Глава VI. «ДОБЕЙ ВРАНГЕЛЯ!».

1

Осторожно открыв дверь, выходившую на веранду, Юра пробрался в свою комнату. На его постели лежал отец и при свете лампы, стоявшей на стуле, читал книгу. Отец взглянул поверх очков, спустил ноги и, положив книгу на стул, спокойно сказал:

— А я жду тебя, чтобы на ночь смазать рубцы. Раздевайся.

Юра молча снял рубашку.

— А это что? — спросил Петр Зиновьевич и показал на ранку с запекшейся кровью на груди — след от штыка солдата в контрразведке.

Пока отец смазывал ранку йодом, Юра коротко рассказал, как это получилось, и замолк, ожидая вопроса о том, где он был. Соврать отцу он не мог, а говорить правду не хотелось.

— Помню, я тоже пострадал от штыка, — сказал после некоторого молчания отец. — Это случилось в Петровской сельскохозяйственной академии, в дни Московского восстания пятого года. Когда начались волнения, нас заперли в одном из корпусов и кругом поставили солдат. А надо было обо всем, что у нас произошло, сообщить на Красную Пресню. Послали меня. Я уже почти вылез через окошко уборной ногами вперед. Но подбежавший солдат уперся в меня и кричит: «Лезь назад, не то проколю!» А я уже вишу на руках. Помню, мне так хотелось спрыгнуть в сторону и вырвать винтовку у солдата так же, как хотел сделать ты. Глупый каприз обиженного мальчика! Ну, одолел бы я одного солдата, а потом? И конечно, я не выполнил бы своего поручения. Я полез обратно и уже через окошко поговорил с солдатом. Его злоба улеглась. И он даже сам помог мне вылезти. Убивали царей, а что толку? На смену одному приходил второй, и царский строй оставался. Только революция, всенародная рабочая революция смогла изменить ход истории. Поэтому не надо поддаваться чувству личной мести, надо всегда действовать в интересах общего дела. К примеру, контрразведчики тебя очень обидели. Стоит ли ценой своей жизни платить за жизнь негодяя, который все равно не уйдет от расплаты?

— А я не боюсь смерти!

— Да, ты смелый, я бы сказал — отчаянный малый, но слишком впечатлительный, порывистый и временами безрассудный. Ты, например, восторгался Котовским. Но ведь у него огромный опыт, а у тебя? К тому же кому и какая будет польза от твоей смерти? Пойми — Врангель и его опричники обречены. Это ребенку ясно. Красная Армия приближается к Перекопу.

— Это говорит и Владислав Ростиславович. — И Юра пересказал отцу разговор Берниста с Лидией Николаевной.

— Тем более! А зачем ты там был?

— Чтобы отомстить Гоге.

— Как?

— Шарахнуть в него из велодока.

— А тебе кто-нибудь поручал убить Бродского? Ты получил приказание?

Юра недоуменно посмотрел на отца.

— Ну, пальнешь ты в Гогу, даже попадешь, а потом? — спросил Петр Зиновьевич.

— Пусть он тоже помучается!

— Надо сражаться с врагами в общих рядах, а не по личной прихоти, не по личному выбору. То, что ты хотел сделать, называется обыкновенным убийством, а убийство никогда никакой чести и славы не приносит. Убийство всегда отвратительно!

Юра промолчал.

— Забудь о своей личной мести и не глупи с револьвером. Пусть он почти дамский, но неприятности он может доставить серьезные…

Ночь проходила тяжело. Юра стонал и метался, кричал во сне. Появились жар, озноб. Не помогли ни канадский бальзам, ни другие мази. Облегчение давала только мокрая простыня, пока она холодила. Когда рассвело, Юра начал торопливо одеваться.

— Куда? — испуганно спросила мать.

— В Судак… — И, не давая Юлии Платоновне вымолвить слово, сказал: — Нет, у меня не бред. Просто надо. Я скоро вернусь.

Юра стыдился ковылять на виду у всех и пошел дальней дорогой — на Таракташ. По знакомым ему тропинкам, через сады, он добрался до дома Трофима Денисовича. Увидев Юру, бондарь поднял брови.

