Глава II. «ЕДИНАЯ НЕДЕЛИМАЯ».

1

В это воскресенье Юра поспешил отправиться на охоту пораньше, чтобы «не пасти задних». Тем не менее издали, из-под Георгия, уже доносились выстрелы. Юра решил туда не идти — перепела найдутся и поближе. Задыхаясь, он вскарабкался на Алчак и начал ходить по склону зигзагами, от края до края. В полыни ни одного перепела. Неужели кто-то уже здесь побывал? Взглянув вниз, он увидел на дороге под Алчаком небольшую толпу.

Присмотревшись, он разглядел: по дороге шло человек тридцать с ружьями за плечами. «Ага, немцы гонят охотников, наверное, еще не все немцы ушли», — подумал он и быстро лег у края обрыва. Теперь люди проходили внизу под самым обрывом, совсем близко. Офицеры! Все до одного — русские офицеры! Погоны поблескивают на плечах. Но почему они с винтовками? Где же их солдаты? Два офицера тащат пулемет «максим», на маленьких колесиках, а четверо несут на плечах ручные пулеметы.

Отряд остановился, люди смешались, уселись по краям дороги. До Юры донеслась песня:

Как ныне сбирается вещий Олег Отмстить неразумным хозарам. Их села и нивы за буйный набег Обрек он мечам и пожарам…

Вот двое побежали к даче Кономопуло, двое направились к Гутам. Еще несколько человек по двое разбежались. А это что? От Капселя отходил небольшой пароход с баркасом на буксире. На Юриной памяти это был первый случай. Рыбацкие баркасы заходили, но пароход?

Из ворот Кономопуло выехала подвода. Ее гонят два офицера. А самого Кономопуло почему-то не видно. Что бы это значило? Нет, какая уж тут охота…

И Юра припустил домой.

Дома взволнованная Ганна рассказала, что к ним тоже приходили два офицера и забрали Каурого с линейкой…

— Что это за офицеры? Почему забрали лошадь?..

Ганна, то и дело поминая Мазепу и «бисовых детей», объяснила, что на Капселе высадились добровольцы.

— Ну, из деникинской офицерской армии. Еще Семен про них рассказывал: они на Кубани воевали против красных. Генерал Деникин собрал со всей России самых пьяных, самых диких ненавистников революции из белого- офицерья, золотопогонников-головорезов. Ну, а теперь они, видать, в Крым заявились, холера их принесла! А сюда, в Судак, их граф из Ялты вызвал.

— Как это граф вызвал? — не понял Юра.

— А так… Пойди посмотри на графский двор. Все они там сейчас. Для них во дворе постелили ковры, поставили вин, закусок всяких. Одни пьют, едят, а другие разошлись лошадей отбирать. Чтобы везти пулемет и сапожки не трепать. Вот и у нас забрали Каурого с линейкой. Юлия Платоновна не давала, так графиня распорядилась — берите! «Это мой граф, — говорит она, — вызвал сюда добровольцев. Ведь немцы ушли, так как бы большевики не нагрянули. Мы, — говорит она, — белым лыцарям должны помогать. Не бойтесь, они вернут. Реквизируют в слободке у каких-нибудь мужиков и татар, а наших вернут». Графиня эта бесстыжая всех добровольцев уж целовала, целовала, тискала, тискала…

— А кто поехал с Каурым? — ревниво спросил Юра.

— Юсуф. Он еще ранесенько, как ты ушел, заявился. Хорошо получилось, свой человек при коне. Ох, и боятся же большевиков эти офицеры! — продолжала Ганна. — Сегодня охота большая, кругом в горах пальба. А их трясця трясет. На графскую крышу пулемет поволокли, ей-богу! Им объясняют, что это здешние охотники перепелов бьют на зиму, зайцев, а они свое: это большевики в горах собираются, прикидываются до подходящего времени охотниками. Главный офицер грозится закрыть охоту, всех людей вниз согнать, ружья отобрать.

«Опять начинается!..» — с досадой подумал Юра.

Наступил вечер. Юсуфа все не было. Юра сбегал на графский двор и узнал, что все лошади уже на месте.

Юсуф пришел пешком только на следующий день.

— Я убежал, — сказал он. — Эти офицеры чуть что — бьют по морде. Хуже, чем в царской армии. Мне сказали: «Ты нами временно мобилизован». Так я им и дался…

— А Каурый?

— Каурый? Разве он не дома? Осман забрал всех лошадей еще в Судаке, и Каурого. Я ехал на лошадях Меджида.

Юлия Платоновна пошла к графине и скоро вернулась успокоенная:

— Осман обещал, что Каурого приведут. На нашей линейке дядя Османа повез в Таракташ трех добровольцев, какого-то большевика там арестовать хотят.

Незнакомый татарин приехал вечером. Каурого распрягли, поставили в сарай, но он шатался и не хотел есть.

— Устал! — объявил Юсуф.

Но и утром Каурый не ел, а изо рта у него свисал почерневший язык. Юсуф ощупал рукою его рот, осмотрел и начал ругаться:

— Ударили коня в челюсть снизу. Язык перекушен. Пропадет конь.

Все собрались вокруг Каурого.

Через три дня конь пал. Сарай опустел. Ни воды привезти, ни на базар съездить. А надо возить не только воду, но и песок с берега, чтобы мешать с землей, навоз, известь, надо возить колья, дрова…

Юсуф начал подыскивать нового коня. И нашел: немецкие солдаты перед уходом потихоньку распродавали военное имущество. Наконец коня привели. Был он невысокий, поджарый, с тонкими ногами и маленькой головой. Трехлеток. Нрава буйного. Не стоял на месте, гарцевал. Если к Серому подходили близко, он прижимал уши и норовил укусить. А когда запрягали в линейку, так рвал, что трудно было удержать. Угрюмый солдат немец сказал Юсуфу так: «Очень хорошая кровь. На Украине мы эту лошадь реквизировали. Не смотрите, что маленький. Грузите хоть пятьдесят пудов — повезет».

— Хороший конь! — сказал Юсуф. — Маленький, но очень сильный. Я уже пробовал.

За коня было уплачено вином — три бочки.

Юра повел Серого в конюшню. Собственно говоря, вел Юсуф, а Юра держал только конец повода. Чиститься Серый не любил, шарахался, кожа на нем дрожала, и он становился на дыбы. И все же не сразу, но Юра с ним подружился. Если бы Юру спросили, кого он сейчас больше всех любит, он бы, не задумываясь, ответил: «Серого!».

2

Занятия в гимназии начались позже обычного. Некоторые учителя разъехались еще летом — в Киев, Ростов, Одессу — по старым домам. Долговязого, с бритым черепом историка Пал Палыча кто-то видел в Феодосии в форме офицера деникинской добрармии. Говорили, что он служит в контрразведке, где допрашивают, пытают и расстреливают подозреваемых в большевизме.

— Вполне закономерно, — сказал Никандр Ильич, узнав об этом. — Ведь Пал Палыч, оказывается, бывший жандармский подполковник. Он временно укрывался здесь под сенью древней истории от весьма опасных для него бурь современной истории… Вообще наша гимназия по составу педагогов и учащихся напоминает мне ноев ковчег…

В последнее время мальчики особенно крепко подружились с Никандром Ильичом. Он все знал и все мог объяснить просто и спокойно. Спросишь его, например, о жизни на Марсе, и он столько расскажет! А до чего интересно было слушать о его старом друге Циолковском, учителе из Калуги! О его проектах дирижаблей и межзвездных кораблей, о невесомости в космосе… Человек чуть-чуть шевельнет пальцем — и пожалуйста, летит или повиснет в пространстве. На Луне, оказывается, такой подросток, как Юра, запросто может поднять скалу, прыгнуть вверх на десять метров. Зд орово!

Как-то мальчики пошли с ним из гимназии, довели до дома, где он жил в маленькой комнатке, и зашли к нему. Он сначала очень интересно рассказывал о Пугачеве, о декабристах и о Парижской коммуне. А когда стемнело, показал ребятам звезды и созвездия, туманности.

Потом они пришли к Никандру Ильичу посмотреть восход Марса, который появляется в одиннадцать часов вечера. Пошли, конечно, украдкой от родителей. С Юрой пошла и Лиза. Все они вылезли в окна, и это тоже было интересно, но Никандру Ильичу, конечно, не сказали об этом… Так у них установилось правило по пятницам приходить на «астрономические вечера».

Теперь, после прихода деникинцев, ходить к Никандру Ильичу стало опасно. В Судаке объявлено военное положение. Ребята крались садами и только один раз наскочили на патруль.

Ох, и мчались же они! Юра бежал сзади, следил, чтобы Лиза не отставала. От патруля они убежали: еще бы, они знали каждую тропинку, каждый куст! Почти полчаса просидели они в яме, пока патрульные стреляли и носились по дороге. В сады-то они боялись заходить… трусы!

Конечно же, ребята не стали волновать Никандра Ильича рассказом об этом.

Вторым уроком была русская словесность. Надежда Васильевна вызвала к доске Лизу. Только та начала было:

— Древнейший памятник русской письменности «Слово о полку Игореве» показывает, что когда на Русь напали орды половцев и чепенегов, то есть печенегов, то удельные князья… — как из коридора послышался шум — топот ног, гул голосов, выкрики.

— Чепенеги! — весело заорал Коля. Все рассмеялись. Надежда Васильевна погрозила пальцем.

Но тут дверь класса с треском распахнулась, так что чуть стекла не вылетели. На пороге появился молодой офицер в сияющих лакированных сапогах, при шашке, с серебристым темляком, с перчатками и плеткой в руке. Держась за косяк двери, он покачивался и чуть прищелкивал сапогом со звенящей шпорой.

Театрально прищурившись, он с брезгливым выражением оглядел класс. И вдруг, сделав зверскую рожу, гаркнул:

— Здорово, зубрилы-мученики! Вста-а-ать! На пер-вый-второй рассчитайсь!

Захлопали крышки парт. Некоторые ученики неуверенно поднялись, другие остались на местах. Надежда Васильевна побледнела, а Лиза юркнула за классную доску.

— Отставить! — скомандовал офицер. — Позор! Шпаки несчастные, никакой выправки! — Заметно пошатываясь, он вышел на середину класса. — Впрочем, вы еще сопляки. Вам слова на букву «ять» петь надо…

Взмахнув плеткой, он начал:

Белый, бедный, беглый бес, Убежал, бедняжка, в лес, Долго по лесу он бегал, Там орехом пообедал…

Повернувшись к доске, он оборвал свою «декламацию» и замолчал.

— Боже, что я вижу! — через мгновение воскликнул он. — Где мое пенсне? Какая пара чудных женских ножек!

Из-за классной доски виднелись Лизины ноги. Офицер подошел, нагнулся и похлопал по ним рукояткой плетки.

— Мадемуазель, прошу, покажитесь, одарите поцелуем в моем лице доблестное воинство единой неделимой России!

И он еще раз похлопал плеткой по ногам Лизы.

У Юры сердце бешено колотилось, лоб покрылся испариной. Он привстал, сел, опять привстал. В парте лежал солдатский немецкий кинжал. Юра сунул руку в парту, стиснул ножны кинжала.

Сергей с силой прижал Юру плечом к стене.

— Не дури, Юр, не дури!.. — шептал он, но сам тоже дрожал.

Из-за доски вышла пунцовая Лиза. Офицер, шаркнув ногой и звякнув шпорой, взял ее за подбородок:

— Прелесть моя…

Неожиданно раздался голос Надежды Васильевны:

— Немедленно оставьте в покое графиню Бернист! Уберите руки!

Офицер отступил и, нелепо приоткрыв рот, молча воззрился на нее.

В класс шагнул еще один офицер, в запыленных сапогах, усатый, с дергающейся щекой.

— Подпоручик, гоните недорослей во двор, устроим парад-алле, черт возьми!

Во дворе перед небольшой группой офицеров стояли ученики всех классов и педагоги. Почти все офицеры были в гимнастерках и кителях шоколадного цвета — «английское хаки». На рукавах пестрели треугольные сине-красно-белые нашивки добрармии и какие-то значки. Поблескивали золотом погоны. Было заметно, что все офицеры изрядно навеселе. В стороне стояли их верховые лошади под присмотром нескольких солдат.

— Господа! Надеюсь, что вас еще не развратили большевики? — начал толстенький капитан, и стекла его пенсне грозно блеснули на солнце. — Прогуливаясь по городу и его окрестностям, мы решили поднять истинно русский патриотический дух местных обывателей. На базаре, на площади, в так называемой слободке мы пригнали публику и пытались честь честью спеть с ней наш державный гимн. Увы! Обыватели забыли его, обыватели одичали. Что ж, будем воспитывать… — И офицер поднял своей короткой ручкой тонкий хлыст. — А вы, господа, нас вознаградите. Все утро ищем, с кем бы дружно спеть. А для начала собирателю земли русской Антону Ивановичу Деникину ура-а!

Офицеры нестройно крикнули «ура». Во всю глотку поддержали их первый и второй классы. Козлетоном, с опозданием «уракнул» директор и, глядя на него, некоторые учителя, больше половины старшеклассников не отстали от них.

— А теперь, — сказал капитан, — па-а-апрашу!.. Стройно, с душой… — И, дирижируя плеткой, он затянул: — Боже, царя храни…

Вперед шагнул Никандр Ильич. Спокойно, почти не повышая голоса, но отчетливо, он сказал:

— Нет, это я па-а-апрашу вас, господин штабс-капитан, прекратить увеселение. На каком основании вы врываетесь в казенное учебное заведение, срываете занятия, выгоняете из классов учащихся? Генерал Деникин, насколько мне известно, пока о восстановлении монархии ничего не говорит. Наоборот, утверждает, что он и его армия стоят за конституционно-демократический строй… Оставьте детей в покое.

— Что? — пронзительно завизжал капитан. — Ты кто такой? Конституция, революция, резолюция!.. Развращаешь юношество?! Большевик! Да я тебя… — Он грязно выругался и поднял плетку. — Разгромим большевистское гнездо!

Все оцепенели. Директор юркнул назад и спрятался за спины.

Никандр Ильич подтянулся, будто на голову стал выше. Он решительно шагнул вперед и крикнул:

— Вон! Доложу генералу Боровскому!

К капитану подскочил усатый офицер и, что-то шепнув ему на ухо, оттащил назад.

Капитан резко повернулся. За ним двинулись офицеры.

Садясь на лошадь, капитан закричал:

— Мы еще доберемся до тебя, узнаем, чем пахнут твои потроха!..

Офицерик, заходивший в Юрин класс, послал гимназистам воздушный поцелуй.

Когда офицеры ускакали, директор петушком налетел на Никандра Ильича.

— Кто вас уполномочил?! Вы навлечете на нас беду! Офицерская молодежь немножко разгулялась, не вижу ничего страшного. Порыв юности! Заехали к нам, вспомнили свои гимназические годы… В конце концов, поскольку нет еще нового гимна, «Боже, царя храни…» тоже гимн…

Никандр Ильич рукой отстранил от себя директора, как неодушевленный предмет, и молча вышел на улицу.

Занятий в этот день уже не было. Всех отправили по домам.

Коля напустился на Лизу:

— Это ты все накликала! «Чепенеги, печенеги…» Урока не выучила, привязалась к своим печенегам, вот и накликала их.

С этого дня и пошло: между собой хлопцы стали называть деникинских офицеров не иначе как печенегами.

Все еще полный внутренней дрожи, Юра тихо разговаривал с Сережей:

— Знаешь, еще немного, и я бы этому печенегу, который к Лизе привязался, так дал, так дал!..

Он стал посреди дороги «в позицию» и сделал несколько яростных фехтовальных выпадов. В нем проснулся неукротимый «мушкетер са’Гайдак»…

Вечером в постели, в полусне, ему рисовались жаркие схватки с печенегами в погонах. Он грозный мститель! Он, как Спартак, собирает отважных друзей на склонах Везувия, то есть Георгия. В разгаре битвы он схватывается один на один с тем офицером… Тот у Юриных ног молит о пощаде… И Юра приводит его на суд к Лизе… Как решила Лиза, неизвестно. Юра уснул.

На «астрономическом вечере» у Никандра Ильича на этот раз разговора о звездах не было: слишком много у хлопцев земных новостей, слухов, вопросов…

В порты Крыма пришли английские, французские, греческие, даже болгарские военные корабли. Эскадры! В Севастополе маршируют французские отряды сенегальских стрелков, негры! Говорят, что англо-французские корабли появились и в Одессе, и в Новороссийске.

Хлопцы думали, что французы и англичане станут воевать здесь со своими врагами немцами, но ничуть не бывало! Как все это понять?

Никандр Ильич усмехнулся.

— Буду отвечать вам, молодые люди, вполне официально, а вы уж сами разберитесь, что к чему…

Он взял со стола небольшую газету. Это был «Ялтинский голос». Юра даже заметил дату: «10 ноября 1918 года». Газета эта частенько появлялась в Судаке. Трофим Денисович всегда сердился: «Вонючий листок… Как паршивая собака, перед каждым на задних лапках служит…».

— Так вот, — продолжал старый учитель, — в этом малопочтенном листке трехнедельной давности помещено обращение англо-французского командования «К населению Юга». Поскольку вы тоже принадлежите к этому населению, слушайте: «Мы прибываем на территорию России для водворения порядка, для освобождения ее от власти большевиков. Поэтому распространяемые слухи, что союзные войска, придя на юг России, якобы будут выбивать германцев оттуда, ложны. Германцы, как и мы, являются не завоевателями, а защитниками права и порядка, поэтому их и наши цели здесь сходятся. Весь нездоровый элемент России — большевики и их приспешники — объявляются вне закона. Лица, скрывающие большевиков, подлежат полевому суду. Мы не признаем никаких организаций в России, кроме организаций, борющихся с большевиками, — добровольческой и казачьей армий…».

Никандр Ильич отложил газету в сторону и по своей привычке, будто разговаривая сам с собой, сказал:

— Вот уже четвертый год союзники воюют с германцами и австрийцами. Убивают друг друга, травят газами, опустошают страны… Миллионы человеческих жизней погибло… А тут, видите ли, их «интересы сходятся». В чем же они сходятся? А в том, чтобы терзать Россию. Пользуясь революционными невзгодами, рвать, как свою добычу, лучшие куски России, вмешиваться во внутренние дела нашего народа… И напускать на него своры таких подонков, как эти «добровольцы», что посетили гимназию.

— Почему они называются добровольцами? — спросил Юра.

— Генерал Деникин окопался на Кубани и обратился с призывом к бывшим офицерам: слетайтесь на Кубань, вступайте в мою армию для «священного похода» на большевистскую Москву. Вот так была им создана отборная армия из одних белых офицеров, врагов революции. Это и есть добровольческая армия — главная ударная сила, ядро контрреволюции. Ведь на солдат Деникин не очень надеется — солдаты переходят на сторону большевиков.

— Ага, — сказал Коля, — теперь понятно, почему эти печенеги называются добровольцами!

— Что такое «большевики вне закона»? — спросила Лиза. — Эти слова вы прочитали в «Обращении к населению Юга».

Никандр Ильич вспылил и, что с ним редко бывает, со злостью ответил:

— А означает сие, голубушка, что любой, кто только захочет, сможет запросто убить человека и разгромить его дом. И ничего за это ему не будет. Надо только сказать, что убитый был большевиком или приспешником большевиков. А так как в России таковых немало — и среди рабочих и крестьян, и среди интеллигенции, — то это значит, что «союзники» объявили полную свободу убийств и погромов на Юге России. Вот каковы эти «защитники права и порядка»!

3

Юлия Платоновна сидела с Юрой за столом, проверяла его школьный дневник и «для порядка» немного распекала:

— У тебя стал очень небрежный почерк. И по-латыни тройка с плюсом… Ты даже не сказал мне об этом!

С веранды послышался знакомый голос:

— Что здесь происходит?

Юлия Платоновна побледнела, схватилась ладонями за шею, широко раскрыла глаза. Юра молча привстал. Только Оксана взвизгнула:

— Папа! — и бросилась на веранду.

Через секунду в комнату вошел Петр Зиновьевич с повисшей на его руке Оксаной. Он встал у дверей, опустил Оксану на пол и сказал:

— Живая картина «Не ждали»! По знаменитому полотну Репина.

— Наконец-то! — проговорила Юлия Платоновна и заплакала.

Через час, когда слезы, суматошные возгласы, охи и вопросы без ответов поутихли, когда Петр Зиновьевич умылся с дороги, все Сагайдаки сели за стол. Керосиновая лампа под зеленым абажуром мягко освещала белую накрахмаленную скатерть, оставляя лица сидящих в полутени.

Все молчали. Петр Зиновьевич, устало откинувшись в плетеном кресле, закрыл глаза и внимал неслышной музыке домашнего очага и уюта, музыке «семейной гавани».

— Ну и вырос же ты, сыну! — проговорил он наконец. — Почти в два раза выше стал. Парубок, да и только!

— Гимназическая форма ему теперь по локти, — сказала Юлия Платоновна. — И ботинок не найдешь, ходит в постолах.

Ганна внесла сковороду жареной камбалы, миску перепелов, соленые помидоры. Поставила на стол вино.

— Звиняйте, Петро Зиновьевич, хлиба мало…

Где и как сумела Ганна раздобыть такую роскошь, как камбала и перепела, как изловчилась мигом приготовить их, это навсегда осталось для Юры тайной.

За эти полтора года судьба изрядно помотала Петра Зиновьевича. На Полтавщине он работал агрономом «от крестьянского общества», при советской власти в Ростове служил землеустроителем в земельном отделе, в ставропольских степях застрял на конезаводе.

— Совсем закрутило меня в этом хаосе, который царит теперь на Юге России, — рассказывал он. — Думал, что уже не выберусь. Три раза меня арестовывали, а один раз банда атамана Ангела вывела из поезда на расстрел вместе с другими пассажирами. Чудом спаслись… На «ангелов» налетела другая, враждующая с ними банда батьки Крыжа.

Юлия Платоновна молча слушала мужа, и редкие крупные слезы скатывались по ее щекам.

— Первый раз по чьему-то доносу меня арестовывали гайдамаки гетмана Скоропадского. Привели в тюрьму, где я два месяца сидел под замком немецкого коменданта. Обвинили в большевизме. Думаю, что это дело рук кого-то из Бродских… Потом господа «украинские патриоты» предложили мне пост в их земельной управе — выкачивать хлеб и скот для отправки в Германию. Я удрал в Ростов, думал оттуда переправиться в Крым, к вам. Удалось сесть на пароходик, отправляющийся в Керчь…

Юлия Платоновна перебила мужа:

— Я так ждала тебя! Кто-то передал, что ты отправился в Крым. А тебя нет и нет… Я детям не говорила, чтобы не пугать их.

Петр Зиновьевич продолжал:

— На Ростов с боями наступали красные. Захватили пароходик. «Что за судно, куда направляется, что за люди? Ага, в Крым, в свое змеиное гнездо контрреволюция уползает?» Комиссар был прав: пароход битком набит спекулянтами всех рангов, казачьими офицерами, бывшими царскими вельможами. Арестовали и меня, раба божьего. Сидел я в Чека две недели. Ну, потом разобрались, выпустили. И стал я работать в земельном отделе ростовского Совета. Нужно сказать, что это были лучшие месяцы за все это время. Какие интересные, увлекательные планы! Какое стремление к созидательной работе! Теперь я понимаю, почему профессор Тимирязев, этот большой ученый и народолюбец, столь многого ждет от государственной власти Советов! Если бы не полная невозможность помочь вам, я был бы счастлив. Поехал я по делам в станицу, и там меня настигла беда. Ворвались белоказаки, пришел офицерский полк добрармии Деникина. Это сорвавшиеся с цепи изверги, пьяные опричники. Виселицы, массовые порки, расстрелы, грабежи…

— Печенеги, — вставил Юра.

— Что?.. — не понял отец. — Я воочию убедился, что даже те из станичников, и особенно из «иногородних», которых раньше пугали слова «большевик», «советская власть», — даже они убегали от мобилизации, уходили в отряды «червонного казачества». Деникинцы арестовали меня за службу при советской власти, избили до полусмерти. Четыре месяца я сидел в застенке в екатеринодарской тюрьме, каждый день ожидая смерти. К счастью, заболел там сыпным тифом. Я был без сознания, когда меня с другими покойниками вывезли из тюрьмы хоронить за городом в общей могиле. Пьяные солдаты свалили всех в балку, но не засыпали, отложили до утра. Ночью я от холода очнулся и в полубеспамятстве пополз…

Юлия Платоновна и Ганна уже плакали навзрыд. Синие глаза Юры потемнели, и он бычком уставился в пол, стесняясь проявить свои чувства.

— Ну что вы, что вы… — смущенно успокаивал женщин Петр Зиновьевич. — Теперь все уже позади, все в прошлом, все хорошо.

И он продолжал:

— На рассвете подобрали меня добрые люди, укутали в солдатскую шинель — я ведь голый был — и отвезли на бричке в станицу Динскую, недалеко от Екатеринодара. Привезли меня в хатку бабки Анфисы, у нее сын в «червонных казаках» ходит, а зять, подпоручик, служит топографом в екатеринодарском штабе Деникина, но ненавидит его псов-добровольцев. Очень славный молодой человек, бывший студент Межевого института, землемер. Бабка Анфиса месяц меня выхаживала, а зять ее устроил мне документы, будто я ветеринарный врач войска Донского и по болезни следую к местожительству в Крым. Так и спасся… В Ялту прибыл на пароходе вместе с отрядами добрармии. В дороге насмотрелся на них! Трудно мне еще разобраться в этом слоеном пироге политических партий, разномастных властей, программ, но скажу одно: пусть бог спасет Россию от таких «спасителей», как деникинцы!..

Петр Зиновьевич замолчал, откинулся в кресло, закрыл глаза. Юлия Платоновна увела его отдыхать.

4

Утром еще до завтрака Юра зашел за отцом с полотенцем на плече, чтобы идти купаться. Петр Зиновьевич спал крепким сном. Юлия Платоновна сидела возле кровати на стуле и смотрела на него.

Она приложила палец к губам, чуть слышно прошептала:

— Пусть спит, как он намучился, боже мой! Он на себя не похож!

Юра всмотрелся в спящего отца и испугался. Какой же он худой! И кажется старым, как дедушка в Диканьке. Такой же желтый.

Петр Зиновьевич не встал и на следующий день. Приведенный Ганной из города врач сказал:

— Полное истощение, депрессия, сердце на пределе… Результат перенесенного тифа. — Он удивился, узнав, что больной приехал без провожатого. — Вот что значит нервное напряжение и сила воли! До дому добрался, а приехал, и сразу сдали нервы, сердце. Строгий постельный режим, покой, усиленное питание, мясо, мясо и еще раз мясо — бифштексы по фунту ежедневно, крепкие бульоны, масло… Ну, а природа у вас есть.

Доктор прописал какое-то лекарство и ушел.

«Откуда взять бифштексы? Камнем зайца не убьешь», — думал Юра.

Над домом нависла беда. Юлия Платоновна как-то сразу упала духом.

— Убил бы ты, Юрчик, хоть зайца! — сказала с отчаянием Ганна. — Петр Зиновьевич совсем плох, тает и тает. Да разве ж с такой еды поправишься!

Юлия Платоновна думала, высчитывала.

С приходом в Крым огромной англо-французской эскадры и деникинцев хлебный паек еще уменьшился. Теперь дают только по четверть фунта — сто граммов в день на человека. Фунт масла стоит на базаре двести пятьдесят — триста рублей! Вслед за англо-французами и добровольцами в Крым хлынула целая армия спекулянтов разных рангов. Такого разгула мародерства, спекуляции и взяточничества еще не бывало! Спекулируют бывшие княгини и графини, сенаторы и министры, прапорщики и полковники. Наживают огромные капиталы на всем, начиная от брильянтов и кончая фунтом черных сухарей…

Население городов и городков Крыма голодает, в то время как спекулянты и офицерство прожигают сотни тысяч в безобразных оргиях. А в одном Севастополе уже десять тысяч безработных! Сыпной тиф начинает косить население.

Юра решил поправить дела охотой. Плевать, что охотиться в горах запрещено. В конце концов ему только исполнится четырнадцать лет, и в случае чего — отпустят.

Постоянных деникинских частей и каких-нибудь французов в городе нет, только отряды самообороны. Иногда появляются, правда, патрули и разъезды добрармии, но ничего, он выкрутится.

Взяв из тайника берданку, Юра еще затемно вышел на Капсель. Моросил мелкий дождик. С моря дул холодный ветер. Юра вышел один. Сережа болел ангиной, а Коля по воскресеньям занят в парикмахерской. Теперь, когда пришли добровольцы, работы у отца Коли прибавилось. Он требовал, чтобы Коля помогал ему и по воскресеньям, и после занятий. Господа офицеры любят бриться, стричься.

Юра понимал, что охота много не даст: перепелов нет, а на берегу столько стрельбы — печенеги веселятся, — что все зайцы перебрались дальше в горы.

Он долго ходил, швыряя в кусты камни, но только один дурной заяц выскочил из кустов и побежал неудобно, навстречу ветру, далеко. Юра выстрелил, но не попал: дробь на сильном ветру только, как говорит Гриша, «пощекотала» его, и заяц лишь припустил быстрее.

Долго Юра лазал по скользким крутым склонам и узким лощинкам. Ничего нет… Он очень устал, подолгу отдыхал, съел таранку и три сухаря, взятые с собой. Потом снова шел: а вдруг! Вдруг повезет — и он увидит косулю. Юсуф говорил, что иногда косули появляются, но это бывает очень-очень редко. Три патрона жакана Юра всегда брал с собой на случай, если нападет кабан. Дождик сеет, ветер… Уже поздно, наверно, часа два или даже три. Так и не раздобыл он мяса для папы…

Мрачный, он повернул домой. Очень тяжел обратный путь, скользко. Он вышел на узкую тропинку, бегущую вдоль Алчака. Внизу волновалось и шумело море. Дождика здесь уже нет, над морем синее небо, но в такую волну и рыбачить бесполезно. А у отца Степы рыбы тоже не достанешь: его баркас угнала какая-то офицерская компания в Коктебель. До сих пор баркаса не нашли.

Юра спустился к самой кромке моря: может, хоть нырок покажется, они любят качаться на крутой волне. Правда, эта утка не очень вкусна, и попасть в нее редко удается, но вдруг…

Он долго всматривался в беспокойное море и вдруг увидел что-то черное в волнах. Что бы это могло быть? Камень? Нет, это движется — то дальше, то ближе. Юра подошел к самому прибою, вскочил на камень, перепрыгнул на другой, лежащий подальше в море. Конечно, дельфин, и так близко! Вот показалась спина второго… Если бы удалось подстрелить дельфина, папа сразу бы поправился. Но не попадешь из берданки. Крутая спина то выныривает, то скрывается. Налетела волна, окатила Юру, он чуть-чуть не сорвался с камня, но пригнулся и удержался. Надо удержаться, хотя в мокрых постолах и трудно. Дельфины возвращаются, скоро снова пройдут мимо камня. Эх, была не была!..

Юра быстро вытащил из патронташа жакан, зарядил винтовку. Расставив ноги покрепче, он как бы врос в камень и ждал! Далеко. Вот спина дельфина выскочила из воды, почти прямо перед ним. Юра выстрелил. И тут же налетевшая волна смыла его с камня.

Окунувшись с головой и хлебнув морской воды, он не выпустил берданки из рук. Отхлынувшая волна с силой потащила было Юру в море, по новый налетевший вал снова накрыл его и выбросил на берег. Задыхаясь и отплевываясь, он пополз вперед, спасаясь от очередной волны. Он лежал на мокрой гальке, вконец обессилевший. Коленки саднило, ладони в крови, одна нога босая…

Он сел, всматриваясь в волны. Попал или нет? И увидел дельфина: спина его то появлялась, то исчезала на гребнях валов. Он кружил почти на одном месте. А второго дельфина нет. Неужели попал?! Юра слышал, что убитые дельфины иногда тонут. Тут неглубоко, близко от берега… Если дельфин убит, его все равно выбросит прибоем. Надо ждать, ждать, ждать.

Волны набегали на берег наискось. Юра рассчитал, куда примерно может вынести дельфина, и, хромая, перешел на то место.

Послышался хруст шагов по гальке. К Юре направлялись два солдата с винтовками за плечами. Обход! Он всегда проходит в это время по тропинке, опоясывающей Алчак.

— Ты чего, паря, откудова вынырнул, в кого стрелял? — спросил один, пожилой и бородатый.

Волнуясь, сбиваясь, Юра рассказал, в чем дело.

— Пожалуйста, дяденьки, не прогоняйте меня, не отбирайте ружья, пожалуйста! Мне очень нужно, отец болен! — повторял он. — Посмотрите, у меня патроны с дробью и два жакана… Я охотник…

Первый раз в жизни Юра так просил.

Солдат присел на корточки, повернулся спиной к ветру и закурил.

— Эх, жизня, распроклятая жизня!.. — сказал он, вздохнув. — В охоте я толк знаю. Читинские мы, с Забайкалья… Вдоль-поперек с ружьем сопки исхожены, тайга измерена. Гоша, паря мой, постарше тебя, белкует небось в тайге. Самое время сейчас… Иван, а Иван! — обратился он к своему товарищу, молодому, безусому солдату. — Баринок наш, их благородие прапорщик, не прочухается с этого вина до утра. Воссочувствуем своему человеку — охотничку…

С безразличным видом молодой солдат мотнул головой.

— С румынского фронту мы прошлый год подались, думали до Сибири хоть на брюхе добраться. Куда там! Служим вот… А охота здесь против нашей пустяшная. Ни тебе белки, ни изюбря, ни кабарги, ни кабана, стоющего… Так, баловство… — вслух рассуждал пожилой солдат. — А голодует здешний народ, это правда. Разве ж мы не видим. А после тюрьмы да тифу подкрепление нужно, это верно, это правильно, сынок…

Быстро темнело, свистел холодный ветер. Вымокшего Юру била дрожь.

Бородатый сказал:

— Вот что, паря, беги-ка ты домой. Говоришь — недалечко проживаете? Переобуйся, обсушись, сухое надень. А потом приходи. Мы тут похаживаем, поглядываем. Если твою рыбу выбросит на берег, увидим — месяц сегодня полный.

— Это не ррыба, а ддельфин, — поправил Юра; выстукивая дробь зубами.

— Шут с ней, пускай зверь, все одно!.. А ты дуй до дому. Нам сменяться только в двенадцать.

Часа через три во двор Сагайдаков вкатилась двухколесная тележка. Ее с трудом толкали Ганна, сосед Кономопуло и Юра. На тележке лежала почти половина туши дельфина с обрубленным хвостом. В тушу был воткнут топор.

Мяса было много. Часть его взял Кономопуло, «за помощь».

Солдаты сдержали свое слово. Они даже помогли оттащить дельфина от линии прибоя, а бородач ловко разделал, распластал его.

Ганна принесла для них бутыль вина, но бородач махнул рукой:

— Глаза б мои не видели этого пойла… Мы, забайкальцы, привыкли к стакану хорошей водки, к спирту… Сибирскому охотнику в мороз глоток спирта — разлюбезное дело. А это ваше вино — баловство пустое. Ну, охотничек, — обратился он к Юре, — отчаливай с богом! А то как бы их благородие не явилось. Как-никак, а объявлено военное положение… А ты, паря, смекалистый. И стрелок подходящий. Тащи батьке мясца! Наше дело служба, а кому служим, то сатана ведает…

Ганна мгновенно растопила плиту. Грек научил ее, как повкуснее и получше приготовить жесткое мясо дельфина. Теперь холодно, в погребе оно долго может храниться, и подсолить можно.

Было два часа ночи, когда все уселись за давно невиданное пиршество. В тарелках дымились сочные куски мяса.

На следующий день Ганна выменяла часть мяса на муку и подсолнечное масло. Петр Зиновьевич теперь ежедневно получал сытный обед и заметно пошел на поправку.

5

Возвращаясь из гимназии, Лиза сказала:

— Юр, я приду к тебе готовить уроки, а то у нас будет полный дом гостей.

День был холодный, дождливый и ветреный. К вечеру ветки покрылись тонкой коркой льда и, сталкиваясь, звенели. Это было даже интересно. Юра и Лиза сидели на веранде рядышком над учебником алгебры, и снова от прикосновения Лизиных волос к щеке Юра не мог сосредоточиться. Она понимала это, лукаво поглядывала на него, отодвигалась и опять придвигалась.

— Шла бы ты домой, — сказал наконец Юра.

— Я же сказала — у нас гости!

— И долго они будут?

— Не знаю. Скоро крупные землевладельцы соберутся в Бьюк-Ламбате на какое-то совещание, а у нас предварительно собрались, как папа сказал, «самые влиятельные».

Юра неопределенно хмыкнул. О совещании в Бьюк-Ламбате ему вчера мимоходом сказал Сережа:

— Знаешь, первые гады Крыма собираются. Бьюк-ламбатская банда…

А сегодня Лиза об этом говорит. Только для нее это не «банда», а «влиятельные»… И вообще Юре неинтересны эти разговоры: совещание… совещание… Ерунда!

Но немного позже Юра многое понял.

После бьюк-ламбатского сборища помещики организовали свои собственные карательные отряды из самых настоящих разбойников. Вроде черкесов Бродского в Эрастовке. Чтобы запугать крестьян, посягавших на земли помещиков, охранники устраивали в окрестных деревнях облавы, вспарывали крестьянам животы и набивали их землей, похищали девушек, поджигали дома. Начальником одного карательного отряда стал Осман.

Люди, ужасаясь, все чаще рассказывали о случаях зверств и насилий.

Юра как-то спросил Лизу на перемене:

— Слышала, что твои влиятельные творят?

Лиза покраснела, беспомощно взглянула на своего товарища и убежала. Странной стала Лиза в последнее время. Однажды, ни к селу ни к городу, она проговорила:

— Я ничего не понимаю, ничего не понимаю!..

— Что ты не понимаешь? — удивился Юра.

Лиза не ответила.

Граф навестил больного соседа. Выразил сочувствие, а также радость. Он принялся расспрашивать Петра Зиновьевича: где тот был, что видел, что думает о политическом положении в России.

Петр Зиновьевич благодарил за внимание и помощь семье, но на вопросы отвечал сдержанно, ссылаясь на свою слабость: «Почти все время болел, жил в небольшой станице, вдали от событий».

Граф обрадовался случаю блеснуть своей политической мудростью и осведомленностью перед «полезным интеллигентом, правда с чудачествами», каким он считал Петра Зиновьевича. Аристократ Бернист не любил «выскочек» Бродских и поэтому считал полезным «покровительствовать» этому Сагайдаку, которого Бродские преследовали.

— Наконец-то во главе белого движения стал настоящий вождь, Антон Иванович Деникин! — говорил граф, сидя у постели больного. — Он объединил все антибольшевистские силы на Юге России, собрал под свои знамена отборную армию… Он получает полную моральную и материальную помощь союзников. Шутка ли, за его спиной стоят в портах Черного моря могучие англо-французские эскадры! Это не какие-нибудь немцы, армию которых вконец разложил большевизм… Красные отброшены к Астрахани. Очень повезло, что командующий большевистской Северо-Кавказской армией Сорокин изменил этим летом большевикам и открыл фронт белым войскам.

Поймав на лице Петра Зиновьевича ироническую улыбку, граф с горячностью сказал:

— Не думайте, что Деникин какой-то тупица. Нет, он европейски мыслящий человек. Правда, в его окружении есть оголтелые монархисты, вроде генерала Лукомского, которые недовольны либерализмом Деникина. Но Антон Иванович пока удерживает их на коротком поводке. Его добровольческая армия не преследует каких-либо реакционных целей. Ее задача — воссоздание единой неделимой России. Я лично беседовал с начальником ялтинского гарнизона, французским генералом де Бодье. Антон Иванович известил его, что части добровольческой армии прибывают в Крым исключительно в целях охраны и поддержания порядка и не будут вмешиваться во внутренние дела. Больше того, крымское правительство само просило генерала Деникина прислать побольше его доблестных офицерских войск.

— Что это за правительство? — поинтересовался Петр Зиновьевич.

— О-о-о! Когда немцы убрались, — рассказывал граф, — правительство Сулькевича оказалось без поддержки и рухнуло. И под покровительством союзников образовано новое краевое правительство во главе с Соломоном Крымом. Это вполне современный человек, солидный феодосийский фабрикант и владелец поместий, бывший член Государственного Совета. Это не дикарь Сулькевич! Крым придерживается европейских взглядов, он почти что кадет.

«Смешно, — подумал Юра, слушавший этот скучный разговор. — В Крыму — правительство Крыма».

— Конечно, — продолжал граф, — большевизм просачивается через Перекоп. В горах укрываются вооруженные большевистские банды — «зеленые», как их называет население. Поэтому в Крыму объявлено военное положение, назначена всеобщая мобилизация людей и лошадей. К сожалению, она не очень удалась… Но мы можем спать спокойно: в Севастополе, Феодосии и Керчи стоят корабли союзников. В одном только Севастополе двадцать две тысячи французских, английских, греческих солдат и матросов. А краевым правительством создано Особое совещание для борьбы с большевиками и сочувствующими советской власти. Контрразведке дано широкое право внесудебных арестов.

Петр Зиновьевич устало закрыл глаза. Граф откланялся.

Когда он ушел, Петр Зиновьевич сказал Юлии Платоновне:

— Держись-ка ты подальше от этих графов. Что общего у нас с ними? Ты должна понять, что, если бы не революция, ты бы к ним и в переднюю не попала!..

6

В последнее время мальчики часто возвращались из гимназии через Судак, чтобы узнать, какие продукты появились в лавках (матери просили об этом), и заодно посмотреть на деникинских офицеров. У многих из них была очень красивая форма: черкески с газырями на груди, здоровенные кинжалы, за плечами белые и алые башлыки. У некоторых шашки в серебряных ножнах, а всадники красуются в черных косматых бурках.

Неожиданно они увидели Никандра Ильича. Он сидел перед стаканом вина за столиком в глубине лавочки дяди Кости с молодым французским офицером и мирно беседовал с ним по-французски. Ребята уже разбирались в формах иностранных армий: в Судаке иногда появлялись английские, французские, итальянские, греческие и даже американские офицеры. Самая пышная форма была у итальянцев. У солдат даже перья на шапочках!

Офицеры эти на катерах приходили из Севастополя и Феодосии в Новый Свет, чтобы побывать в знаменитых винных подвалах князя Голицына.

Никандр Ильич заметил своих учеников и подозвал Юру.

— Я слышал от Надежды Васильевны, — тихо сказал он, — что твой отец был совсем плох после тифа, очень ослабел. Мне случайно подарили несколько больших банок американской консервированной ветчины. Сын моего старого друга, французского математика Мориса Салье… Я зайду к вам, принесу. Ветчина очень питательна, отлично восстанавливает силы.

Юра смутился, проговорил:

— Спасибо, не надо… — но очень обрадовался. Не столько подарку папе, а тому, что любимый учитель будет в их доме.

Вечер Никандр Ильич провел у Сагайдаков. Они очень понравились друг другу — Петр Зиновьевич и учитель. Уже через полчаса, сидя на веранде в плетеных креслах, они разговаривали, как старые друзья.

— «Единая неделимая»!.. — язвительно проговорил Никандр Ильич. — Я сегодня беседовал с французским лейтенантом, отличным молодым человеком. Поразительный фактик он сообщил мне. У него есть друг — офицер американской миссии адмирала Мак-Колли при штабе Деникина. Так вот-с этот американец видел в госдепартаменте Соединенных. Штатов карту России, на которой Белоруссия, Сибирь, Кавказ, Украина, прибалтийские области, даже Дон с Кубанью обозначены как отдельные государства, отторгнутые от России. А в комментарии к этой карте говорится: «Всю Россию надо расчленить на большие естественные области, при этом ни одна область не должна быть достаточно самостоятельной, чтобы образовать сильное государство». Понимаете, Петр Зиновьевич? Расчленить всю Россию!.. Вот с какими планами прибыли сюда «союзники». Вот что скрывается за трескучим лозунгом добрармии о «единой неделимой». Спрашивается, на какую сторону баррикады должен стать русский интеллигент, искренне любящий свою родину?

Никандр Ильич умолк, потом, усмехнувшись, продолжал:

— Командование иностранными экспедиционными войсками не очень довольно своими марионетками — добровольцами Деникина. Полковник Франсуа Готье сказал в присутствии моего молодого французского друга: «Черт возьми, мы и англичане вынуждены разоружить и выслать из Крыма значительную часть этих недисциплинированных и охочих до буйства и грабежей отрядов. Они своей разнузданностью только действуют на руку большевикам». И действительно, весь Крым стоит на вулкане. В городах и деревнях, по сведениям французской разведки, создаются боевые отряды из населения, ненавидящего «союзников», деникинцев и «краевое правительство». Мобилизация в деникинскую армию, объявленная краевым правительством, провалилась. Даже офицеры уклоняются. В Симферополе из тысячи тридцати семи человек, подлежащих мобилизации, явилось только сто пятьдесят… Меньше десяти процентов.

У Юры слипались глаза, но он изо всех сил старался не уснуть. Только вчера Сережа просил его запоминать всякие разговоры об иностранных войсках и печенегах и передавать ему. А Коле приказал: «Ты все время крутишься в парикмахерской, там полно офицерья. Прислушивайся, пересказывай мне. Это нужно для наших…».

— А в Судаке, — продолжал Никандр Ильич, — из двухсот мобилизуемых на призывной пункт явилось только двое! Остальные сбежали в другие города или в горы, к зеленым. А контрразведка свирепствует. Аресты, аресты… Вчера ночью арестовали бондаря Трофима Денисовича Куриленко, отца нашего лучшего ученика Сережи!

Юра вскочил. Сонливость мгновенно исчезла.

— Что, Трофим Денисович арестован?! — воскликнул он. — Я сейчас же побегу к Сереже.

— Сиди-ка ты дома, — охладил его пыл Никандр Ильич. — Чем же ты можешь помочь Сереже?

Через несколько минут он распрощался. Юра вышел проводить его.

7

Утром, чуть свет, Юра побежал к Сереже. В палисадничке его встретил… сам Трофим Денисович, опирающийся на костыль. Юра уставился на него, будто увидел какое-то чудо-юдо.

— Чего смотришь так? — спросил бондарь, усмехнувшись в желтые усы. — Полный порядок! Познакомился с господами офицерами. Не знаю, как они там на фронте воюют за «единую неделимую» Россию, но здесь лихо действуют и кулаками и ногами. Чуть ребра мне не высадили… — И он приподнял костыль. — Вот пришлось временной третьей ногой обзавестись…

Из дома вышел Сережа. Оказывается, Трофим Денисович просидел в контрразведке только сутки. Перед самой отправкой в Феодосию его выкупили за солидную сумму немцы-колонисты. И поручительство за него дали. Им никак нельзя было остаться сейчас без такого мастера: бондарь выполнял для них большой заказ. А следователь контрразведки, толстенький капитан, оказался сговорчивым человеком. Большой любитель пения: дважды в день выстраивал арестованных и требовал, чтобы они пели «Боже, царя храни…». