Глава I. НЕМЦЫ И «ТУЗЕМЦЫ».

1

Подобно раковой опухоли, ползла по Украине немецкая армия, захватывая хлебные земли, шахты, города. В облаках серой пыли, поднятой бесчисленными обозами, артиллерийскими упряжками, пехотными и кавалерийскими дивизиями, в железнодорожных эшелонах кайзеровские полчища двигались на юг, к житницам Тавриды и Предкавказья, к портам Черного моря.

Украинские буржуазные националисты угодливо распахнули перед немцами ворота своей «самостийной витчизны». Воинство Центральной Рады разбегалось под революционным натиском селянства и рабочего класса, в селах и городах утверждалась советская власть. И украинская контрреволюция призвала «на помощь» для борьбы с собственным народом германский империализм. Немцы привезли в своем обозе «гетмана всея Украины» — бывшего царского генерала и крупного помещика Скоропадского. Фактическая власть оказалась в руках германского командования, управлявшего Украиной при посредстве двух слов: «цурюк» (назад) и «ферботен» (запрещено). Подкреплялись эти слова расстрелами, арестами, разгоном профсоюзов и крестьянских комитетов.

Грубо нарушив условия мирного договора, по которому Крым признавался территорией Российской Советской Республики, немецкое командование бросило свои дивизии на Советский Крым. Начальник австрийского генерального штаба докладывал своему правительству: «…Германия намерилась оставить за собой Крым, как свою колонию в той или иной форме. Она уже никогда не выпустит из своих рук ценного Крымского полуострова».

Восемнадцатого апреля 1918 года германская армия взломала ворота Крыма — Перекоп. Советская республика Тавриды двинула навстречу немцам свои только что сформированные части Красной Армии, красногвардейские отряды, Феодосийский красный полк под командованием Федько. Матросы-севастопольцы в пешем строю спешили к Перекопу, Чонгару. Завязались упорные бои. Но удар в спину войскам революции нанесли ожившие татарские эскадроны, белоофицерские отряды и банды немецких колонистов-кулаков. Несмотря на героическое сопротивление защитников Советского Крыма, вооруженных только винтовками и пулеметами, немецкая армия с ее мощной техникой, авиацией, тяжелой артиллерией двигалась вперед.

Советская республика Тавриды, просуществовав меньше трех месяцев, была раздавлена немецким сапогом. Из Турции вернулся глава татарской «Директории» Сейдамет. Под крыло немцев слетались и вороны российской контрреволюции. Большевистские партийные организации уходили в подполье, вооруженные группы рабочих и матросов — в леса и горы.

…После ухода анархистов судачане два-три дня питались разными слухами. Толком никто ничего не знал. На третий день на главной улице городка появилась вооруженная группа местных немцев-колонистов и объявила, что главнокомандующий немецкой армией в Крыму генерал Кош сломил сопротивление красных и войска кайзера заняли Джанкой, Симферополь и не сегодня-завтра будут в Судаке.

Тут же была составлена делегация для торжественной встречи немецких войск еще на пути в Судак. То, что Гут стал членом делегации, было понятно. Но почему в делегацию вошел Макс? Теперь он говорил только по-немецки, хвастался, как ловко провел ревкомовцев, притворяясь большевиком.

Юра не видел делегации и торжественной встречи немцев на дороге, не был на митинге, созванном по этому случаю. Он потом узнал, что на этом митинге Макс объявил немцев «освободителями от большевистского ига и стародавними учителями русского народа». Юлия Платоновна запретила тогда Юре и Ганне ходить в город, боясь, что вдруг начнется стрельба. Это было настоящее мучение — в такое время сидеть дома!

Юра влез на Пилав, но оттуда почти ничего не было видно. Наконец ему повезло: на дороге показался разъезд немецких кавалеристов.

Кавалеристы ехали шагом, по двое, на толстых, сытых, до блеска вычищенных лошадях, в касках и с длинными пиками. Лица у всех каменные, напыщенные, усатые. Впереди ехал офицер с толстой, круглой физиономией и торчащими вверх длиннющими острыми усами. Совсем как у кайзера Вильгельма на картинке. И кавалеристы были такие, как в «Ниве», в черных касках. Все у них торчало: пики, усы, шпоры, шишки на касках…

Из ворот графской дачи выбежала графиня и, махая платочком, стала что-то кричать. Юра мгновенно скатился с горы — посмотреть поближе. Вышла бонна и перед лошадью офицера присела в глубоком книксене. Потом закатила глаза и, восторженно всплеснув руками, ухватила коня под уздцы. Разъезд остановился. Офицер нервно поглядывал на сбежавшихся татар, мальчишек, на Османа с винтовкой в руках.

Бонна его успокоила: большевики и матросы исчезли, едва услышав о приближении храбрых солдат кайзера. А графиня ухватила коня под уздцы с другой стороны и пригласила господина офицера и солдат в дом отдохнуть минут десять за стаканом доброго вина… Она берет офицера в плен!

Офицер скомандовал. И кавалеристы, их было десять, спешились и последовали за ним. Офицер смущался и то и дело щелкал шпорами и кланялся. Графиня увела его в столовую, а бонна угощала солдат на веранде. Они жадно и много ели и пили, дружно поднимая бокалы, кричали: «Данке шон» и «Хох!». Юра улучил момент и водрузил солдатскую каску на голову. Но посмотреться в зеркало не успел, бонна раскричалась и выгнала его.

На дворе было интереснее. Здесь стояли толстые лошади и возле них молодой кавалерист.

Прибежала Лиза и объяснила, что эти кавалеристы — знаменитые германские «черные гусары». Юра потрогал было стоявшие пики черных гусар, но часовой крикнул: «Цурюк!» Это слово скоро стало Юре ненавистным.

Занятия в школе временно прекратились. Родители боялись выпускать детей в город: мало ли что может случиться? Юра слонялся вокруг дачи. Хотя бы из друзей кто-нибудь прибежал!

Через день к Бернистам приехал с визитом командир гусарского полка, пожилой офицер, тоже с подкрученными усиками. Он подкатил в экипаже, держа саблю меж колен и опираясь на ее эфес обеими руками, как на палку. Позади коляски гарцевали на конях три гусара с пиками у стремени и широкими саблями в блестящих никелированных ножнах.

Конечно, Юра был тут как тут. Этот офицер не щелкал шпорами, не кланялся. Он был сух и чопорен, сидел на кресле как-то боком, отставив левую ногу.

На вопрос графини, как ему понравился Судак, он ответил:

— Да! Наш Судак, — офицер сделал упор на слове «наш», — мне очень нравится.

Графиня начала ему рассказывать о настроении местных жителей, о землевладельцах, колонистах.

Офицер засмеялся и сказал:

— Я все знаю. Наши люди уже давно сидят в Крыму, и единомышленников у нас здесь много… Очень приятно видеть даму, так хорошо понимающую миссию, которую возложил бог на немецкую нацию.

Офицер охотно пробовал вина разных сортов и сроков выдержки, очень хвалил.

— Такое вино будет иметь в Германии огромный успех. Колоссаль! Пью за возрождение монархии в России! Мы поможем! Хох! За родственные германскую и русскую императорские фамилии! Хох!

