелять из охотничьих ружей.

Как-то новые друзья спросили Юру, какую работу он делает дома. Юра удивился и ответил: «Никакой». Тут уж удивились они. А Юра задумался. И когда на следующий день Юсуф поехал за песком для сада на побережье Капселя, где купались мальчики, он отобрал у Юсуфа лопату и сам стал насыпать песок в повозку. Его сменил Коля, Колю — Сережа.

— А ты, Юсуф, купайся! — сказали мальчики.

Друзья вели счет времени по знаменательным событиям: «когда поднялся на море смерч и пошел прямо на нас, а мы спрятались в пещеру»; «когда расчищали подземный ход в Девичьей башне Генуэзской крепости и Колю укусила гадюка»; «когда поднимались на вершину Георгия и увидели турецкий берег и дредноуты»; «когда в Новом Свете искали горный хрусталь».

Последнее событие произошло с участием Юры. Кусок горного хрусталя величиной с кувшин он увидел в графской гостиной, когда мама с Оксаной и с ним «отдавала визит» графине. Прозрачный, холодный, таинственный кристалл, как магнит, тянул к себе Юру. Лиза сказала, что это подарок княгини Трубецкой, жившей в Новом Свете. У Трубецких много горного хрусталя, целое месторождение.

Вот тогда-то мальчики и отправились в Новый Свет искать это месторождение. Полдня они ползали по склонам, измучились и наконец наткнулись на дыру, возле которой валялись блестящие осколки. Бросали туда камни — неглубоко.

— Нашли! — диким голосом заорал Коля.

Опустили в дыру Степу — самого худого и долговязого, а вытащили его назад с… двумя бутылками шампанского! Оказалось, что дыра эта — отдушина из винного подвала, где выдерживалось шампанское.

«Хм… — усмехнулся про себя Юра, вспомнив свои «клады» в курганах Екатеринославщины. — Хрусталь, наверное, заговоренный, «обернулся» шампанским…».

Но вскоре секрет хрустальных «месторождений» случайно открыл Коля. Как-то они всей компанией спускались с горы Сокол и стали скатывать по крутому склону голыши, круглые, величиной с голову камни вроде простого известняка. Вдруг один голыш, налетев на валуны, раскололся, и внутри оказались красивые кристаллы горного хрусталя.

8

Ох, этот горный хрусталь! Юра рассказал Лизе о смешном приключении в Новом Свете и взял с нее слово никому не раскрывать тайну «шампанской дыры». Лиза обещала сводить его за хрусталем, но не в Новый Свет, а за Алчак, к Синей горе.

Им разрешили идти в сопровождении бонны, а та позвала Васю. Вообще это была не прогулка, а мучение. Отбежишь в сторону собирать окаменелости — замечание. Идешь быстро — замечание. И как это Лизе не надоест! Поднялись по круговой дороге, ведущей на Алчак — на Капсель, взошли на невысокий перевал, и стоп! Бонна устала! Она расстелила на гладком камне носовой платок и уселась, предложив детям любоваться «райским видом».

Судакская долина, зеленая, в садах и виноградниках, казалась отсюда лесом тополей, так их много росло вдоль арыков, по границам участков. Самые высокие росли вдоль извилин реки, и казалось, будто в долине извивается огромный зеленый змей.

Отсюда была видна Генуэзская крепость, немецкая колония, а за ней — долина под Перчемом.

— Там, дальше, — показывала Лиза направо, — будет Алушта, а дальше Гурзуф, Ялта…

Вдруг далеко внизу, на дороге из Феодосии, показалась группа всадников. Юра мгновенно вспомнил обещание, данное Юсуфу.

— Я домой! — крикнул он, сорвался с места и побежал вниз по склону.

— Стой! Не беги! — кричала Лиза.

Но Юра не слушал. А с горы бежать нельзя: разгонишься и остановиться невозможно. Юра со всего размаха упал перед обрывом и покатился по склону вниз. Однако сейчас же вскочил, вскарабкался на дорогу. Ободранное колено кровоточило. Запыхавшись, он вбежал во двор, перескочил арык, ударом обеих рук распахнул с размаху дверь домика, где жил Юсуф, и крикнул:

— Едут!