Юра сбивчиво, скороговоркой, пока никто не пришел, выпалил все, что узнал о Степном партизанском отряде, о Тате, о том, что ограбление Брагина Гога свалил на партизан, а сам присвоил чемодан с драгоценностями.

— Так вы передадите?

— Это кто же тебе поручил такое передать, да еще через меня?

— Никто не поручал. Ведь вы же тогда сами мне сказали: «Узнаешь что-нибудь интересное, сообщи».

Трофим Денисович дружески хлопнул его ладонью по спине. Юра ахнул, сделал шаг назад и чуть не упал.

— Что ты? Ах, я старый дурень! Воды дать?

— Да! — прошептал Юра, тяжело дыша открытым ртом и вытирая ладонью сразу вспотевшее лицо.

Трофим Денисович вынес из мастерской чашку воды.

Юра жадно выпил.

— Дай я погляжу!

— Не надо!

— Что значит — не надо? Да ты не стыдись. — Трофим Денисович приподнял сзади Юрину рубаху, крякнул и осторожно опустил. — Как же тебя такого отпустили из дому?

— Сам ушел. А про спину никому не говорите. Чтобы не смеялись.

— Эх ты, хлопчик мой хороший! Так это же, как раны в бою. Гордиться надо. Умар — сукин сын! А ты герой! Я даже удивляюсь, как ты после всего таким гоголем передо мной стоишь. Сейчас придет Сережа, он тебя проводит.

— Не надо. Я сам…

— А если по дороге свалишься от солнечного удара, например? Ты же бледный как мел.

— Не свалюсь!

Домой Юру провожали Сережа с Колей. Он рассказал им о порке в духе: «Казалы, воно боляче… а мени неначе комахи кусають…».

— Врешь! — в восторге воскликнул Колька.

— Ей-богу!

— И ты молчал? — спросил потрясенный Сережа.

— Как рыба! — ответил Юра и показал опухшую забинтованную руку. — Впился зубами и молчал.

Хлопцы смотрели на Юру почтительно. И тот, почувствовав себя героем, впервые за эти дни улыбнулся.

Пока они шли, он успел рассказать друзьям многое: как его партизаны мобилизовали в подводчики, как жили в лагере. И о бое на шоссе, о Луке и о комсомоле. Но наибольший восторг вызвал рассказ о том, как в Эльбузлах беляки перестреляли друг друга из-за ворованного золота. «На закуску» Юра сообщил, что в ближайшее время в Индии будет революция и Лука обещал отправить его туда на помощь индийским товарищам.

— А о нас ты забыл?! — возмутился Коля. — Тоже друг!

Решено было, что, когда заживут Юрины раны, все соберутся в лощине на склоне Георгия и обсудят вопрос о создании тайного судакско-индийского комсомола. В Индию они поедут все вместе. Много спорили о названии организации. Решили назвать так: «Коммунистическая молодежь всемирной революции» — сокращенно «КМВР».

Коля подмигнул друзьям и с таинственным видом, молча свернул на тропинку к подножию Алчака. Он привел их к той пещере, где они прятали ранцы, куда снесли тела расстрелянных, выброшенных морем. Коля юркнул туда, вынес бумажный рулон и развернул его. Хлопцы увидели большой плакат.

На плакате был нарисован Крымский полуостров и сидящий в нем, как в кувшине, барон Врангель с зловещей, зверской физиономией, но очень похожий. Он вытягивал из горлышка кувшина длиннющую хищную руку с когтистыми пальцами. Эта рука тянулась из Крыма к Украине, Донбассу. А сбоку нарисован во весь рост красный богатырь, взмахнувший широким мечом, чтобы отрубить эту руку. Внизу крупно написано: «Добей Врангеля!».

Таких плакатов в рулоне было шесть.

— Где взял? — шепотом спросил Юра.

— Контрразведка арестовала вчера одного дачника. А сегодня я нашел это на винограднике за дачей, где он снимал комнату. Выбросили, наверное, перед обыском.

— Вот это плакат! — с восхищением сказал Сережа. — Что будем делать?

