Глава II. МУШКЕТЕР СА’ГАЙДАК.

1

Лидия Николаевна Бродская нередко наезжала в Екатеринослав по благотворительным делам или просто «проветриться», или повидаться с сыном, в котором она души не чаяла. В этот раз она заказала по телеграфу ложу в театр на гастроли Малого театра и прямо с вокзала заехала за Гогой в гимназию, захватив с собой Тату.

Они обе вошли в вестибюль. И старик швейцар при виде важной дамы бросился вызывать дежурного воспитателя. К ним вышел Феодосий Терентьевич. Он учтиво раскланялся, подошел к ручке.

— Мы приехали за сыном. Я отберу его у вас на целых два дня. Сегодня театр, а завтра бал в Благородном собрании.

Феодосий Терентьевич развел руками.

— К сожалению, гимназист Бродский отпущен мной до понедельника.

— Как так отпущен? — изумилась Лидия Николаевна.

— Он отправился навестить своего дедушку. Я полагаю, что вы найдете его там.

— Мы только что оттуда…

— Значит, разошлись. Гимназист Бродский проявляет похвальное внимание к своему двоюродному дедушке, — продолжал Феодосий Терентьевич. — Он регулярно навещает его каждую субботу.

— До понедельника? — лукаво спросила Тата.

Феодосий Терентьевич утвердительно кивнул.

Мать и дочь обменялись многозначительными взглядами. Они-то знали, что Гога и носу не кажет к своему свирепому двоюродному деду, банкиру и промышленнику, брату эрастовского Бродского. Прежде, учась в младших классах, Гога, как и Тата, жил у него. А когда Гога стал куролесить и дважды приходил пьяным, старик отказал ему от дома. Родители поместили Гогу в пансион, под присмотр. Но и здесь Гога тоже «отличался».

Директор его терпел только потому, что он был Бродский… Мать обещала Гоге, что когда он перейдет в восьмой класс, то будет жить на частной квартире. Но он уже теперь тайно снимал комнату и иногда отпрашивался из пансиона в субботу до понедельника под благовидным предлогом «навестить дедушку». Иногда уходил и в будние дни. «Вам меньше беспокойства будет», — нагло говорил он воспитателям. И они, предупрежденные директором, отпускали его, лишь бы «юноша со сложным характером», второгодник, «не отравлял своими художествами атмосферу в пансионе».

Итак, Гоги в гимназии не было.

— Как же быть с ложей? — спросила Тата. — Не можем же мы поехать в театр одни, без кавалера!

— Право, не знаю как…

Феодосий Терентьевич почтительно отошел от дам, предоставив им возможность поговорить.

Из коридора выскочил Юра и налетел на Тату. Он с ходу остановился, не веря глазам.

— Юра! — воскликнула Лидия Николаевна. — Наш старый знакомый, сосед, — объяснила она Феодосию Терентьевичу.

Тот почтительно кивнул.

— Вот он, мой рыцарь! — воскликнула Тата. — Юрочка, дорогой, тебе придется сегодня сопровождать дам в театр!

— В театр? — изумился Юра.

— Да, московский Малый театр дает гастроли, ставят «Горе от ума»… Мама, проси господина учителя, чтобы Юру Сагайдака отпустили с нами.

Юра был в театре впервые. Его поражало здесь все: и нарядная толпа, и яркий свет больших электрических люстр, и зал с креслами в богатой обивке, ложами и балконами. В своем сером гимназическом мундирчике он чувствовал себя стесненно, но, к счастью, Тата тоже была в гимназическом платье, с белым кружевным воротничком.

А потом медленно раздвинулся занавес. На сцене стали двигаться, говорить, спорить ожившие старинные люди в старинных костюмах, сошедшие с книжных страниц герои…

Юра сидел в ложе рядом с Татой, у самого барьера. Он жадно слушал, смотрел, хотя вначале смущался. Ему было как-то неловко подсматривать исподтишка за чужими чувствами, подслушивать их разговоры. Если бы они знали, что за ними подсматривают из темного зала столько чужих людей, они вряд ли говорили бы так громко и так откровенно выражали свои чувства…

— На сцене артисты, — объясняла ему Тата, — они играют роль. Они изображают жизнь — радость, страдание, гнев, благородство, подлость. Они показывают хороших и плохих людей. Чтобы зрители презирали плохое, учились любить справедливое, возмущались. Вот Чацкий, например, даже не догадывался, как подло его невеста Софья обманывала его. И с кем? С подлизой Молчалиным!..