Юсуф сидел, поджав ноги, на ковре и ел жареный перец. Рядом сидели его жена Айше, Али и дочка. Юсуф поднялся, вытер руки концом своего матерчатого пояса.

— Ты меня не видел! — крикнул он Юре и быстро вышел из дому.

За ним побежала плачущая Айше. Юсуф обернулся, прикрикнул на нее, и она вернулась.

Юра, прихрамывая, поплелся домой.

— Боже мой, в каком ты виде?! Что случилось? Кровь!.. — запричитала Юлия Платоновна.

Юра не только разбил колено, но сбил до крови локти и сорвал кожу на лбу. Только сейчас он почувствовал боль.

Мама промыла рану на коленке, обрезала ножницами сморщенную кожицу, смазала йодом и перевязала другие ранки, а Юра ждал, когда же появятся эскадронцы.

Время шло. Юре приказали лежать, но он не утерпел, вылез в окно и пошел к домику в саду. Но он миновал дверь Юсуфа и открыл скрипучие ворота сарая, где стоял Карай, похрустывающий сеном.

Увидев Карая первый раз, Юра огорчился. Но потом, присмотревшись к другим лошадям, понял: в Крыму лошади, как и горцы, поджарые. Но все же он решил сделать Карая конем «что надо». Он принялся, правда по настроению, резать для него траву в винограднике, подсыпал овса, чистил и даже купал, когда они всей семьей ездили к морю. Вот и сейчас Юра стал чистить его скребком и щеткой. Старый конь, не приученный к такому уходу, прижимал уши, пытался укусить, дергал ногой. Юра не отступал. Вдруг Карай застыл на месте, обернув голову назад. Юра тоже обернулся и увидел в проеме дверей конскую морду, а над ней голову всадника. Кавалерист был в форме, при шашке и нагане, с карабином за спиной. За ним маячил второй.

— Где Юсуф? — спросил первый.

— Не видел! — ответил Юра.

Всадник спешился, бросил поводья товарищу и, звеня шпорами, прошел за угол. Послышался скрип двери в комнаты Юсуфа, плач Айше. Скоро эскадронец вернулся еще с одним из своих.

— Сбежал, сволочь! — сказал он, вскочив в седло, и, ударив плетью коня, поскакал в сад, на ходу снимая винтовку.

Юра пошел домой.

— Вернись, мальчик! — крикнул всадник, оставшийся во дворе.

— Зачем?

— А затем, чтобы не получить шомполами по заду за невыполнение приказа.

Из дверей конюшни вышел другой эскадронец и сказал, обращаясь к всаднику:

— Час назад Юсуф был здесь и никуда не собирался уходить. Эмреле говорил с ним. Значит, Юсуфа кто-то предупредил.

Пришел еще один эскадронец.

— Хозяйка кричит, — сказал он, — что Юсуф ушел по своим делам, а когда вернется, не знает.

Из четверых эскадронцев трое были русские и один татарин.

— Смотри, вещица от благодарного населения! — сказал тот, что пришел последним, и вынул из кармана что-то блестящее. — Дутое золото! У нее еще есть…

— Зачем? Не надо! — негромко сказал эскадронец-татарин.

— Тебя не спросили!.. Пошли, Жорж! Надо еще обыскать.

Они снова направились в домик Юсуфа. Послышался плач Айше. Кавалерист во дворе ругался по-татарски. Вскоре возвратились два эскадронца. На плече Жоржа Юра увидел свою берданку.

— Это наша берданка! — закричал он.

— Большевиков вооружаете, сволочи?! — сказал Жорж и поднял нагайку. — Впрочем, можешь выкупить, — добавил он, усмехаясь. — Тащи ведро вина.

— Вы будете пить из ведра? — удивился Юра.

— Ведерный бочонок, балда! А нет, давай хоть ведро! Возьмем с собой.

Юра побежал домой. Ганна сказала, что Юлия Платоновна пошла к графу жаловаться, потому что прибежал Али с криком:

— Эскадронцы грабят!