Графиня сияла. Она подняла бокал и, улыбаясь, сказала:

— Спасибо, господин полковник. В ответ поднимаю бокал за вашего мудрого кайзера Вильгельма и его победу! Он ведь кузен нашему бедному императору Николаю.

Юре все было видно и слышно, огромные низкие окна веранды были распахнуты настежь. Он ушам своим не верил. Отец Франца Гута, который повсюду говорил, что он за победу России, позавчера кричал: «Да здравствует кайзер!» Макс, твердивший, что он за большевиков, тоже кричал: «Да здравствует кайзер!» Графиня, твердившая, что каждый русский патриот должен воевать с немцами до победного конца и что большевики «продались немцам», вдруг пьет за кайзера. «Никому нельзя верить!».

А графиня продолжала:

— Услышаны наши молитвы, и вы пришли. Теперь конец этим рабоче-крестьянским большевикам, конец «товарищам». Задушены навсегда! Представляете? Они отменили все звания и сословия. Они называли меня «гражданкой», так же как мою кухарку…

2

С большим трудом Юра отпросился в город, к Коле. Возле магазина Триандофило стояла небольшая толпа. На стене висело объявление на русском и немецком языках. Оно было подписано командиром немецкого гусарского полка.

«Наверное, тот самый, гость графини», — подумал Юра.

Население Судака извещалось, что по приговору военно-полевого суда за противодействие немецким военным властям повешены Дмитрий Иванович Козюренко и Семен Гаврилович Боев.

Люди говорили:

— Так то ж дядя Митро, винодел. И хромой Сеня. Один старик, другой на одной ноге… Какие ж они вояки против немецкой силы!

— Ой, товарищи!.. — воскликнула подошедшая женщина. И сразу осеклась. Оглянувшись, она продолжала: — Ой, люди! Во дворе комендатуры они висят, бедолаги!

Многие побежали посмотреть на повешенных, но Юра остался. Ему было страшно. Юра знал столяра Сеню. Безногого, всегда веселого, всем улыбающегося георгиевского кавалера, ковылявшего на деревяшке. Левую ногу он потерял на войне. Его любили все судачане. Его жену и ребятишек — их было пятеро, мал мала меньше — тоже все знали и любили. Оказывается, Сеня записался в Красную Армию, и его назначили начальником всевобуча, чтобы он обучал будущих красноармейцев. И только за это человека, который никому не сделал зла, повесили. Зачем?

Занятия в гимназии возобновились. В классе теперь верховодили ученики-немцы, говорили они только по-немецки и на вопрос, заданный товарищами, отвечали по-немецки. Принципиально! Потому что государственным языком теперь являлся не только русский, но и немецкий. Но, выйдя к доске, учителю отвечали на хорошем русском языке.

Когда Юра впервые услышал от Франца Гута, что Крым навсегда останется под протекторатом Германии или ее колонией, он не поверил и засмеялся. Не понимал он также, почему немецкие офицеры и солдаты платят на рынке за все полцены. «Право завоевателей», — объяснил Франц. Тоже «завоеватель»!

Франц очень гордился тем, что его отец был участником «конгресса» крымских немцев. Сам германский министр земледелия приехал. Он объявил, что Крым и прилегающие к нему украинские территории по побережью Черного и Азовского морей войдут в великую Германскую империю, как особая Черноморская область, — Шварценмергебит. На лохматой карте, вокруг которой собрались молчаливые угрюмые ребята, Франц обвел границы этой области толстым черным карандашом для рисования, а посредине карты нарисовал худого когтистого орла с распростертыми острыми крыльями — немецкий «адлер».

Городок жил в тревожной, выжидающей тишине. О всех событиях судили по слухам, по рассказам проезжавших «очевидцев». Своей газеты в Судаке не было, да и что она могла бы сообщить? Крымские газеты того времени были куцыми листками, многое в них надо было читать между строк.

После занятий Сережа позвал Юру и Колю к себе переклеить марки в новый альбом. Трофим Денисович все еще не возвращался. Как уехал с Юсуфом, так с тех пор и нет его…

— Где же они могут быть? Почему не вернулись? — волновался Юра.

Сережа отмалчивался, пожимал плечами, но не выказывал особого беспокойства, его мать тоже. Юра даже удивился.

Переклеив марки, Юра собрался домой. Мальчики вышли на площадь. Пусто. Возле входа в церковь белеют объявления.

— «К жителям Тавриды и Крыма! — прочитал Юра. — Мы друзья вашей страны… Мы враги разнузданных элементов… Германская армия пришла восстановить спокойствие и порядок…».

Внизу листка напечатано: «Командующий германскими войсками в Тавриде и Крыму генерал Кош».

Рядом висел приказ:

…При неисполнении туземными жителями распоряжений и приказов, изданных военными начальниками, к ним будет применяться судопроизводство на основании законов германского государства.

…Когда туземные жители обвиняются в преступных деяниях против германского войска и лиц, входящих в него, к ним будет применяться законное судопроизводство по законам германского полевого суда…

Командующий ген. Кош.

Мальчики вчитывались в эти строки, добираясь до их смысла.

Наконец Коля воскликнул:

— Слушай, Юрка! Так это мы с тобой туземцы, туземные жители! И батя мой туземец, и Никандр Ильич туземец. Дикари! Чтоб мне провалиться! Вот здорово! В Австралию ехать не надо. Раз так — давайте, хлопцы, разденемся, раскрасимся. В нос — кольца, в руки — лук с отравленными стрелами, в волосы — перо. И снимем скальп с генерала Коша!

Ноздри Коли раздулись, и сквозь многолетний загар проступила меловая бледность.

— А мерзлую собаку в горло хочешь?! — яростно прошептал он. И цепким быстрым движением наискось сорвал листок. На стене белели остатки его.

Юра и Сережа испуганно оглянулись. На площади все еще пусто. Только на той стороне из винного подвальчика вышел какой-то дядька.

Ребята молча побежали. Через несколько минут Сережа, остановившись, сказал:

— Ты что, Николай, сдурел? А в общем, правильно…

В то время когда Юра сидел «под домашним арестом», немцы, оказывается, вывесили еще один приказ: в двадцать четыре часа всем жителям сдать оружие, в том числе охотничье. За невыполнение — смертная казнь.

— А я не знал и не сдал! — с тревогой объявил Юра.

— Как — не сдал? — испугался Сергей. — Что же теперь делать?

Взволнованный Юра помчался домой.

Здесь он наткнулся на германских солдат, которых привел Осман. Конечно, Юлия Платоновна ответила им, что в доме есть берданка.

— Почему нарушили приказ и не сдали? — строго спросил фельдфебель.

— Не знала о приказе.

— Это несостоятельная отговорка. Я вынужден арестовать и препроводить в комендатуру!

— Кого?

Этот вопрос поставил фельдфебеля в тупик.

— Того, чья берданка, — ответил он, подумав.

— Моя! — объявил Юра.

— Юсуфа! — возразил Осман.

— Нет, моя! — настаивал Юра.

— Ты еще мальчик, на тебя нет закона, — объявил Осман.

Юлия Платоновна сразу поняла, какая опасность угрожает Юсуфу, и объяснила, что берданка принадлежит им, а Юсуф давно здесь не живет, значит, она и отвечает, а не Юсуф.