Юра сейчас же определил каждое действующее лицо по-своему. Молчалин — это шакал Табаки. А Фамусов — Шир-хан. А в пьесе вместо Фамусова надо было бы показать старика Эраста Константиновича Бродского, хитрого и жадного, скупого и тщеславного.

В антракте Тата спросила:

— Неужели это правда все то, что я слышала о тебе? Неужели ты мне изменил?

Юра искоса посмотрел на нее. Большие ресницы, как опахала, прикрывали глаза. Она была такая красивая, такая красивая и вся благоухала духами! Но… никак не узнаешь, когда она шутит, когда говорит правду. И совсем взрослая…

— Вы слишком старая! — не без огорчения объявил Юра.

Тата начала громко хохотать и при всех расцеловала Юру, чмокнула в обе щеки.

Лидия Николаевна несколько раз повторяла:

— Тише! Да перестань же! На нас смотрят! Восемнадцать лет, а не умеешь вести себя в театре!..

Смех Таты и ее поцелуи оскорбили Юру. Он покраснел и быстро пошел к выходу. Но тут же в душе возникло сожаление, что он не досмотрит пьесу до конца. «Интересно, чем все кончится?» Он никак не мог решить, что же делать? «Может, это тоже игра? А Тата вроде Софьи?» Поколебавшись, он все же решил остаться и вернулся к своим дамам.

— Проси прощения! — потребовала Тата.

— Я? Прощения?

— Да, ты меня смертельно оскорбил! Со мной случилась чуть ли не истерика.

— Я не хотел…

— Запомни, даме никогда не говорят о ее годах и никогда не спрашивают. Это неприлично. Целуй руку!

Он испытующе посмотрел Тате в глаза. Нет, они не издевались, а были добрые, чуть-чуть смеялись, ласково. И Юра поверил. Он нагнулся и поцеловал руку Таты. Это было приятно, только противно пахло духами.

Потух свет. Медленно открылся занавес. Пьеса продолжалась.

2

— «Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок. Карету мне! Карету!» — громко продекламировал Юра, встав из-за стола в позу.

Это уже было в доме у Бродских, куда после спектакля привезли Юру ужинать. Лидия Николаевна позвонила в пансион, предупредила воспитателя, что Сагайдак останется у них на воскресенье.

— А еще что помнишь? — спросила она.

Юра довольно точно прочитал монолог Чацкого.

— Если бы Гога не дурил и так запоминал уроки! — сказала она, вздыхая.

Гога доставлял ей немало огорчений. И Юра был вдвойне горд.

В награду ему налили бокал легкого вина. Невкусно, кисло, но Юра выпил. Как много здесь на большом столе всяких тарелок, разных вилок, ножиков, блестящего стекла! После однообразных пансионных обедов и ужинов Юра налег на очень вкусную еду. Лидия Николаевна и Тата подкладывали и подкладывали еще.

— Голодающая бурса! — объявила, смеясь, Тата.

Юра покраснел и сказал, что сыт, спасибо… Хотя он с удовольствием бы съел еще один кусок аппетитной телятины с маринованными сливами и еще куропатки.

Потом Тата проводила его в комнату Джона, бойскаута, учившегося в английском училище под Москвой. Того самого Джона, с которым он стрелял в парке старика Бродского из монтекристо и убил ястреба.

Здесь уже было постелено.

— Юрочка, пусть я старая, но неужели у тебя не осталось ни капли рыцарской верности ко мне? Ведь ты клялся в любви и верности! Ты ненавидишь меня? Я знаю! — сказала Тата таким же тоном, как Чацкий в театре.

— Что вы! — воскликнул Юра. — Вы самая красивая!

— Будешь ли ты моим рыцарем, будешь ли ты служить мне?

В голове у Юры шумело. Если бы Тата приказала ему избить Гогу или жандарма со станции Эрастовка, десять таких жандармов, он бросился бы, как лев, потому что он смел и бесстрашен. И он смело ответил:

— Буду!

— Так не говорят. Стань передо мной на одно колено, скажи: «Вы моя прекрасная дама, я предан вам до гроба». Тогда я посвящу тебя в свои рыцари. Только подожди минутку, я принесу шпагу д’Артаньяна! — торжественно проговорила она.

— А кто такой д’Артаньян?

— Как, ты не читал Дюма?

Тата вышла и скоро вернулась, неся в руке настоящую шпагу — это была рапира для учебного фехтования — и толстую книгу.