Юра поспешно отпер тарапан, взял резиновый шланг и опустил в бочку. Он уже видел, как наливают вино, высасывая воздух из шланга, опущенного одним концом в бочку с вином. Он втянул воздух раз, другой, третий, в рот ударила тугая струя. Пришлось сделать глоток, чтобы не задохнуться. Потом он направил струю в шайку. Нацедив вина, он побежал с ним к эскадронцам, но те уже уехали. Пришла Юлия Платоновна. Объяснение было бурным.

Как он смел без спроса обещать вино. Наливая его, он, конечно, выпил.

— Бандюги эти эскадронцы, а еще господа офицеры! Один Жорж, чертов морж, чего стоит!

— Как ты смеешь ругаться! Не смей вмешиваться в политику! Я запрещаю!

— При чем здесь политика, если они украли нашу берданку?

— И хорошо сделали!

— А если бы я нашел берданку?

— Я бы ее сейчас же выбросила! Не желаю несчастных случаев… Или отдала бы Юсуфу. Что за ненормальное влечение к оружию! Иди спать!

9

Юсуф не вернулся ночью, не было его и утром. В саду Юра увидел грустного Али. Тот сидел, задумавшись, опустив босые ноги в арык.

— Вчерашние эскадронцы очень ругали отца, — начал Али. — Зачем он говорит, что в эскадронах много русских офицеров и что резать за национальность не надо. Теперь некоторые татары тоже отказываются идти в эскадрон. Отца хотят искать в деревне Тук-Лук. Его хотят арестовать, бить…

— Эх, оружия нет! — воскликнул Юра. — Вот бы Юсуф им задал перцу!

Али хитро посмотрел на Юру.

— Почему оружия нет? А ваша берданка?

— Украли ее бандюги. Как услышали от Ганны, что мама пошла жаловаться графу, так и дали тягу.

— А ты думаешь, я спал? — спросил Али. — Пока они около Ганны крутились, я стащил нашу берданку и скорей на конюшне спрятал, за доску под крышей. Только ты молчи!

— Вот молодец! Боевой хлопец!.. — воскликнул Юра, вспомнив высшую степень похвалы у рабочегвардейцев Палея. — Давай траву резать для Карая.

Они взяли серповидные ножи, мешок и пошли в виноградник.

— Смотри в конец сада, только потихоньку. Там на груше сидит один эскадронец, — шепотом сказал Али. — Наверное, подстерегает отца.

Юра, наклоняясь, хватал левой рукой траву, правой подрезал. Выпрямляясь, чтобы положить пучок травы в мешок, он смотрел вперед. Действительно, кто-то сидел в листве груши.

— Сад наш! — заявил Юра. — Кто прячется в нем — вор! Пойдем и прогоним.

Али боязливо отказался. Тогда Юра смело пошел по винограднику и крикнул:

— Эй, ты чего груши воруешь?!

Человек молчал. Юра осмелел, подошел ближе и закричал:

— Ты зачем груши воруешь?

— Иди ты к черту! — послышался ответ, и с дерева спрыгнул эскадронец. — Чего слоняешься?

— Сад наш, а вы чего здесь шляетесь!

— Вот поймаю тебя, высеку, узнаешь!

— Еще чего!

Эскадронец поправил френч, карабин за плечами и нехотя направился к реке.

Юра с мешком травы за спиной побежал к Али.

— Он пошел к реке. Давай последим за ним. Только ползком, как разведчики.

Мальчики осторожно пробрались к речке и, скрываясь за виноградными кустами, стали наблюдать. В узком русле стояли три лошади, и, судя по количеству навоза, стояли всю ночь. Возле них на сухом камне сидел эскадронец и курил. Али дернул Юру за руку, и они побежали обратно.

Конечно же, Юра и после завтрака продолжал слежку.

Эскадронцы уехали в полдень.

Юсуф появился только на третий день к вечеру.

— Почему ты удрал? — спросила Юлия Платоновна. — Я была у графа. И он обещал, что тебя не тронут.

Юсуф спокойно улыбнулся и ответил:

— Я уже знаю… Меня объявили дезертиром, хотели поймать и судить.

— А почему ты в самом деле уклоняешься? Ведь ты храбрый солдат, а Временное правительство призывает воевать до победного конца, — напомнила Юлия Платоновна.