— Кто такой Юсуф? — спросил фельдфебель.

— Враг Германии, — сказал Осман, — имеет четыре георгиевских креста. Татарский дезертир. Ходил в ревком.

— А-а-а! Большевик! Где же он?

— Наверное, удрал с большевиками, — объявил Осман.

Кого же арестовать? Юлию Платоновну? Юра побежал было за бонной Бернистов. По дороге увидел отца Франца Гута, ехавшего в двуколке, и привел его. Никого не арестовали, но берданку и патроны реквизировали. Юра был в бешенстве.

3

Каждую весну судакские ребята ходят на Капсель «топтать» камбалу и ловить на камнях крабов. Камнями называют здесь плоское дно у берега, устланное большими плитами, густо поросшими грубыми от старости водорослями. Кем были уложены эти плиты, никто не помнит. Между плитами встречаются песчаные пятачки.

В конце апреля — начале мая крабы выползают на эти плиты метать икру. Крабы огромные, в два сложенных вместе кулака. С ними надо быть осторожными. Впервые увидев краба среди водорослей, Юра схватил его и сейчас же был наказан. Краб впился клешнями в его пальцы, да как, до крови! Клешню с трудом разжали даже после того, как ее отломили от туловища краба. Местные опытные ребята пускались на хитрость: на правую руку надевали перчатку не до конца, а так, чтобы перчаточные пальцы свисали. Краб хватает конец перчатки клешнями, а тут-то его и вытаскивают.

Вода холодная, зубы сразу начинают стучать. А уйти жаль. Крабов много. В первый день ловли — это было еще при советской власти, когда можно было идти на море еще затемно, — Степа наловил шестьдесят три краба, Сергей — пятьдесят пять, Манас — пятьдесят, а Юра — тридцать шесть штук!

Если бы кто со стороны посмотрел на мальчиков! Тело синее, дрожат, кожа в пупырышках. Погреются у костра из бурьяна и топляка, собранного на берегу, и опять за ловлю.

Камбалу «топчут» везде, где мелко. Двигаешься по дну короткими шажками, пока не наступишь на островатые шипы плоской рыбы. Тогда ставь другую ногу рядом с первой, осторожно просунь между ступнями острогу и — раз! Потом иди «топчи» в другом месте, пока опять не наткнешься на рыбину. Камбала будто нарочно собирается на песчаных пятачках. Только старайся не наступить на морского кота. Манас один раз наступил, и тот как долбанет его хвостом-ножом выше пятки! Потом долго не заживало.

Пошли за крабами и теперь, при немцах. Но только поднялись по дороге к Алчаку, чтобы спуститься на Капсель, как навстречу разъезд — трое черных гусар. Остановили, спросили, почему так рано идут, еще темно. Мальчики объяснили — ловить крабов.

— Цурюк!

Все просили, и Юра просил, но немецкий фельдфебель знал только два слова: «Цурюк!», «Ферботен!».

Юра очень огорчился. Берданку отобрали. Теперь даже камбалу запрещают «топтать». А ему так хотелось порадовать маму и Ганну свежей рыбой. Главное, Оксану надо подкормить. Она стала совсем тоненькая и какая-то прозрачная. Мама говорит, что ей не хватает мяса, а откуда его взять — без берданки и зайца не убьешь. Все труднее доставать продукты, а цены такие, что мама чуть не плачет, а Ганна ругается всеми украинскими ругательствами, какие только существуют.

Неслышно ступая постолами по каменистой тропинке, Юра возвращался с Капселя на дачу. Солнце еще не вышло из-за гор, только вершины их были освещены. Проходя мимо тарапана, он услышал приглушенный голос. Кто бы это мог быть?

Юра подкрался, прислушался. Мужской голос… Эх, берданки нет! Вдруг ему почудился голос Ганны. Что случилось? Он, не раздумывая, рванул половинку дверей тарапана на себя, и она со скрипом распахнулась. Две фигуры, сидевшие там на низких бочонках, вскочили. В полутьме Юра различил Ганну в бушлате. А рядом с ней какой-то незнакомый мужчина, в сапогах, кепке, пиджаке.

— Чего тебя принесло сюда, парень? — смущенно вполголоса сказал человек.

И Юра сразу узнал его: так это же Гриша-матрос!

— Дядя Гриша! — обрадованно воскликнул Юра.

— Тише, тише ты, не ори! И дверь прикрой… — сказал Гриша и приложил палец, к губам. — Ну, раз пришел, то садись, рабочегвардеец, и молчок… Смотри! Меня здесь не было, ты меня не видел и не слышал. И ребятам не проговорись. Тайна! И вопросов не задавай!

Все уселись на бочонки. Десятки вопросов к Грише вертелись на языке у Юры, но он молчал.

— Так я все поняла, Гриша, — чуть слышно сказала Ганна. — Будет сделано, постараюсь уж. И Семену скажи, чтоб не беспокоился… А ты про Алушту хотел рассказать, — напомнила она.

Матрос недовольно посмотрел на Юру, свернул цигарку. Он курил жадно, короткими, торопливыми затяжками.

— Лады, пусть хлопец и про такое знает!..

И он бурно вздохнул и заговорил, будто с самим собой, будто Ганны и Юры не было здесь.

— Гады! Заманили советское правительство Крыма, поубивали наших товарищей комиссаров… — Он бросил окурок, придавил его сапогом и яростно повторил: — Гады! Когда немцы вломились в Крым и двинулись вглубь, решено было большую часть совнаркомовцев с важными документами спасать, отправить в Советскую Россию. А каким путем им ехать? Дороги в Россию за хребтом уже перехватили немцы. И через Украину не проедешь… Решили ехать береговой дорогой, через Ялту, Алушту, Судак и Феодосию, в Керчь. А там переправиться на Северный Кавказ, где советские войска. Путь вроде надежный, от немцев свободный. Но ночью на двадцать первое апреля в Алуште власть захватили повылезавшие из нор курултаевцы и офицеры. Председателя и членов Алуштинского ревкома и командиров Красной гвардии арестовали… Так, значит…

Матрос с силой стукнул кулаком по стоявшему рядом бочонку и густым шепотом — будто шмель гудит — продолжал:

— А той же ночью из-под немецкого носа выскользнули народные комиссары. Поехали из Симферополя в Ялту горной дорогой, через Ай-Петри, чтобы оттуда податься на Алушту.

— Так ведь в Алушту нельзя было! — перебила Ганна.

— А кто знал? Приехали в Ялту. В городе советская власть. Позвонили в Алушту, как, мол, там, у вас. Отвечают — полный порядок. Оказывается, офицер заманивал… Ну, вперед пустили автомобиль с разведчиками. Дорога в горах знаешь какая: развернуться на шоссе не всегда можно, справа, слева — лес, обрывы, скалы… Но вроде все спокойно. А невдалеке от Алушты, у деревни Биюк-Ламбат, смотрят — лежит поперек дороги бревно. За поворотом тоже бревно. «Сдавайтесь!» — кричат сверху и как брызнут пулеметной очередью. Ну, братва так и посыпалась с автомобиля, залегла вдоль шоссе. А из леса на них татарская контра!

— А они бы их гранатами, гранатами! — не выдержал Юра.