— Я посвящаю тебя, — сказала Тата, — касаясь концом рапиры плеча Юры и в другой руке держа раскрытую книгу. — Отныне ты мой рыцарь. А в этой книге ты узнаешь, как должен поступать человек, владеющий шпагой. Я дарю ее тебе!

— Мне?! — чересчур громко воскликнул Юра, разглядывая настоящее холодное оружие. Плохо, конечно, что на конце шпаги тупая кнопка, но ее можно спилить, заточить острие как надо.

Юра встал с колен и засунул шпагу за гимназический ремень с бляхой.

Лидия Николаевна, стоявшая в дверях и наблюдавшая всю эту сцену, сердито сказала:

— Сейчас же перестань дурачить его, Тата! Тоже нашла себе живую игрушку! — И тут она заговорила по-французски.

Тата, обернувшись к Юре, сказала:

— Нас хотят разлучить навеки. Крепись! — и ушла, послав ему с порога воздушный поцелуй.

— Не забудь потушить свет! — донесся голос Лидии Николаевны.

Юра лег и вдруг увидел в углу ружье монтекристо. Он немедленно вскочил и осмотрел его. А где патроны? «Нехорошо лазить по столам, нехорошо!» — твердил он, открывая ящик письменного стола. В ящиках он обнаружил не только патроны, но и револьвер монтекристо и много книжечек о похождениях Ната Пинкертона. Он лег в постель и положил перед собой на столик «Трех мушкетеров» и книжонки Пинкертона. Шпагу прислонил к столику, а револьвер монтекристо положил под подушку. Что же читать, с чего начать? Поколебавшись, он взял в руки «Трех мушкетеров». Картинки в этой книге показались ему интереснее.

Он читал, не отрываясь, всю ночь, пропуская целые страницы «с описаниями». Новые герои обступили его. Кардинал Ришелье, Атос, Портос, Арамис, наконец д’Артаньян, замечательный д’Артаньян, беззаветно храбрый, ловкий и веселый! Ночью Юра встал, немножко пофехтовал с невидимым противником и снова принялся за книгу.

К утру Юра уже полностью представлял себе, кто он и кто его друзья. Конечно, Петя — это прямолинейный, честный Атос. Коля — склонный к религии Арамис. Но как же дать благородного Портоса Заворую? Заворуй такой противный, но, может быть, теперь, прочитав книгу, Заворуй станет другим и сможет достойно носить имя Портоса? А все они четверо будут мушкетерами, и у них будет девиз: «Один за всех и все за одного!».

Мужские имена героев были распределены. Королем Бурбоном стал директор Барбос. Кардиналом Ришелье Юра назначил Матрешку, инспектора. А как же с женскими ролями? Тата не королева же? Или, может быть, она Констанция? Ну, уж во всяком случае не хитрая, лукавая и безнравственная леди Винтер, миледи!..

Утром его разбудила Тата. В комнате горел свет.

— Неужели еще спишь? Признайся, я снилась тебе?

Юра смутился. Врать не хотелось.

— Ясно! Ты изменил мне с Натом Пинкертоном. Вставай же! — Она дернула подушку и увидела под нею револьвер монтекристо.

— Где ты взял?

Юра замялся было, но сказал:

— В ящике стола.

— Вот и оставляй тебя одного. Я надеюсь, ты не собираешься застрелить меня из ревности? Нет, ты будешь меня охранять. Скоро мы пойдем в скетинг-ринг. Примерь ботинки Джона, а не подойдут — возьмем напрокат в скетинг-ринге.

— А можно, я возьму с собой монтекристо?

— Обязательно возьми! А вдруг на нас нападут! Ты бы взял и черную маску. У Джона была. Поищи!

После завтрака Юра появился в гостиной с рапирой в руках и стал «в позицию», как на картинке д’Артаньян.

— Не так! — рассмеялась Тата. — Я умею фехтовать и научу тебя главным приемам. Сейчас мы сразимся!

Она выбежала и принесла две защитные кожаные маски с решеткой перед глазами, мягкие нагрудники и рапиру.

Юре пригодились его былые сражения на палках. Тата даже не ожидала, что он сможет так парировать ее удары, наносить удары сам. А Юра вспомнил дуэль с Алешей и пожалел, что они так вновь и не подружились по-прежнему. Войдя в раж, Юра загнал Тату к роялю и заставил «сложить оружие».