— Давайте расклеим их ночью по городу, — предложил Коля. — Ты, Серега, стащи у батьки банку крепкого столярного клея. Ночью мы втроем все сделаем. А тебе, Юра, нельзя. Надо отлежаться…

Утром судачане любовались этими плакатами, но к полудню солдаты соскребли их ножами.

Дома Юра снова почувствовал себя совсем больным. Он не понимал, как у него хватило сил дойти до Судака и обратно.

— Тебя поддерживало нервное возбуждение, — объяснил отец.

Много дней промучился Юра в темной комнате. Его поставили на ноги настойки трав, принесенные Айше, женой Юсуфа.

2

В ночь на восьмое октября 1920 года Врангель приступил к осуществлению так называемой заднепровской операции.

Вообразите себе гигантского спрута. Его тело — мешок величиной с Крымский полуостров. И из этого мешка, где сосредоточено почти полумиллионное войско, протянулись щупальца к Донбассу, к Украине.

Белым удалось переправить через Днепр свои лучшие части, в том числе марковскую дивизию, и занять город Никополь. Ударом с тыла одновременно с наступлением на фронте Врангель рассчитывал окружить и задушить каховский плацдарм Красной Армии.

Группа войск Красной Армии под командованием Ивана Федько разгромила переправившиеся через Днепр части белогвардейцев.

На Каховку с фронта наседала армия генерала Витковского, усиленная английскими танками, броневиками, французскими самолетами.

Четырнадцатого октября семь танков из двенадцати были уничтожены. Дивизия Блюхера, защищавшая каховский плацдарм, перешла в контрнаступление. В тот же день третий «щупалец» белых — войска, наступавшие на Апостолово, были разгромлены Второй Конной армией.

Военный совет при Врангеле был в нерешительности — одни стояли за то, чтобы принять бой в Таврии, другие советовали «втянуть щупальца», отойти за перешеек.

Но от военного совета уже ничего не зависело. В войсках Врангеля, выдвинутых за пределы Крыма, началась паника, они в беспорядке устремились назад, к перешейку. За ними — буржуазия, спекулянты, осколки царской России, все те, кто отсиживался от гроз революции на Юге.

Зима в 1920 году началась рано. Дули сильные норд-осты, пришли ранние морозы. Число беженцев на железнодорожных станциях увеличивалось с каждым часом, и вскоре они наводнили города. На станциях образовались пробки. Тысячи тачанок, пролеток, фурманок, автомобилей, экипажей густой массой в панике двинулись на Юг по обе стороны железнодорожной линии.

Остатки разгромленных Красной Армией врангелевских войск, опережая беженцев, втянулись в Крым.

Второго ноября Врангель выпустил успокаивающее обращение:

«…После пятимесячной борьбы на полях Северной Таврии мы вновь отошли в Крым. За эти пять месяцев… армия увеличилась более чем в три раза, пополнилась конями, орудиями, пулеметами. Прикрывшись укреплениями, отдохнув и одевшись, мы будем ждать желанного часа, чтобы нанести врагам родины решающий последний удар!».

Закупорив «крымскую бутылку», командующий Южным фронтом М. В. Фрунзе готовил Красную Армию к наступлению. Задача эта была не из легких. На Крымский полуостров можно было ворваться тремя путями: через Перекопский перешеек, по узкому железнодорожному дефиле через Сиваш и через Арабатскую стрелку.

Еще в стародавние времена правители существовавшего тогда в Крыму Боспорского царства пытались превратить Крымский полуостров в остров, чтобы обезопасить себя от набегов северных кочевников. Перекопать узкую Арабатскую стрелку не составляло особого труда. Сиваш, многокилометровый в самом узком месте, сам по себе являлся серьезной естественной водной преградой. А вот Перекоп стоил многих трудов. Неизвестно, сколько лет рабы перекапывали перешеек, соединявший Крымский полуостров с материком, проделав гигантскую работу — сродни сооружению египетских пирамид. Огромный вал высотой восемь метров протянулся на одиннадцать километров, от Черного моря до Сиваша. А перед валом тянулся ров глубиной семь и шириной пятнадцать-двадцать метров, сделавший Крым островом. Даже переплыв пятнадцатиметровый ров, невозможно было вскарабкаться на десяти метровый отвесный Турецкий вал.

Врангель рассчитывал отсидеться в Крыму до весны. Турецкий вал, ров, весь Перекопский перешеек были превращены его инженерами в грозные современные линии обороны. Впереди, на расстоянии пяти-семи километров, был пристрелян каждый метр гладкой, как стол, мертвой, безводной, солончаковой степи, на которой не росло ни травинки и не было никакого жилья для войск.

А в двадцати километрах позади Турецкого вала была сооружена вторая линия обороны — Юшуньский укрепленный узел.

Неприступные укрепления Перекопа врангелевские газеты расхваливали так: «…Нужно пройти тридцать верст природных укреплений, переплетенных, колючей проволокой, залитых бетоном, начиненных минами, усовершенствованных по образцу верденских укреплений французскими инженерами».

Арабатскую стрелку пересекало шесть оборонительных линий. Чонгорское железнодорожное направление защищала каменная дамба, мосты были разрушены.

Для военачальников Красной Армии мощь этих укреплений не представляла секрета, и они твердо верили в победу. Тем не менее, чтобы не проливать напрасно крови, командарм Василий Константинович Блюхер обратился с письмом к перекопскому гарнизону. В тысячах листовок красные летчики разбрасывали его над белогвардейскими войсками, а советский парламентер вручил его высланному навстречу врангелевскому офицеру.

Письмо Блюхера заканчивалось следующими словами:

«…Теперь от вас самих зависит прекращение дальнейшего бестолкового и бесцельного кровопролития.

…Предлагаю вам, рядовым офицерам и солдатам, немедленно составить революционные комитеты и приступить к сдаче Перекопа. От имени советской власти и русского народа объявляю полное забвение и прощение прежней вины всем добровольно перешедшим на сторону Красной Армии».

Врангель и его генералы отказались внять голосу разума. Мало того, в те же дни кровавый генерал Слащев, палач и вешатель, хвастливо заявил в белогвардейских газетах:

«Население полуострова может быть вполне спокойно. Армия наша настолько велика, что и одной пятой ее состава хватило бы на защиту Крыма. Укрепления Сиваша и Перекопа настолько прочны, что у красного командования ни живой силы, ни технических средств на преодоление не хватит.

Войска всей Красной Совдепии не страшны Крыму».

3

Слащев срочно мобилизовал на фронт всех способных носить оружие. На перроне феодосийского вокзала, сопровождаемые офицерами, толпились безусые юноши, мальчики: студенты-первокурсники из Симферополя, реалисты, гимназисты, среди которых было несколько юношей из Судака. Слышался многоголосый гул.

— Куда их отправят?

— На фронт. Перекоп защищать.

— Все мальчики… Господи!

Между собой офицеры, «грузившие» мобилизованных в вагоны, говорили больше о том, куда лучше эвакуироваться — в Болгарию, в Сирию или в Грецию, где будто бы англичане и французы в течение года будут кормить их на свой счет.

Партизаны не зря взорвали Бешуйские копи, жгли заготовленные дрова, разрушали железнодорожные депо. Сам командующий одной из армий генерал Абрамов три дня не мог выехать из Севастополя в Симферополь: не было ни одного годного паровоза, а когда один наконец наладили, не оказалось топлива.

Седьмого ноября 1920 года, в день великого пролетарского праздника, началось генеральное наступление на крепость контрреволюции — врангелевский Крым. Однако сколь ни стремителен был боевой порыв наступающих частей Красной Армии, фронтальные удары по Турецкому валу успеха не имели.

Но красные командиры повели свои войска на бессмертный подвиг! Сильный ветер согнал из Сиваша большую воду. Воспользовавшись этим, две дивизии в густом тумане но пояс и по горло в ледяной воде пешком форсировали Сиваш, Гнилое море! Их вели проводники — Иван Иванович Оленчук и другие бедняки-крестьяне, знавшие каждый дюйм дна Гнилого моря.