— Эй-э-э, хозяйка! За кого воевать буду в татарском эскадроне? За муллу и турок или за царских офицеров? Теперь везде правительство, каждый кричит: «За меня воюй!» Мулла хочет обмануть офицеров, офицеры — муллу. А вместе они хотят обмануть солдата. Нет, хозяйка, я не такой глупый ишак.

10

Юсуф усмехнулся и продолжал:

— Интересно, почему ты меня в татарский эскадрон зовешь? Может, хочешь принять мусульманство? Первым человеком станешь!

— Какую чепуху ты говоришь!

— Не я говорю, это мулла говорит, татарские князья говорят. Кто не мусульманин — того выселять из Крыма!

— А если я не захочу выселяться?

— Тогда резать будут!

— Так что же делать?

— А ничего. Граф большой человек, богатый. Его не тронут. Ты — рядом. Тебя не тронут. Только теперь одной берданки мало. Разный народ кругом шалтай-болтай…

— Но ведь берданку увезли эскадронцы!

— Нет, она у меня. — Юсуф чуть заметно подмигнул Юре.

— Ты гляди! Длинный топает! — крикнула Ганна с другого конца веранды.

От ворот шел Макс в той же черной бархатной блузе, берете. Войдя на веранду, он рухнул на колени перед Юлией Платоновной и крикнул:

— Даже блудному сыну прощали! Вот!

Он протянул ничего не стоящую сейчас сторублевку.

— Сейчас же встаньте! — резко сказала Юлия Платоновна.

— Не встану, пока не простите!

— Прощаю! Только сию же минуту встаньте!

Через несколько минут, развалившись в плетеном кресле у стола перед бутылкой с вином, он разглагольствовал, завывая декламировал стихи, хвастался своим выигрышем в карты, брался нарисовать за пять ведер вина их дачу… за три ведра, за ведро… «Только из уважения» он предлагал Юлии Платоновне свои услуги «очень выгодно» продать вино. У него огромные связи, кредит! Такое вино надо продавать за границу. Он зафрахтует судно, повезет вино в Гамбург! Но для этого надо уговорить мелких владельцев дать свое вино ему на комиссию…

— Но почему в Гамбург? Ведь идет война с немцами!

— О, у меня там… знакомые, да… — Он запнулся и продолжал: — После войны, после войны, конечно! А сейчас, если это не затруднит вас, я так проголодался…

Юлия Платоновна велела Ганне нарезать брынзы, помидоров, хлеба.

Макс вскочил, обхватил Ганну длинными руками, прижал к груди, воскликнул:

— Богиня!

Она оттолкнула его, побежала на кухню, крикнув:

— Скажите этому, пусть не хватается, а то я ему качалкой руки поотбиваю!

Подкрепившись, Макс обратился к Юлии Платоновне:

— Мадам, у меня к вам покорнейшая просьба. Вы в дружеских отношениях с домом графа Берниста. Познакомьте меня с очаровательной графиней. Душа изнемогает, тоскую по изысканному, тонкому обществу. Задыхаюсь! Вокруг полно беглой солдатни, мещан, беженцев, какой-то черни… А душа жаждет иного общения, иных эмоций! У графини собираются светские люди. Пикники, поэзия…

— Но, насколько я поняла, вы здесь почти старожил, все и всех знаете. Неужели у вас нет своего круга друзей? — удивилась Юлия Платоновна.

Макс с минуту молчал, рассматривал на свет стакан с вином. Потом залпом опрокинул его в рот и сказал:

— Мадам, буду откровенен. Теперь смутное время. Неизвестно, куда подует ветер. Надо иметь связи и покровительство во всех кругах, быть своим для всех… Душа протестует, но разум повелевает! Скажете — цинизм? Да! Так я возвышаюсь над человеческим муравейником. Моя религия — цинизм, а партия — кавэде… Простите, мадам, но я уверил здешнюю мусульманскую знать, что готов принять магометанство. На всякий случай!

Макс деланно хохотал, искоса поглядывая на хозяйку.

Юлия Платоновна не знала, как отделаться, от гостя. Она поднялась, сказала, что спешит, у нее визит… Однако Макс и не думал уходить.

— Разрешите, мадам, допить это чудесное вино, отдохнуть под благодатной сенью вашего дома.

После ухода Юлии Платоновны Макс допил вино, пополоскал им рот и сказал Юре:

— Я ухожу. Передай мою благодарность. Слушай… Тебе нужны карманные деньги? Принеси мне бутылку этого божественного вина.

— Я спрошу маму.

— Ни-ни! Вот чудак!

Юра заколебался. Он вспомнил, что скоро перепела прилетят. Али говорил. Соблазн был велик.

— Вот бы пороху и дроби!

— Зачем?

— Охота, перепела…

— Ха! Принесу завтра. Хоть тридцать зарядов! На вино. Идет? Только вот что: когда графиня будет у вас в гостях, дай мне знать. Хочу взять заказ на ее портрет. Получишь еще коробку пороха.

— Где же я вас найду?

— Скажи Францу, сыну Гута, немецкого колониста. Его дом каждый знает. Только это между нами…

Юру недолго мучили угрызения совести. В конце концов он дал одну бутыль, четвертную. А вина у них много, несколько бочек. Зато вот будет сюрприз, когда он принесет добытых им перепелов и зайцев! Тут уж мама разрешит ему охотиться.

Прошло несколько дней. Юра вставал и ложился с мечтой об охоте. Макс каждый день проходил мимо, но пороху и дроби не нес. Что делать? Юра посоветовался с ребятами. Степан принес немного черного артиллерийского пороха. А Коля подарил бутылочку дроби, выпросил у клиента их парикмахерской. Что касается Макса, то обманщика решили проучить.

Поздно вечером они подкрались к дому на берегу, где у Гута жил Макс, чтобы бросить через окно в его комнату дохлую кошку. Света в окнах видно не было. И вдруг они услышали доносившиеся из комнаты тихие голоса. Говорили по-немецки. Мальчики умели говорить и по-татарски, и по-немецки, и по-гречески, даже по-армянски: в Судаке жили люди многих национальностей. Они перевели Юре разговор. Речь шла о том, что истинные немцы Черноморского района должны будут возможно достойнее встретить своих соотечественников. Каких соотечественников? Неинтересный разговор! Они швырнули кошку через форточку и убежали.

На следующий день Юра побежал к Юсуфу и показал боеприпасы. Теперь немного пороху есть. Они могут пойти на гору, и пусть Юсуф научит его стрелять влет.

— Где достал? — спросил Юсуф. — Ты обещал мне говорить правду.

Юра рассказал все, даже об обманщике Максе, о четверти вина, дохлой кошке и неинтересном разговоре на немецком языке.

Юсуф курил, не сводя с Юры глаз.

— Интересно! — сказал он.

Потом они отправились в предгорье. И там Юра учился стрелять в камни, которые подбрасывал Юсуф.

Прискакал на лошади Осман, племянник старика Эмреле. Увидев берданку в руках Юры, он спросил, глядя на Юсуфа:

— Где взял берданку?

— Что пристал? Разве это не их собственная берданка? — сказал Юсуф, и глаза его смеялись.

Потом появились два охотника с собакой.

— Много уже набили? — взволнованно спросили они.

— Молодого хозяина учу стрелять влет.

Охотники выругались и повернули обратно. Осман тоже уехал.

Юсуф объяснил. Перелета перепелов ожидают со дня на день. Одиночки уже появились. Перепела тысячами летят из северных губерний через Крым и Кавказ, через Черное море — в Турцию. Обычно они летят большими стаями, ночью, когда хищные птицы им не страшны. Иногда они летят через море, не опускаясь на берег, а иногда остаются отдохнуть или переждать непогоду. Будут над морем тучи — не полетят.

Высыпки перепелов можно встретить везде — на склонах гор, в кустарниках, у берега, в винограднике. Чем выше солнце, тем крепче сидит перепел. Нарвется охотник на высыпку и давай стрелять. На его выстрелы, как на призывный крик муэдзина спешат другие охотники.

Все эти дни охотники ходили на Капсель проверять. Перепелов нет. Один-два… А тут канонада. Вот и примчались.