— Ты настоящий д’Артаньян, — сказала она, снимая шлем и поправляя растрепанные волосы. — Мой мушкетер! Знаешь что? Только не д’Артаньян, а са’Гайдак! Хорошо звучит — са’Гайдак!

3

В скетинг-ринге, обширном зале с кафельным полом, было людно. На коньках с четырьмя колесиками катались гимназисты и гимназистки старших классов. Юра очень боялся оконфузиться. Он никогда не катался на роликовых коньках. К счастью, Татин знакомый юнкер встретил их возле гардероба, как только они надели коньки, он укатил с ней. Но вскоре они возвратились к Юре, и юнкер обратился к нему с просьбой разрешить покататься с его дамой. Юра разрешил.

— А ты пока потренируешься, — сказала Тата.

Юнкер подъехал к господину в клетчатой куртке и попросил его помочь Юре. Этот господин подвел к Юре незнакомого гимназиста, объяснил, как надо отталкиваться от пола, и предложил им ездить вместе, взявшись за руки. Дело пошло.

Через полчаса Юра чувствовал себя довольно свободно и даже начал ездить один. Подкатила Тата, похвалила за успехи и сказала:

— Ты катайся, а мы навестим мою больную подругу и через час-два приедем. Мама сердится на меня за то, что я посещаю ее. Могу я надеяться на твою скромность? Если кто-нибудь спросит обо мне, скажи: «Пошла поесть мороженого».

Тата отъехала, но тотчас вернулась.

— Юрочка, я передумала. Я потом сразу пойду домой. Ты ведь большой и найдешь дорогу к нам. Помнишь, дом против сквера? С колоннами. Скажешь маме правду: «Тата пошла к подруге. Одна…» Так надо. Она в ссоре с Олегом. Он меня только проводит. А дома ты можешь сколько угодно играть с монтекристо, читать похождения Шерлока Холмса и Ната Пинкертона. По дороге будь осторожен, смотри, чтобы у тебя не стащили монтекристо.

— У меня? Никогда!

— Я в этом уверена. Можешь носить его.

— А в пансион можно с собой взять?

— Бери. И книжки про Холмса и Пинкертона тоже бери. Но это наша тайна, мушкетер са’Гайдак! Смотри не попадайся. У вас ведь строго… Правда, Олег, у него редкостные синие глаза?

— Тата, вы замечательная! — произнес Юра, переполненный счастьем.

Тата тихонько засмеялась, притянула его за плечи и поцеловала.

— Целовать публично очень, очень неприлично! — насмешливо произнесла какая-то гимназистка.

— Дура! — крикнул Юра.

— Ай, как нехорошо! — заметил господин в клетчатой куртке, учивший его кататься.

Юра сделал вид, будто не услышал, и поехал один.

Вернувшись к Бродским, Юра сразу бросился к своим сокровищам. Шпага и книги были на месте. Полюбовавшись маленьким револьвером, он стал перебирать груду «Нат-Пинкертонов», «Шерлок Холмсов» и «Ник-Картеров». Эти тонкие книжонки о похождениях сыщиков были строго-настрого запрещены в гимназии.

Вот станет завидовать Заворуй! Юра будет давать всем читать бесплатно, не так, как Заворуй, дерущий по копейке за каждую прочитанную книжку.

Юра прилег на диван с одной из книжек в руках, но не успел прочесть и пяти строк, как уснул мертвецким сном. Сказалась прошлая бессонная «мушкетерская» ночь, масса новых впечатлений: театр, скетинг-ринг… Он не слышал, как вернулась Тата, как приехала из гостей Лидия Николаевна, как наконец явился Гога и снова ушел после крупного разговора с матерью.

Юру с трудом подняли к ужину. Он сидел за столом, клюя носом, со слипающимися глазами.

Тата, смеясь, сказала горничной:

— Приготовьте моему мушкетеру постель. Ему надо выспаться и набраться сил для новых подвигов.

Сонный мушкетер даже не сообразил обидеться.

4

Утром Юра ушел, когда в доме еще спали. Ему надо было появиться в пансионе пораньше, чтобы спрятать контрабандные сокровища. Юра засунул за пояс шпагу, под рубаху большую охапку «сыщиков», напялил шинель и под нее сунул «Трех мушкетеров» Дюма. Нет, плохо получается: ни шагнуть, ни повернуться… Шинель не застегивается. Рапира оттопыривает полу и предательски вылезает из-под нее. Что делать? С сожалением он расстался с рапирой и отложил «Трех мушкетеров». Решил: «Потом возьму». Но и с «сыщиками», уложенными вокруг живота, он казался себе очень толстым, почти как инспектор Матрешка. Однако рискнул пойти. Заспанная, сердитая горничная открыла ему дверь на улицу.

Мимо швейцара в вестибюле гимназии Юра пробрался благополучно, но весь пансион уже встал и успел позавтракать. Плохо…

Если бы книжечек было пять-шесть, даже десять, никто бы не обратил внимания. А книжек, пусть тоненьких, было около тридцати, и на худеньком подростке столь неестественно выпиравший вперед живот был очень заметен.

Как назло, навстречу из-за поворота вышел воспитатель Петр Петрович, Рыжий.

— Явился! — сказал Юра, красный от волнения.

— Вижу! Почему не здороваетесь? Почему так поздно? Ведь вы не приготовили уроков в субботу?

— Я сейчас приготовлю.

— Заходите…

— Я сейчас… живот схватило! — И Юра, схватившись обеими руками за живот, побежал по коридору, завернул за угол. Подождал, юркнул в дверь направо, в спальню, и сунул книжки под матрас. Все сошло отлично. А монтекристо он будет всегда носить при себе. Убедившись, что за ним не следят, он взял из-под матраса пять книжечек, сунул под рубаху и сошел в репетиционный зал.

— Сагайдак! — позвал Рыжий, сидевший за своим столом.

Юра начал рассказывать о спектакле «Горе от ума». Он подражал актерам, произносил диалоги с выражением.

— В следующий раз, — прервал его Рыжий, — потрудитесь заранее спрашивать у воспитателя разрешение, а не беспокоить вечером, по телефону, его превосходительство господина директора. Можете идти заниматься.

— Извините! В следующий раз это не повторится! — скороговоркой выпалил Юра общепринятую формулу извинения.

Он сел за стол, вынул учебники. Сейчас же к нему подсели Петя и Коля, будто для проверки сделанных в дневнике записей уроков. Юра сунул одному Ната Пинкертона, а другому — Шерлока Холмса.

Конечно, друзья читали книжечки, держа их на коленях, делая вид, будто читают учебник, лежащий на столе.

Заворуй заметил это, выхватил у Коли книжку и грозно спросил:

— Почему взял без спроса?

— Это не твоя, это Юркина.

— Врешь!

Сначала тихая, ссора стала очень шумной. Конечно, Рыжий подошел и отобрал книжку.

— Чья книжка? — громко спросил он, поднимая ее над головой и грозно глядя на споривших.

Все находившиеся в зале смотрели на книжку в руке Петра Петровича. Кое-кто подошел поближе.

— Твоя, Истомин?

— Честное слово, не моя!

— Твоя, Загоруй-Полесский?

— Честное слово, не моя.

— А где ты ее взял?

— Я? У Истомина.

— А ты, Истомин?

Коля молчал.

— Значит, ни у кого не брал? Значит, она твоя! Как же ты смел давать мне честное слово, будто она не твоя? Отлично! Ты просил отпустить тебя в следующее воскресенье, так как приедет твой отец… За ложь ты не будешь отпущен. За чтение запрещенной литературы тебя накажет инспектор!

— Это я дал! — признался Юра, вскочив из-за стола.

— Ты? Ах, вот почему ты держался за живот!.. А где взял?

— Я не скажу!

— Ах, ты не скажешь? Ну что же, пеняй на себя! А где остальные книжки?

Юра вытащил из-под рубахи и положил на стол.

— Этого мало. Где остальные? Молчишь? Проверим! Пошли в спальню!

Происшествия — их было немного — разнообразили монотонную и скучную жизнь обитателей пансиона. И Петр Петрович допрашивал Юру не спеша, со вкусом. Вокруг сгрудились гимназисты.

Рыжий откатил матрас и обнаружил кипу книжек. Он брал каждую, громко читал название и откладывал в сторону.

— Покажите, покажите! — заволновался Заворуй. Такая же книжечка была в его тайной библиотечке. Он рассмотрел ее и вернул воспитателю. — Тут написано чья. Смотрите…

Петр Петрович громко прочел тусклую штемпельную надпись на обороте титульной странички: «Украдено из книг Григория Бродского». Теперь и на других книжках он разыскал такую же надпись.

— Украдено? — холодно спросил Рыжий.

Юра смотрел на пол и молчал.

— Кто вам дал их?

— Не скажу… — глухо отвечал Юра, судорожно глотнув воздух, и облизнул сухим языком совсем сухие губы.

— Где Бродский? — обратился Рыжий к притихшим гимназистам.

— Он еще не вернулся, — ответил кто-то.

— Тебе придется дать отчет господину инспектору, Сагайдак. За ложь понесешь наказание. Ты ночевал у Бродских?

— Да…

— Там тебе дали эти книги?

Юра молчал.

Наконец Гога явился. Предупрежденный в вестибюле друзьями, он вбежал разъяренный.

Петр Петрович протянул ему книжку, указывая на штемпель.

— Я их не приносил! — крикнул Гога. — Честное слово. Я виноват, что читал, но только дома, вне гимназии. — Он повернул свое ястребиное лицо к Юре и крикнул: — Признавайся! Ты украл мои книги, ворюга!

— Я не крал!

— Ты что же читать разучился, негодяй! — И Гога ткнул книжку со штемпелем под нос Юре. — Четко вполне, вор!

Юра промолчал.

— А где еще книжки?! — срывающимся голосом завопил Гога.

— Больше нет!

— Врешь! — И Гога задрал рубашку на Юре, обшарил руками пояс, засунул руки в карманы и вытащил револьвер монтекристо.

— И это, скажешь, твой? — И он стукнул Юру револьвером под челюсть.

Юра не ответил. Ведь тогда он подвел бы Тату. Их тайна…

— Вор! Это мой монтекристо! Его подарил мне мой дедушка Эраст Константинович. Вор!

Юра бурно вздохнул. Это было самое ужасное, самое страшное из всех обвинений. Воровство, а тем более у своих в гимназии, не прощалось, настолько это было позорно и омерзительно. В гимназии никто не крал.

Рассказывали о случае воровства, который был семь лет назад. Вора пансионеры почти насмерть забили ночью втемную. Из гимназии его исключили. Был известен и второй случай, не выясненный до конца. Обвиняемому объявили бойкот. С ним никто не дружил, никто не разговаривал, ему никто не помогал на уроках, и все отказывались принять его помощь. Его не замечали. Через две недели он повесился. Юра все это уже знал. Но выдать Тату? Ведь он поклялся. Никогда! Лучше смерть!

Бродский сбил его ударом по уху на пол.

Петр Петрович буднично сказал:

— Драться запрещено! — и обратился к Юре: — Неужели вы так закоренели в пороке, что не хотите облегчить свою душу чистосердечным признанием? Ваши друзья ждут!

Юра поднялся и исподлобья, зверьком, посмотрел на окружающих.

Холодные, презрительные, осуждающие взгляды. Даже Петя и Коля смотрели испуганно, с немым укором.

— Черт возьми! — воскликнул Гога. — Может быть, он еще что-нибудь украл. Надо обыскать… догола…

Юру раздели. Он мелко дрожал, даже челюсти клацали. Сдергивали рубашку нарочно грубо. Переворошили всю постель.

— Оденьтесь! — презрительно сказал Петр Петрович. — Сейчас отправитесь в карцер. Там вам будет безопаснее ждать решения. Ваши соученики могут не стерпеть…

Юра затягивал пояс, когда Петр Петрович сказал:

— Оба пояса оставьте здесь.

Петр Петрович отвел Юру в карцер и отправился к телефону, чтобы попросить кого-нибудь из Бродских прийти за украденными вещами.

5

В пансион уже в конце уроков приехала Тата. Распространив разрешение начальницы и на понедельник (гимназистки учились во второй смене), она явилась не в форме, а как взрослая, в шубке и в кокетливом платье. Она потребовала, чтобы ее провели к директору.

Директор церемонно принял ее, несколько удивившись, что по такому важному делу, как воровство, приехала столь молодая особа, а не ее мать. При разговоре присутствовали инспектор Матрешка и воспитатель Петр Петрович.

Тата непринужденно уселась против угрюмого директора, гладившего то свою прямоугольную бороду, то стриженную бобриком голову.

— Приведите гимназиста Сагайдака, уличенного в воровстве, а также принесите украденные им вещи! — распорядился директор.

— Боже сохрани, не надо! — воскликнула Тата.

— Как так не надо? — пробормотал директор.

— У нас ничто не украдено, а если речь идет о книжках и детском монтекристо, то это был мой опрометчивый подарок Юрочке Сагайдаку, нашему старому другу и соседу по имениям. — Она нарочно сказала «по имениям», хотя Сагайдаки и не были помещиками.

Директор и Матрешка удивленно уставились на Тату.

— Вы хотите, прошу извинить меня, выручить мальчика? Поверьте, дурные наклонности… — начал было директор, но Тата прервала его:

— Нет, нет! Вовсе нет! И мама полностью в курсе дела.

Петр Петрович ввел Юру. Без пояса, с опущенной головой, он исподлобья посмотрел на всех. Увидев Тату, вспыхнул, покраснел, одернул рубаху.

— Юрочка, тебя несправедливо обвинили, оклеветали!..

— Почему же вы, гимназист Сагайдак, не объяснили, что вещи были подарены вам? — строго спросил Барбос-директор.

— Он дал мне слово, что не назовет моего имени, — вмешалась Тата. — Считайте это женским капризом или романтикой, как хотите, но мы с мамой решили проверить рыцарские чувства мальчика. Разве вы не будете гордиться своим воспитанником, что он выдержал такое испытание! — обезоруживающе глядя в глаза директора, сказала Тата.

Матрешка развел коротенькими ручками. Петр Петрович ерошил свои рыжие волосы. Директор недовольно пыхтел.

— Во всяком случае, — сказал он, — все хорошо, что хорошо кончается. Сагайдак, приведите себя в порядок. Почему вы без пояса?

Петр Петрович протянул ему пояс с бляхой. Юра затянулся, исподлобья глядя на начальство, и, посмотрев наконец на Тату, улыбнулся.

Директор встал.

— Все же я полагаю, что проведенный вами эксперимент был жестоким, сударыня! — сказал он, наклонив голову в знак того, что аудиенция закончена.

Тата нимало не смутилась и, выходя вместе с Юрой в коридор, шепнула ему:

— Молодец, мой мушкетер! Теперь я смогу тебе довериться во всем. Мы друг за друга хоть на смерть!

— Сагайдак, вы пропустили занятия. Отправляйтесь готовить уроки. Товарищи объяснят вам, что задано.

Петр Петрович, сказав это, проводил Тату в вестибюль.

Когда Юра появился в зале пансиона, гимназисты толпились вокруг Гоги, обсуждая происшествие.

— Какого черта, — заорал он на Юру, — ты ввел нас в заблуждение?! А? Сказал бы сразу, что Татьяна, это моя сестра, — пояснил он окружающим, — разрешила тебе взять на время эти книжонки и монтекристо. Волнуйся тут за тебя! Дурак!

А дурак улыбался. Улыбался от радости, что Тата верна клятве, что «друг за друга хоть на смерть!». Да, он готов на это!

— Влюбленный осел! — горячился Гога. — Татьяна вскружила ему голову. Она кому угодно вскружит. Ну, он и готов в огонь и в воду. Тоже рыцарь кислых щей! А Татка жуткая авантюристка! — Это звучало у него как высшая похвала.

— Ты не смеешь так о ней говорить! Она замечательная! — закричал Юра.

— Господа, расходитесь!.. А вы, Сагайдак, готовьте уроки!

Так Юра стал на какое-то время героем гимназических разговоров.

На следующее воскресенье приехала Тата и попросила вызвать Юру Сагайдака. Но он застеснялся и убежал в столовую. Во-первых, он боялся, как бы при всех Тата не поцеловала его. Задразнят. Во-вторых, его лишили «воскресенья» за принос запрещенных книжек.

Тата, красивая и очень уверенная в себе, болтала со старшеклассниками. Она тут же, шутя, покорила полдюжины сердец и на ревнивые замечания: «Что вам мальчишка, пойдемте погуляем с нами» — отвечала: «Он мой рыцарь».

Но друзья не могли уговорить Юру выйти. И Тата согласилась погулять со старшеклассниками. Они прохаживались по тротуару перед гимназией, а Юра ревниво, тайком выглядывал из окна.

Даже Петр Петрович расчувствовался, глядя на нее, и сказал:

— Разрешаю. Иди!

А Юра ответил:

— Не пойду!

И не пошел. А потом весь класс обсуждал, правильно он сделал или нет.

Хотя во время войны допускались только благотворительные балы, как недавно в Благородном собрании, гимназисты и гимназистки все же упросили устроить и им танцевальный вечер. Для виду его назвали тоже благотворительным, «в пользу раненых». Решено было устроить киоски и в них продавать искусственные ромашки и маленькие флажки союзных держав — Англии, Франции, Бельгии.

Юра надел парадную форму: мундирчик со стоячим воротничком и светлыми пуговицами, и полчаса надраивал щеткой ботинки.

Играл духовой оркестр. Напомаженный, нафиксатуаренный господин с усами, поворачиваясь в обе стороны, выкрикивал танцующим: «А гош!», «А друа!».

Юра стоял у стены. Ира прошла перед ним — он не поздоровался. Ира стала с подругами рядом, он сделал вид, будто не видит. Ира зашла слева, потом справа, толкнула, извинилась и сказала:

— Это ты?

Юра смотрел мимо.

— Чего ты злишься? Я ведь тебе написала. Я знаю, что не ты сочинил то письмо, а Гога. Я написала, что не сержусь на тебя.

— Вот и танцуй со своим Гогой.

— Ах, так!

— Да, так!

— Хорошо!

Ира ушла. И она танцевала с Гогой и так кривлялась, что Юра презирал ее и жалел. Он уже знал, что собой представляет Гога.

И когда танец окончился и Гога отошел от Иры, Юра сказал ей:

— Ты еще неопытная. Берегись этого подлеца! — Слова он запомнил из какого-то романа.

— Не учи меня! Я сама знаю, что мне делать. Бегай за своей Таткой, старой ведьмой, которая смеется над тобой. Гога все, все мне рассказал. Уйди, я тебя ненавижу!

Так кончилась дружба с Багирой — черной пантерой. И даже во время летних каникул он не встретился с Ирой. Вместе с Борькой и Вильгельминой Карловной она уехала к тетке в Севастополь.

И снова звонки, и снова уроки, и снова вечерняя подготовка уроков. Юра привык к гимназии, к пансиону и уже гордился «своей» Первой классической екатеринославской гимназией, лучшей среди всех других. И хотя реалисты и «набили» гимназистам, но это чистая случайность — они дрались не по правилам.

В гости Юра ни к кому не ходил. Письма писать не любил, отвечать на письма из дому его заставлял Феодосий Терентьевич.

Питание в пансионе ухудшилось. В посылках из дома присылали главным образом уже не вкусненькое, а сало, сыр, домашнюю колбасу.

Шла третья военная зима. Одну за другой гимназии занимали под лазареты. Калеки стояли на улице и просили подаяния. Гимназистки собирали на Красный Крест, прикалывая на грудь искусственную ромашку. На плацу по-прежнему учили солдат. Но теперь это были пожилые, бородатые дядьки и юнцы.

В гимназии все чаще по углам шептались о неудачах на войне, о генералах-изменниках, о «продажных шкурах». Приходили слухи о Гришке Распутине, который хозяйничает в царском дворце и вместе с развратной царицей-немкой и «немецкой камарильей» продает армию и Россию. В разговорах старшеклассников зачастили слова: «Государственная дума», «кадеты», «ответственное правительство».

Эти слухи и разговоры еще не тревожили сознания Юры, хотя и заставляли его иногда вспоминать Тимиша и его дядю.

Весной зубрили, волновались, держали экзамены. У Юры были круглые пятерки, и он ехал домой победителем.

Дома он, как только вылез из экипажа, перецеловался со всеми, тут же убежал, прихватив Алешу и всех собак, в степь, потом купаться, хотя вода была еще «не купальная», и пришел, когда уже стемнело, усталый, загорелый, счастливый.

Обещанная еще в прошлом году поездка на дачу в Судаке снова не удалась. Пришла телеграмма о болезни бабушки. И Юлии Платоновне с Оксаной пришлось выехать в Полтаву. Петр Зиновьевич был загружен работой — его помощника мобилизовали, и Юра неожиданно получил полную свободу.

Лето, полное степного солнца, ветра, купанья, рыбной ловли с Тимишом, неизменных собак и лошадей, промелькнуло как один радостный, жаркий день.

Подошел день отъезда.

— Ты уже взрослый, — сказал отец. — Поедешь один.

И снова Юра, на этот раз без сопровождающих, отправился в Екатеринослав. Тимиш отвез его на станцию. И Юра с особой гордостью сам купил себе билет у того самого фатоватого кассира с воинственно подкрученными усиками — интересно, почему его не взяли на войну? — который когда-то предал его жандарму.

Жандармов теперь уже не так боялись, как раньше. И в вагоне Юра снова услышал разговоры о предательстве, о страшном старце Распутине, о том, что война всем надоела. Только говорили иначе, чем в гимназии: зло и громко.

С чувством каких-то перемен, назревавших в мире, вернулся Юра в гимназию, где все было по-прежнему, словно не существовало ничего, кроме пансиона и классов. Только кормить стали еще хуже, а звонки звенели все так же.