— Так с обеих сторон офицеры и курултаевцы сидят за каменюками. Куда подашься? Все это потом рассказал нам дружок мой. Он один из разведки сумел раненый рвануть в лес и припустил назад, к двум автомобилям, в которых народные комиссары ехали. Куда там! Тем автомобилям тоже путь сзади и спереди преградили. Стрельба идет, гранаты рвутся… Захватила белогвардейская сволочь наше крымское правительство, навалились скопом. Ведь наших человек двенадцать в тех машинах ехало, не боле…

Гриша наморщил лоб и уставился на Юру, будто только сейчас его увидел.

— Три дня хоронился мой кореш в скалах, в пещере и все разузнал. Один алуштинский пистолет, вроде тебя, лет четырнадцати, воду и хлеб ему носил. И докладывал про пленных комиссаров. Три дня их тиранили, избивали, а потом расстреляли чуть живых в Глухой балке под Алуштой. Вместе с ними погибли товарищи из алуштинского Совета и отряда Красной гвардии…

Матрос замолчал. В тарапане стало светлей. Полутьму пронизывали яркие узкие полосы света из дверных щелей.

Юре очень хотелось разузнать побольше об алуштинском «пистолете», но спросить Гришу он не решался.

А тот, будто угадав его мысли, заговорил:

— Да, хлопчик тот боевой! Документы кое-какие, что комиссары везли, он нашел в кустах и товарищу моему передал. И рассказал, что верховодили расправой два главных бандита: сын ялтинского муллы Мустафа Меджидов и русский офицерик Григорий Бродский. Этот гаденыш, сопляк, самолично мучил раненых и связанных наших товарищей. Сам расстреливал пленных, да не сразу, а все норовил в живот, чтобы дольше мучились… Ну, мы их запомним, крепко запомним!

Юра опешил. Бродский?! Григорий? Да это же Гога Бродский, черт возьми!

Между тем совсем рассвело. Матрос поднялся и потянулся так, что хрустнули суставы.

— Вот что, Ганна. Придется мне здесь до ночи просидеть. Лягу за теми бочками. А ты снаружи замок навесь. Воды, и пожевать чего-нибудь принеси. А ты, Юра, молчок! Смотри никому не трепись, что я здесь был. И кой черт тебя принесло сюда?! — с досадой сказал он.

— Дядя Гриша! Никто никогда ничего от меня не узнает. Честное слово! Только, может, Сереже можно рассказать, сыну дяди Трофима?

— Ни-ни! Ни Сереже, ни матери, никому… Приказ тебе даю!

Юре, конечно, не терпелось узнать, зачем Гриша пришел сюда, где теперь живет, что должна сделать для него Ганна. Но он молчал, понимая, что здесь большая тайна. И он сразу почувствовал себя вдвое взрослее.

4

Ослепительно сияло майское солнце, стрекотали цикады. По вечерам в воздухе носились огоньки светлячков. Лениво ласкало берег лазурное море… А над Россией бушевали штормы, вьюги и пожары гражданской войны и иностранной интервенции. Грозное лето 1918 года!

К середине лета три четверти Советской страны были заняты врагом. Немцы; англо-французские, американские и японские интервенты; белоказаки атамана Краснова на Дону; Добровольческая офицерская армия Деникина на Кубани; мятежный чехословацкий корпус на Украине и в Сибири; турки в Баку — вся эта вражья сила огненным кольцом окружила Советскую Россию. К концу лета только на одной четверти территории страны держалась советская власть, героически отбиваясь от наседающих на нее полчищ.

Лишь отголоски этой гигантской борьбы доносились в тихий Судак.

…После неожиданной встречи с Гришей-матросом Юра днем пошел к Коле. Как всегда, возле парикмахерской сидели несколько дядек. Но если недавно еще издалека можно было услышать громкие голоса спорщиков, то сейчас они говорили тихо, были немногословны. У Коли был и Сережа. Мальчики вышли на улицу, уселись на край тротуара.

До чего же Юре хотелось рассказать о сегодняшней ночной встрече! Об Алуште и Гоге Бродском… о «пистолете» из Алушты… О дяде Грише… Ну, просто нет сил терпеть! Для них всех Гриша-матрос был образцом удали, бесстрашия и доброты. Они подражали Грише во всем. Он ходил вразвалку — и мальчики делали то же. У него вился чуб — и мальчики завели такой же. Он говорил с хрипотцой — и мальчики пытались ломать голос. Юра очень сердился на Ганну, что она не вышла замуж за Гришу, — дура такая!

— Интересно, где теперь может быть Гриша-матрос? — как бы невзначай задал вопрос Юра и искоса посмотрел на приятелей.

— А я знаю? — бросил в ответ Сережа, отводя глаза в сторону. — Где надо, там он и есть…

— Слушайте вы, туземцы! Я уже четыре приказа генерала Коша сорвал. И обращение какого-то Сулькевича. Давайте вместе, легче будет. Степана тоже позвать надо, он длинный. Двое длинных — Степа и Юра — будто читают и прикроют нас с Серегой, низеньких. А мы раз-раз, срываем к черту приказы.

Договорились, что завтра вечером выйдут. Сегодня Юра не может, дома занят. А чем занят, Юра не сказал: он все же хотел тайком посмотреть, как Гриша будет уходить из тарапана.

К парикмахерской подошел Никандр Ильич. Мальчики встали. Он был угрюм, шел тяжело, опустив голову. Старого учителя в Судаке уже многие знали, называли профессором.

— Проходите, господин профессор, садитесь, — сказал часовщик Жора, уступая свою очередь.

Никандр Ильич поблагодарил и опустился в кресло. Колин папа приветствовал его, особенно сильно защелкав в воздухе своими знаменитыми ножницами. С улицы зашли сидевшие там трое постоянных членов «мужского клуба». Люди любили послушать «господина профессора». Мальчики тоже протиснулись в маленькое помещение. Сладко пахло мылом, одеколоном.

— Что вы скажете за нашего нового царя кайзера Вильгельма? — спросил Колин отец, яростно намыливая щеки Никандра Ильича. — А? Дай бог ему здоровья на том свете… Турецкий салтан, кайзер, хан Сейдамет — все прямо-таки влюбились, в наш Крым…

— Бери полтоном ниже, Костя, — буркнул часовщик Жора.

— А что я такое выдающееся сказал? — спросил парикмахер. — Хорошие господа полюбили Крым и прямо-таки, душат его от любви. Даже приятно… Скажите, господин профессор, что это за новое правительство теперь в Симферополе? Как его стричь?

Никандр Ильич подставил щеку и, как в гимназии на уроке, объяснил:

— Германское командование разрешило сформировать крымское краевое правительство из вполне благонадежных лиц, которые будут содействовать планам и намерениям этого командования. Во главе правительства царский генерал Сулькевич, литовский татарин. Его заместитель — бывший при царском режиме таврический губернатор, монархист князь Голицын, министр финансов граф Татищев, земледелия — немец колонист Рапп. Бывший царский сановник князь Горчаков, вернувшийся из Турции Джафар Сейдамет, владелец обширнейших земель помещик Налбандов… Как видите, германское командование сформировало вполне надежное «туземное правительство». Из «патриотов» российских.

Никандр Ильич замолчал и подставил другую щеку.

Парикмахер, орудуя бритвой, сказал:

— Хорошую компанию подобрали немцы для нас. Вот спасибо им! Генералы, князья, помещики, губернаторы, банкиры. А мы так скучали за ними, так скучали… Теперь понятно, почему первым делом Сулькевич объявил, что все степные земли, имения и дворцы Южного берега, фабрики и пароходы, национализированные при советской власти, возвращаются бывшим хозяевам. От жаль, что у меня фабрики нет. Получил бы я ее сейчас обратно и немецкий патруль к воротам выпросил.

Никто не поддержал разговора. Все мрачно молчали. Никандр Ильич, не сказав больше ни слова, тяжело поднялся с кресла и ушел.

После его ухода часовщик Жора сообщил:

— Шуряк мой из Севастополя пришел. Он там на морзаводе литейщиком… Говорит, что, как немцы пришли, сразу разогнали профсоюз, заработную плату наполовину скостили, свой дредноут «Гебен» на ремонт пригнали, в цеха погонял с пистолетами поставили. Флаги свои понатыкали. Ну, все рабочие забастовали. И с морзавода, и портовики, и железнодорожники. Голодают, ни хлеба, ни денег не получают, но на немцев не работают. Шесть тысяч душ бастуют. «Пока торчат над заводами германские флаги и лютуют германские порядки, к работе не приступим», — говорят.

— Понятно! Они тебе не князь Голицын и не генерал Сулькевич, — вставил молчавший до сих пор моторист Христофор.

Юра отправился домой, очень хотелось есть. Но обеда опять почти не было: только каша из пшеничных зерен, без масла. И по горсточке абрикосов. Да перед каждой тарелкой по маленькому кусочку хлеба: два раза куснешь — и нет его.

— Помрем мы на этих немецких карточках! — возмущалась Ганна. — Хлеба по двести граммов на взрослого да по сто граммов на ребят! Ни сахару, ни мяса, ни масла. А люди говорят, что немцы вывозят и вывозят с Крыма хлеб, табак, вино, скотину, машины разные… Целыми эшелонами гонят, пароходами.

Свой кусочек Ганна незаметно положила в кармашек передника. Юра понял для кого. Он тоже сунул свою порцию в карман. Поколебавшись, смахнул себе на колени и остатки Оксаниной порции.

Оксана через минуту захныкала:

— Куда делся мой кусочек, я ведь не доела…

— Доела, доела, я сам видел! Просто забыла, — сказал Юра.

После обеда он передал Ганне два ломтика хлеба. Она взяла, погладила Юру по голове, и слезы блеснули в ее глазах.

— Юрко ты мой!.. Только зачем у Оксаны взял? Нельзя. Положи под салфетку…

Юра очень старался не уснуть. Таращил глаза, прислушивался к дальним звукам, сидел, поджав коленки на постели. Проснулся он от шепота Ганны: легонько тормошившей его:

— Юр, Юрко! Вставай, треба дорогу побачить!

Юра мгновенно вскочил и через минуту проскользнул в тарапан. Гриша-матрос объяснил, что вначале возьмет курс на гору Георгий, а дальше даст «полный» и пойдет по назначению. Нужно проверить фарватер, подходы к Георгию. По словам Ганны, в последние ночи вокруг графской дачи, за Пилавом, по шоссе, по тропинкам к берегу разъезжает немецкий патруль, трое черных гусар.

На шоссе послышался цокот подков. Гриша сказал:

— Переждем малость.

— Графиня знает, чье мясо съела, — усмехнулся он. — Но германцы и ей перцу подсыплют: они заставят русских помещиков за грош продать им крымские земли, чтобы заселить их немцами.

Матрос закурил. При свете спички Юра успел заметить, что Гриша стоит без пиджака и через плечо его на коротком ремешке висит наган без кобуры, почти под мышкой. Если надеть пиджак, и не видно.

— А все же много зубов немцы потеряли, кровью харкали, пока до Севастополя дошли. С ходу взять Крым им не удалось, хоть у нас и мало боеприпасов было и небольшие отряды против их дивизий действовали. Десять дней добирались они от Симферополя до Севастополя. А под Джанкоем! Орлами налетели на них красные солдаты Первого черноморского полка Ивана Федько. Не давали ходу. Евпаторийские красногвардейцы такое геройство показали! Двигался на Севастополь немецкий бронепоезд: железная силища, орудия, пулеметы! Двенадцать разведчиков-евпаторийцев увидали его и атаковали. Все погибли, но подбили бронепоезд, разрушили пути, остановили германцев. А тем временем наша братва увела из Севастополя в Новороссийск двадцать четыре боевых корабля, чтоб немцам не достались…

Юра поднимался тропинками за Пилавом к Георгию. Всматривался в темноту, прислушивался. Горы молчали. Никого. А воображению его рисовались картины удивительного боя: двенадцать красногвардейцев атакуют железную крепость, огромный бронепоезд! Хлопцам надо будет рассказать. Снизу, со стороны моря, донесся выстрел, щелканье подков о гальку. Кого-то ловят. Значит, патруль внизу.

Юра постоял, прислушался и бегом вернулся к кустам в ложбинке, где его ждали Ганна и матрос. Гриша дружески хлопнул его по спине, крепко сжал ладонями его плечи. Потом протянул обе руки Ганне:

— Ну, бывай, сестренка! Спасибо за помощь. Порядок! Теперь можно вам сказать: вывели мы из Крыма четырех делегатов севастопольских рабочих. К Ленину их народ послал. Теперь они в безопасности, полным ходом в Москву курс держат. А у меня в горах дело есть. Семену письмо передам, не сомневайся… Ну, до скорой встречи, Юрка! Молодец! Так держать, пистолет!

И матрос скрылся в темноте…

5

Прошло несколько недель. В городе и на дорогах наряду с немецкими патрулями снова появились татарские эскадронцы. В Бахчисарае снова заседал курултай. Генерал Кош вдруг начал заигрывать с Турцией и выдал курултаевцам миллион марок. Возле парикмахерской говорили, что немцы хотят сделать татар своими полицейскими: их руками расправиться с русскими, греками, евреями.

Мальчики, конечно, в эти политические тонкости не входили. Но Юра все чаще спрашивал у матери, когда немцы будут выселять русских из Крыма и куда они тогда поедут, как их найдет отец.

— Ах, я ничего не знаю! Занимайся своими делами!

Конечно, он занимался. И не только своими личными делами. Приходилось возить воду из источника, поливать. Конечно, много воды Юра привезти не мог, и половина огорода засохла. Гут и другие немцы получали для поливки столько воды, сколько им было надо, а у Сагайдаков Осман и его компания все время крали воду. Кроме того, надо было купаться и ловить рыбу. Теперь уж они ловили рыбу не для удовольствия, а «для продовольствия», как говорил Коля.

Как-то, шатаясь по базару, хлопцы увидели странную группу людей. Подводы, запряженные то парой, то одной лошадью, тележки, на которых привозят на базар вино и овощи, были нагружены всяким скарбом — узлами, сундучками, самоварами, горшками. Возле них собирались судачане.

Люди на подводах поехали к слободке… Оказывается, помещики вызвали в имения отряды немецких солдат-карателей. И солдаты в двадцать четыре часа выгнали крестьян с земли, которую советская власть раздала безземельным.

«Трофим Денисович и Юсуф тоже те земли делили и поселяли на них крестьян», — подумал Юра.

— Вот гады! — сказал Сережа. — Не дали людям как следует собраться. Даже с маленькими детьми из домов выгнали. Теперь они поехали в слободку, пока где-нибудь на квартиру устроятся.

Женщины плакали:

— Мы ж весной ту землю пшеницей засеяли, сады и виноградники своим потом поливали. А урожай теперь соберут помещики или вывезут германцы!

Они рассказывали, что во многих местах отряды крестьян и батраков пошли войной на помещиков и немцев. Люди отказываются выходить на работу и выполнять германские повинности. Каратели Сулькевича свирепствуют, устраивают в селах массовые порки, а немцы судят народ военно-полевым судом.

Коля сообщил друзьям, что германцы арестовали в Джанкое его дядю, помощника машиниста. Железнодорожники почти по всему Крыму забастовали, не дают немцам вывозить продовольствие и все награбленное. А немцы и полиция Сулькевича облавы на железнодорожников устраивают, хватают без разбора — и в тюрьму.

В воскресенье Юра, взяв рогатку с толстой резиной, отпросился к Сереже. Местные мальчишки здорово навострились бить перепелов из рогатки. Юра несколько дней упражнялся в стрельбе из рогатки в дальнем углу сада и, довольный своими успехами, решил позвать на охоту Сережу. А перепела уже прилетели. Франц Гут ходил с немцами-колонистами в горы, принес сорок девять штук! Им хорошо — у них ружья не отобрали.

Сережу он дома не застал и отправился на Капсель один. Хоть бы штук пять-шесть подстрелить, вот бы мама и Ганна обрадовались! На два дня борщ сварят.

Задумавшись, он шел тропинкой и вдруг впереди увидел Сережу. Тот шагал… с ружьем в руках. Вот так фунт! И это называется товарищ! Юра очень обиделся. Хотел свернуть в сторону, но желание поохотиться вместе победило. Он решил показаться Сереже неожиданно, когда тот выстрелит.

Но Сережа миновал известные перепелиные места и почему-то пошел тропкой, где перепелов и быть не может. Так и хотелось крикнуть: «Да здесь же пусто! Куда идешь, дурень?» Но Юра молчал, решил вытерпеть.

Неожиданно Сергей свернул в узкую глубокую лощину и пошел по ее дну. Потом оглянулся и шмыгнул в заросли кизила. Юра за ним. Постоял в кустах, прислушался. Ничего не слышно, будто провалился хлопец. Юра нерешительно двинулся вперед.

И вдруг совсем рядом прозвучали негромкие голоса. Юра даже испугался. Он раздвинул кусты и увидел перед собой сидящих под навесом скалы… Трофима Денисовича, Гришу-матроса, Юсуфа и Сережу.

С минуту Юра молчал, уставившись на них, они — на него.

Трофим Денисович сердито взглянул на сына:

— Это что за штуки, Сережка? Почему вдвоем пришли?

Сергей, все еще изумленно глядя на Юру, проговорил:

— Не знаю, батя, я один… Ей-богу, один шел…

— Один шел, а хвост за собой привел? — насмешливо сказал Трофим Денисович, явно не веря Сережкиным словам. — И назад не оглядывался? А если бы немца привел или курултаевца? А? И врешь, вот что скверно… Все! Вышел ты из доверия.

Юсуф бесстрастно надраивал шомполом ствол кавалерийской винтовки. Гриша-матрос с интересом слушал.

— А теперь ты, Юрка, скажи, как дело было, когда Сергей позвал тебя с собой. И кто еще знает, куда вы отправились. Может, Коля сейчас придет и его батька с ножницами? Или графская дочь?

Юра обиделся. После той ночи, когда он был у Гриши разведчиком и никому ничего не сказал, даже Сереже, — тебе не доверяют… с курултаевцем сравнивают… Он бычком уставился в землю.

— Никуда Сережа меня не звал. Мы и не виделись три дня. Я пошел на охоту с рогаткой и вдруг увидел его впереди с ружьем. Очень рассердился, что он меня не позвал. Пошел за ним, как следопыт. Хотел неожиданно испугать… И ничего я о вас не знал, никому не говорил… и говорить не собираюсь! — сердито, с обидой сказал Юра и повернулся, чтобы уйти.

— Ну, стой! Какой горячий!.. Придется, Трофим, поверить хлопцам. Вроде не брешут… Скажи-ка, Юра, когда мы с тобой в последний раз виделись? Забыл я что-то…

— Еще при советской власти, — не моргнув, ответил Юра.

— Так… Точно, Юра… Нет, не брешут хлопцы, — еще раз повторил матрос. — А раз так, садись, Юра, и молчок… Приказы выполнять надо, хоть умри! Военная тайна!

Юсуф развел маленький, но жаркий костер, почти без дыма. Несколько ощипанных перепелок он насадил на прутик и зажарил над углями. Ух, и вкусный же запах! Юра мгновенно съел две штуки. Хотел попросить для Оксаны, но постеснялся.

— Можно, я пойду поищу перепелов?

— Сиди, дадим тебе штук двадцать. С утра мы набили их много. Как колонисты и немецкие офицеры поднимают на Георгии охотничью пальбу, так и мы здесь с Юсуфом не зеваем. Стреляем под их шум, — объяснил Трофим Денисович. — Так расскажи, Гриша, что с нашим флотом в Новороссийске случилось? В Феодосии ты, наверное, точно про это узнал. А то здесь слухи разные ходят. Хочешь — верь, хочешь — не верь…

Матрос помрачнел, ссутулился. Пиджак ему был узок, и он со злостью скинул его, отбросил в сторону.

— И не спрашивай, Трофим… Сами, своими руками потопили мы родные корабли! Душа горит! Но нужно было… Потопили, а немцам не отдали своей боевой силы! Братва в Феодосии рассказывала, так поверишь: самые отчаянные черноморцы, десять смертей на своем веку повидавшие, плакали, как ребятенки. Черные повязки под бушлатами на руку надели в знак траура. Да-а… Выжать из нашего брата слезу — это многое значит!.. Эх, Трофим!

Юра даже испугался, увидев на лице матроса выражение такой боли.

— Не психуй, Григорий, не барышня! — прикрикнул Трофим Денисович. — Рассказывай, как дело было, почему?

Немного успокоившись, Гриша продолжал:

— Ну, ты знаешь, что за два дня до первого мая, перед самым приходом немцев в Севастополь, снялись наши корабли с якорей и темной ночью, с притушенными огнями ушли в Новороссийск. Приказ советского правительства из Москвы выполнили: «Сохранить черноморский боевой флот для дела революции». Линейные корабли «Воля» и «Свободная Россия», пять крейсеров, пятнадцать миноносцев, транспортные суда. Силища!.. Германцы, конечно, локти кусают, требуют вернуть флот. «Иначе, — грозят они, — начнем военные действия, захватим Новороссийск, заберем флот силой». А в Новороссийске, надо сказать, очень горячо. Белоказаки, деникинская офицерская армия, вся контра с тылу жмет, к морю рвется. А Москва далеко и сама геройски отбивается. Со всех шестнадцати румбов жмет, наседает на нее заграничная и собственная контра. Колчак, чехословаки, Юденич… А тут германский ультиматум — отдавай флот, иначе крышка. И вот товарищ Ленин шлет письмо в Новороссийск, командующему и комиссару флота. Мой дружок на бумажку письмо Ленина списал, а я каждое слово запомнил: «Ввиду явных намерений Германии захватить суда Черноморского флота, находящиеся в Новороссийске, и невозможности обеспечить Новороссийск с сухого пути… Совет Народных Комиссаров… приказывает вам с получением сего уничтожить все суда Черноморского флота… находящиеся в Новороссийске. Ленин».

Ну, тут началась в Новороссийске полундра. На каждом корабле чуть не драка: кто — «за», кто — «против». Базар! Меньшевики, анархисты, белое офицерье уговаривают вернуться в Севастополь. Несколько кораблей ушло. Вслед им подняли сигнал: «Позор изменникам Родины».

Добрался из Москвы в Новороссийск посланец Ленина, кронштадтский большевик, отчаянный флотский комиссар. Лично Ленин его послал, перед отъездом имел с ним беседу. Комиссар все объяснил экипажам, сумел наказ Ленина матросам в сердце вложить. А через полсуток истекает срок германского ультиматума! Поняли экипажи и честные офицеры — надо! Нет теперь другого выхода.

Восемнадцатого июля все наши родные корабли были потоплены в Новороссийской бухте. На всех мачтах вьется сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!».

— «Погибаю, но не сдаюсь!» — глухо повторил Гриша, отвернулся и вытер глаза кулаком, на котором синел большой нататуированный якорь.

Мальчики не шевелились. Глаза их стали влажными. В горле Юра вдруг ощутил комок, который никак не удавалось проглотить… «Мы из Севастополя — не сдаемся!» — вспомнились ему последние слова матроса-ревкомовца, которые тот прокричал с плотины.

А Гриша продолжал:

— Две с половиной тысячи матросов и офицеров с затопляемых кораблей в струнку выстроились на стенке гавани. Сняв бескозырки и фуражки, они молча смотрели, как погружаются в волны их корабли. Потом кто-то тихо затянул «Вы жертвою пали…». А один седой штурман с крейсера запел: «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает, врагу, не сдается наш гордый «Варяг»…» Три четверти Черноморского военного флота легли на дно Цемесской бухты…

Тут уж Гриша, не таясь, вытер слезы.

— Миноносец «Керчь» потопил торпедами корабли, а потом ушел в Туапсе. Команда открыла кингстоны и покинула его. Эсминец пошел ко дну. Перед этим с его борта пошла радиограмма: «Всем. Погиб, уничтожив часть судов Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии. Эскадренный миноносец «Керчь»… Вот и все, Трофим!

Мальчики шли домой. Юра нес за плечами здоровенную связку — двадцать пять перепелок. Оба молчали. Сережа был уже без ружья. Он его оставил Трофиму Денисовичу, передал вместе с какой-то запиской. Принес записку и Юсуфу.

Уже к концу пути Юра сказал:

— В тысяча восемьсот двенадцатом году, когда Наполеон в Москву забрался, его выжгли оттуда огнем. Москва сгорела, но Наполеон из нее бежал.

— Ага… Знаешь, Юра, я слышал, что в Симферополе и Феодосии существует Союз рабочей молодежи. При профсоюзах, — ответил, как будто невпопад, Сережа. — Хлопцы и дивчата там вместе книжки читают, тайно собираются. Листовки против немцев и Сулькевича на стены наклеивают. Там не только ребята с фабрик. Есть и гимназисты, и ученики городских училищ, которые за советскую власть. Одного эскадронцы поймали с листовками. Били, мучили, где взял листовки, кто дал! Он ни слова. Так и умер, ничего от него не добились…

У поворота на Пилав они попрощались. Первый раз, как взрослые, пожав друг другу руки.

6

Сентябрь выдался на редкость жарким. По городу слонялись истомленные, обозленные люди. Черные гусары уже не сидели на своих толстых конях, будто аршин проглотив, а покачивались в седлах небрежно, иногда даже вытащив ноги из стремян и болтая ими в воздухе. На базаре немецкие солдаты тайком продавали и выменивали на вино казенные одеяла, керосин, сапоги.

Доносились вести, что в городах Крыма бастуют, бастуют, бастуют… Табачники, металлисты, аптекари, железнодорожники, батраки… Уже не пугаются люди свирепых приказов и арестов. Даже на стены немецких комендатур и полицейских участков кто-то наклеивает большевистские листовки. Появилось много листовок на немецком языке с обращением к солдатам кайзера.

Вернулся домой Трофим Денисович, принес справку, будто он работал такелажником в Феодосийском порту. Не очень ему поверили в Управе, но хороший бондарь и немцам-колонистам нужен…

Как-то утром прибежала к Юлии Платоновне графиня, шумная, радостная.

— С большевиками покончено! — закричала она. — Их Ленин убит! В Москве восстание! Ура!..

Юру будто кто-то ударил. Он уже так привык к Грише-матросу, Трофиму Денисовичу, к их разговорам. А первый, кто сказал о Ленине, был дядько Антон. Потом он подумал: «Врет, наверное, она уже много раз так врала…» И успокоился.

Но все же он побежал к Сереже. Трофим Денисович орудовал во дворе за верстаком. Юра спросил его о Ленине.

Бондарь рассердился:

— Ложь! Врет твоя графиня. Жив Ленин! А что стреляли в него, про то всем известно. Нашлась сволочь. Ранили. В августе это было. Опоздала графиня радоваться. Остался жив Ленин. И вовсю снова работает на страх графам и буржуям.

Он взял рубанок и сказал:

— Помогайте, что зря болтаться без дела. Бондарями станете — на всю жизнь верный кусок хлеба, да еще с маслом.

Юра тоже взял рубанок и начал строгать, подгоняя клепку.

— Не надо, запорешь! — испугался Трофим Денисович, а присмотревшись, спросил: — Где научился?

Юра рассказал о мастерской дядька Антона в Эрастовке.

— Молодец!

Юра покраснел от радости.

Однажды на веранде Сагайдаков появился Макс. Пришел он в весьма расстроенных чувствах. Вместо того чтобы позадаваться своими удачами и ловкостью, он плюхнулся на стул и расслабленным голосом спросил:

— Что такое успех? Что такое счастье? — И сам же ответил: — Успех — это мыльный пузырь на бурных волнах истории. А счастье не живет без своей верной сестры- страдания… Судьба-индейка играет человеком. Да, это так, мадам!

«Вот шпарит!» — подумал Юра. А Юлия Платоновна никак не могла взять в толк, к чему клонит незваный гость.

— Мое здоровье совсем разрушено, голова разламывается. Хочу отдохнуть в тихой гавани, но для этого требуются финансы. Презренный металл…

Юлия Платоновна вышла на кухню. На веранду ввалились Сережа и Коля.

— Здорово, хлопцы-молодцы-удальцы! — приветствовал их Макс.

— Ауфвидерзеен! — ответил Коля и добавил по-немецки: — «Я не понимаю по-русски».

— Ну, ты! Знай сверчок свой шесток!

— А кто почти каждый день шнапс тринкен с немецким комендантом? — напомнил Коля.

— Если исконно русскому человеку приходится подчиняться оккупантам, для этого есть свои причины. Голова трещит, хлопцы, расстарайтесь пару бутылок…

— А что мы за это получим? — спросил практичный Коля.

Макс усмехнулся.

— О времена, о нравы! — воскликнул он. — Грубый материализм разъедает и души младенцев.

Ребята даже не ответили Максу и стали громко обсуждать волновавшее их дело. На носу сезон большой охоты, пролет перепелов, а у них, кроме рогаток, ничего нет. Немцы конфисковали ружья и порох. Об охоте говорили теперь во всех домах коренных судачан. В этом году из-за продовольственных трудностей охоту ждали с особым нетерпением. Маленьких, но очень жирных перепелов засаливали в небольших бочонках. Это было хорошим подспорьем в голодную зиму.

Из кухни вернулась Юлия Платоновна.

Дремавший Макс встрепенулся:

— Мадам, устами младенцев глаголет истина. Я сегодня посвятил день визитам по вопросу, так горячо обсуждаемому этими юношами. — Оглянувшись на хлопцев, он добавил: — Разрешите, мадам, поговорить с вами тет-а-тет, между собой.

Юлия Платоновна пожала плечами, но попросила мальчиков выйти. Хлопцы послушались, но не таковские они были, чтобы прозевать какой-то таинственный разговор Макса об охоте. По-пластунски они пробрались к барьеру веранды.

Макс говорил:

— Мадам, у коменданта целая кладовая охотничьих ружей, пороха и дроби, в том числе и ваше ружье. Немецкое воинство, по моим наблюдениям, сидит на чемоданах. Будут драпать. Но умные люди из них не хотят уезжать с пустыми руками, желают приобрести капиталец. Предлагается взаимовыгодная операция: вам возвращается ружье и припас за соответствующую сумму. Я получаю за это скромные комиссионные. Обращаюсь к вам, ибо знаю, что в доме сем — культ охоты в лице вашего наследного принца. Взаимовыгодная операция!

Юлия Платоновна ответила, что Макс обратился не по адресу.

— Слава богу, что этой берданки нет, меньше беспокойства за сына. И денег у меня почти нет, только немного вина.

Макс извинился, выпил стакан вина и сокрушенно произнес:

— Все в мире непостоянно… Несокрушимая германская империя шатается. Солдаты мечтают разойтись по домам. Подумать только — и в германскую армию проникает большевизм! Какие-то солдатские комитеты и Советы появились… С крейсера «Гебен» в Севастополе попросту сбежала часть матросов. На днях расстреляли тридцать немецких солдат за большевизм!

Мальчики перехватили Макса на дороге.

Коля сразу приступил к делу:

— Как бы обратно получить нашу двустволку центрального боя фирмы «Зауэр»? Папа согласится на взаимовыгодную операцию.

Макс подумал, махнул рукой и заявил:

— Хорошо, юноши! Скажите своим отцам, только больше никому. Если узнает высшее начальство, плохо будет.

Отец Коли был очень заинтересован, чтобы получить обратно свою двустволку. О возможной «операции» от него узнали и другие охотники и просили помочь. Ружья нужны были не только для охоты, но и для самозащиты, если снова нагрянет банда курултаевцев.

Через три дня вечером появился подвыпивший Макс и объявил:

— Операцией командую я. Комендант делает вид, что не знает… Половину денег вперед. Часть можно вином…

В течение ночи «операция» закончилась. Охрана со склада комендатуры была убрана, солдатам дали по две бутылки вина. У Юры ни денег, ни вина, чтобы расплатиться за оружие, не было. Но Макс сказал:

— Ты, мой юный друг, возьми свое фамильное оружие безвозмездно. В минуту жизни трудную твоя мать помогла мне. Я благородный человек! Проходи в кладовую.

Судакские охотники получили обратно свои патроны и ружья, а кое-кто приобрел и чужие из отобранных в других деревнях. Хлопцы тоже стали обладателями собственных ружей. Правда, ружья эти были шомпольные.

Юрина берданка сильно заржавела. И он, по совету товарищей, смазал ее керосином. Пусть отмокает. Теперь у него есть и собственное шомпольное ружье! Правда, приклад скреплен белой жестью, на левом стволе белеет оловянная латка. Ну и что?

В тот же день на Капселе уже поднялась пальба, но черные гусары даже не поскакали на выстрелы.

Трофим Денисович объяснил это так:

— Ну, значит, у немцев дело табак…

К графскому дому все чаще подкатывали экипажи. Приезжал даже сам Сулькевич. Как потом хвасталась графиня, он хотел «поддержки дворянства», чтобы остаться у власти и в случае ухода немцев. Но граф отказался. Будет он связываться с немецкими ставленниками, если сами немцы чувствуют себя непрочно.

А потом начался массовый перелет перепелов. Конечно, хлопцы пропадали на Капселе. Спали, отдыхали возле охотников, заряжавших патроны.

В октябре новости так и замелькали. Мальчики прислушивались, потому что за каждой такой новостью перед ними вставали лица Гриши-матроса, дяди Вани с «Гаджибея», товарища Василия, неизвестных ребят из тайного Союза рабочей молодежи…

В Севастополе сгорел большой склад патронов. Взорван целый эшелон со снарядами. Крестьяне под Джанкоем разгромили отряд карателей. Из тюрьмы в Симферополе бежало пятнадцать большевиков…

А у немцев что творится! Солдаты расхаживают с красными бантами на груди. Коля митинг немецких солдат за Генуэзской крепостью видел.

Прискакали черные гусары, офицер приказал им разогнать митинг, а гусары слезли с коней и пошли слушать оратора.

А в Феодосии солдаты продают свои винтовки и пулеметы, требуют, чтобы их отправили в Германию, избрали Совет солдатских депутатов. Тридцать солдат расстреляно! В Севастополе тоже образовался Совет немецких солдат и матросов. На Украине немцев бьют, как перепелов, украинские большевистские полки и отряды Щорса, Пархоменко, Боженко. Гонят их из городов и сел, восстанавливают советскую власть. А немцы драпают вместе со своим Скоропадским.

Виноград убрали, как и в прошлом году, а может быть, как и за пятьсот лет до этого, с помощью знакомых и соседей.

Когда Юра тащил в тарапан тяжелую корзину с виноградом, прибежал запыхавшийся Коля.

— Юрка, немцы тикают, чтоб я провалился! Солдаты отдают ребятам, если попросить, фляжки, электрические фонарики, кинжалы.

Вечером возле парикмахерской ребята узнали, что Германия сдалась Англии и Франции. В Германии революция, свергли кайзера Вильгельма.

— От потеха! — шутил часовщик Жора. — Германцы пришли спасать нас от большевиков, а ихние солдаты сами стали большевиками и дают жизни своим буржуям.

В Австрии тоже прогнали своего императора.

Германские войска покидали города Крыма. В эшелонах немецкие офицеры увозили награбленное имущество. Едва унес ноги от собственных солдат генерал Кош со своим штабом.

А на рейдах Севастополя, Феодосии, Керчи, Одессы уже бросали якоря английские и французские военные корабли. Они спешили сменить немцев, спешили поддержать российскую контрреволюцию.