Инженерные войска Д. М. Карбышева прокладывали в топких местах гати из фашин, соломы и других подручных материалов. Бойцы тянули пушки, на носилках несли боеприпасы. Сильный для юга мороз, десять градусов. Ветер. Вязкое, илистое дно засасывало… А тут еще белые обнаружили внезапное появление противника и открыли шквальный огонь…

Только армия революции, армия народная, способна на такой подвиг. Ничто не могло остановить наступающих. Когда выяснилось, что шестов для телефонного кабеля уже нет, а положить его по дну нельзя — соленая вода разъедает изоляцию, — то образовалась живая цепь: люди держали кабель над водой в руках. Падал один, на его место становился другой… Неудержимый боевой порыв рождал это небывалое мужество. Первым боевым трофеем был бронепоезд «Барон Врангель».

К командующему обороной Перекопа прилетел летчик с директивой Врангеля: «Приказываю грузиться на корабли».

Арьергард все еще пытался сдержать натиск бойцов Красной Армии, а в это время пехота генерала Кутепова отходила на Севастополь, конница Барбовича — на Ялту, кубанцы — в Феодосию, донские казаки — в Керчь… Громыхали обозы.

— Нет! Врангель обманул народ! — кричала прибежавшая к Сагайдакам Варвара Дмитриевна. — Мы не верим ему. Единственный хозяин земли русской — народ. Как он решит, так и будет. Захочет советскую власть — пожалуйста! Я — за советскую власть!

— Вы? За советскую власть?! — удивилась Юлия Платоновна.

— А что вас, собственно, удивляет? Кто были первые революционеры, декабристы? Дворяне! Да, мы за советскую власть… Без коммунистов, конечно!

По шоссе в четыре ряда непрерывной вереницей двигались воинские обозы, повозки, коляски с семьями генералов, контрразведчиков, полицейских, врангелевских чиновников.

Весь путь до Севастополя был усеян брошенным имуществом и грузами, орудиями, лошадьми, пулеметами. Тесня друг друга, сотни генералов и офицеров ринулись к стоявшим у причалов пароходам. Трапы брались с боя. На пристани толпились люди, охваченные животным ужасом.

Генерал Врангель, окруженный чинами штаба, под звуки Преображенского марша перешел на крейсер «Генерал Корнилов». В городе слышалась одиночная ружейная стрельба. Те, кто не мог попасть на пароход, с проклятиями провожали уходившие в море суда. То здесь, то там хлопали револьверные выстрелы — многие офицеры из карательных отрядов и контрразведки, боясь справедливого суда народа, стрелялись.

Для прибывшего в Севастополь арьергарда «русской армии» парохода не оказалось. И многие солдаты и офицеры немедленно сорвали погоны и пришили на фуражку или шапку красную ленту. «Мы красно-зеленые», — заявили они.

Пятнадцатого ноября красные полки входили в Севастополь. Оркестр играл «Интернационал». Рабочие, матросы, простые севастопольцы с восторгом встречали красноармейцев, бросали цветы, выносили хлеб-соль.

Повстанческая армия Мокроусова еще одиннадцатого ноября вышла из леса и, оседлав шоссе Симферополь-Феодосия, встретила два отступавших от Перекопа корпуса и разгромила их. Партизаны освободили города Старый Крым и Карасубазар. Скоро мокроусовцы влились в одну из дивизий Красной Армии.

Разрозненные отряды врангелевцев шли на Алушту, но там их встретил высадившийся с моря отряд Ивана Папанина и заставил сложить оружие.

В Феодосии творилось невообразимое. Для погрузки кубанских казаков были назначены пароходы «Дон» и «Владимир». Но на них стали грузиться тыловые и правительственные учреждения, штабы и беженцы побогаче и поименитее, в том числе Константин Эрастович и Лидия Николаевна Бродские. Тата, Гога и Джон должны были отплыть из Ялты.

Прибывшие кубанцы ринулись на пароходы, но там было уже полно. Громкие крики: «Опять буржуи спасаются, а нам погибать!», «Не уедете!», «Давай сюда батарею, пальнем!», «Спекулянтов — в море!» — слились в многоголосый рев.

В городской тюрьме озверевшие офицеры расстреливали арестованных. А их было много. Еще в сентябре на врангелевских военных кораблях, стоявших в Феодосии, готовилось восстание. Сотни матросов были арестованы. Собиравшиеся на улицах толпы солдат, казаков и дожидавшихся этой минуты уголовников громили магазины и квартиры местных жителей. Со станции Сарыкол доносились взрывы — там взрывали склады с боеприпасами.

Французский крейсер, американский миноносец и американский торговый пароход принимали беженцев только за огромную плату.

Вышел из подполья Военно-революционный комитет. Вооруженные отряды рабочих стали наводить порядок, разоружать наводнивших город белогвардейцев и громил. В Феодосию прибыл отряд партизан во главе с Бескаравайным. Они встретили на улицах города группы кубанских и донских казаков без погон, с красными лентами на папахах, арестовавших своих офицеров. Уходивший в море французский крейсер открыл по ним огонь.

На следующее утро, в воскресенье четырнадцатого ноября, в Феодосию вступила красная кавалерия.

4

— Беляки драпают из Феодосии! Из Судака уже удрали! — задыхаясь, объявил Коля, прибежавший к Юре вместе со Степой и Сережей.

Все четверо помчались за трофеями. Сначала побежали на Ферейновскую горку, где в палатках размещались белогвардейские части. Здесь они обнаружили около десятка ручных пулеметов и ящик с гранатами, а под каким-то грязным брезентом — ящик, в котором лежало пять пистолетов-красавцев. Друзья переглянулись и молча вытащили их. Юра выбрал себе вороненый офицерский наган, Сережа — парабеллум, а Коля — кольт, тяжелый, но красивый. Сунув в карманы по паре «лимонок» на брата и спешно запрятав пистолеты под крыльцо пустующего рядом дома, они побежали к даче, которую занимал морской кордон. Если бы им удалось взять пленных! Но там валялись лишь два пулемета. Разорвав на части бархатную красную скатерть, покрывавшую стол в кабинете начальника, они сделали четыре красных флага. Одним заменили добровольческий флаг здесь же на флагштоке, а с тремя пустились в Судак, обсуждая по дороге, где их водрузить. Жалели, что не взяли ручного пулемета: а вдруг встретят вооруженных беляков? И зря они пистолеты спрятали, боясь, что их отнимут.

Возле магазина Триандофило сидели солдаты без погон, с красными бантами. Их лошади, привязанные к забору, были все одинаково заседланы строевыми седлами.

— Не знаете, где Мокроусов? — спросил Юра.

— Это кто ж такой? — хмурясь, осведомился один в офицерском кителе, окинув подбежавших ребят подозрительным взглядом.

— Не знаете? — удивился Юра.

И вдруг понял. Он отвел друзей в сторону:

— Ей-богу, это переодетые беляки. Чтобы мне не сойти с этого места!

— Сбегаем к отцу, — сказал Сережа.

И все побежали к Трофиму Денисовичу.

— Не рыпайтесь! — твердо сказал он. — Сейчас нарваться на пулю очень даже легко. А это ни к чему. Не сегодня, так завтра сюда придут наши. А флаги мы прибьем!

И части Красной Армии прибыли. Население слободки с радостью встречало их. Красноармейцев расквартировали по дачам. У Сагайдаков остановилось одиннадцать человек во главе с командиром взвода. С восхищением Юра разглядывал новую, невиданную им форму красноармейцев, примерял суконные остроконечные шлемы- буденовки.

На площади возле ревкома состоялся митинг. Там же был оглашен приказ М. В. Фрунзе войскам Южного фронта:

«…Боевые товарищи — красноармейцы, командиры и комиссары! Ценою ваших героических усилий, ценою дорогой крови рабочего и крестьянина взят Крым. Уничтожен последний оплот и надежда русских буржуа и их пособников — заграничных капиталистов. Отныне красное знамя — знамя борьбы и победы — реет в долинах и на высотах Крыма и грозным призраком преследует остатки врагов, ищущих спасения на кораблях…».

После речей над Судаком долго гремело «ура». Коля кричал так, что сорвал голос и три дня говорил шепотом.

На следующий день за Юрой приехал верховой и сказал, что Юрию Сагайдаку приказано явиться в ревком.

— Зачем, по какому случаю?

Верховой отвечал:

— Не знаю, приказано.

Над ревкомом развевался красный флаг. Второй висел над входом в гостиницу.

Художник Макс в своей неизменной длинной рубахе из черного бархата с помощью Сандетова, у которого за спиной висела винтовка, а на левой руке красовалась красная повязка, прибивал доску с нарисованными на ней красной пятиугольной звездой, серпом и молотом и словами «Судакский ревком».

— Ты не знаешь, зачем меня зовут? — спросил Юра у Сандетова.

— Крой наверх, к председателю! — улыбнулся тот.

В маленьком зале с лепным потолком, за широким столом, покрытым красным шелком, сидели широкоплечий человек в кубанке, с черными усиками, Трофим Денисович и — Юра даже не поверил своим глазам — тот самый дачник, любитель перепелов.

Комната была уставлена беспорядочно сдвинутыми бархатными креслами и белыми резными стульями. Юре были знакомы эти стулья. Их сиденья и высокие спинки были обиты розовым атласом, и на спинках выткан графский герб. В широко открытые окна уходил клубами табачный дым.

Человек в кубанке спросил вошедшего Юру:

— Тебе чего?

— Меня вызвали к председателю ревкома. — Юра подошел к столу.

— Это Юра Сагайдак, — пояснил любитель перепелов.

— A-а! Тут вот какое дело, товарищ Сагайдак. Сергею Ярченко и тебе поручается организовать в Судаке комсомол.

— Сережке и мне? Комсомол в Судаке? Я же еще толком не знаю…

— Неважно! Узнаешь… Вот тебе брошюра «Что такое комсомол». Читайте. А потом поможет товарищ из политотдела дивизии. Обещали прислать. Соберите сочувствующую молодежь, созовите собрание.

— Может быть, кто другой?..

— Постой, постой, разве не ты был подводчиком в отряде Мокроусова?

— Был немного…

— А Луку, комсомольца, помнишь?

— Конечно, помню!

— Значит, это ты и есть?

— Он, он! — подтвердил любитель перепелов.

Трофим Денисович молчал, посмеиваясь в усы.

— Но я ведь не комсомолец! Сергей, я и еще двое наших товарищей организовались… в союз «каэмвеэр»…

— Что-что? Какой союз? — заинтересовался любитель перепелов.

— Каэмвеэр — Коммунистическая молодежь всемирной революции. Поедем в Индию, помогать революции.

— Куда? В Индию? Союз? — воскликнул человек в кубанке. — Ну, Трофим Денисович, силен народ в Судаке! Теперь держись мировой империализм! Амба ему! — И он захохотал, блеснув крепкими белыми зубами. — Кренделят хлопцы!..

— Первый раз слышу, — развел руками Трофим Денисович.

— В Индию! — уже рассердился председатель. — А кто дома у нас будет революцию защищать и социализм строить? Индийцы? Путаница у вас в головах, хлопцы. Мировая революция — великая вещь, но не с того боку вы понимаете о ней. Вот бери книжку, читайте сообща. Организуйте комсомол, и точка. О задачах, о мировой революции поговорим потом.

— Я же еще не комсомолец!

— Считай себя комсомольцем. Комсомольский билет получишь потом. Бери же!

Юра взял брошюру.

— Значит, так! Надо будет вам смотаться в Феодосию, в уком комсомола. Там вас проинструктируют, получите анкеты, инструкции, литературу. Но это потом. Сейчас в Феодосию и не проедешь, если не с воинской частью. Поэтому и с продовольствием стало туго.

— А где же Сергей? Одному трудно…

— Сергей отправился с красноармейцами собирать брошенных беляками коней. Будет здесь через два-три дня, — сказал Трофим Денисович.

— А ты пока начинай действовать.

Вот когда Юра позавидовал Сергею! Лучше бы ему, Юре, собирать лошадей…

— Обстановку теперешнюю, политическую и военную, понимаешь? — спросил председатель.

— Нет… Немного.

— Разъясняю. А ты хлопцам и дивчатам сообщи. В горных лесах укрылись не успевшие драпануть белогвардейцы. Они ждут белогвардейского десанта, чтобы снова захватить Крым. Да не дождутся! Другие пытаются удрать морем на лодках, третьи — ни туда ни сюда. Тех, кто не выйдет из лесов и не сдаст оружия, уничтожим. Появились шайки всяких там недобитых капитанов Спаи, поручиков Алешиных, капитанов Бродских и других, которыми командует полковник Мамуладзе, объявивший себя командиром «особого корпуса». Есть и бандиты вроде Мустафы Курды, анархиста Захарченко. Все они грабят на дорогах, убивают, терроризируют население. Воинские части из Судака уходят. Поэтому нам зевать не приходится. Живем мы у моря, у границы. Сам видишь — время боевое. Дел невпроворот… А комсомольцы- первые помощники партии.

— Оружие, винтовки комсомольцам дадите?

— Конечно, тех, кто боеспособен, вооружим. Создадим ЧОН — часть особого назначения из здешних партийцев, комсомольцев, рабочих, виноделов. Сандетов будет командовать. Да ты не тушуйся! Мы поможем!

— А когда начинать?

— Да хоть сейчас! Вооружайся! — Председатель достал из ящика стола ученическую тетрадь, карандаш и подал Юре. — Пойди побеседуй с хлопцами, дивчатами, записывай, намечай подходящих в комсомол. В Судаке некоторые еще не верят в окончательную победу, боятся… Говорят, советская власть уже два раза была в Крыму и не удержалась, удержится ли в третий раз? Слышал такие разговоры?

— Всякое болтают…

— Ты разъясняй — белым крышка! Не вернутся! И нечего бояться! А кто уж очень боится, того долго не уговаривай. За шиворот в комсомол не тащи. Трусов и примазывающихся нам не надо. Намечай хлопцев и дивчат от четырнадцати до восемнадцати-девятнадцати лет. По уставу РКСМ положено — до двадцати трех, но сразу тебе скажу: такой народ уже полками командует, в партии вовсю работает. И не держись за букву устава: если пацанок лет двенадцати-тринадцати, батрачонок или там подмастерье, ученик сапожника, слесаря, портного, тянется к нам, не отталкивай. Подбирайте ребят из трудящихся семей, которые грудью сумели постоять за советскую власть. Будете помогать бороться с разрухой, с безграмотностью, с контрреволюцией. Выделим вам дачу для собраний, разных кружков, спевок, лекций. Чтобы просвещались… Так… Ну, а всяких чуждых элементов, буржуйских, офицерских и прочих, поповских, нетрудовых сынков и дочек, не подпускайте к комсомолу на пушечный выстрел.

Председатель свернул цигарку, затянулся и продолжал:

— Соберите всех записавшихся, изберите бюро из трех человек, наметьте план работы, наведайтесь с ним ко мне. Все! Действуйте! Партийный комитет на днях в Судаке начнет действовать. Если чего не поймете, туда сыпьте за советом.

Вначале Юра растерялся. Потом ему очень польстило доверие председателя ревкома. Но справится ли он? Ведь теперь это не игра. Даже оружие выдадут… Начнутся настоящие дела. За себя он ручался, а как другие? Еще очень многие судачане не верят в победу красных. Нелегко будет сагитировать. Да и захотят ли его слушать восемнадцатилетние? За своих друзей он ручается. Юрой овладела жажда деятельности. Он почти побежал к двери.

— Зайдешь ко мне, есть разговор! — крикнул ему вдогонку любитель перепелов.

Юра нетерпеливо обернулся:

— Так перелет перепелов давно закончился!

Тот засмеялся и спросил:

— Помнишь, где помещалась контрразведка? Думаю, помнишь?

— Помню…

— Придешь без опоздания в шесть вечера, скажешь, я вызывал.

— Кому сказать?

— Часовому. Там теперь Особый отдел.

Когда Юра возвращался домой, он по дороге завернул на Ферейновскую горку и вытащил из-под крыльца свой наган. Хорошо, что он был в кобуре на длинном ремне. Тут же Юра нашел валявшийся морской кортик с рукояткой из белой кости. Нацепив на пояс кортик, с наганом на боку, он солидным шагом направился домой.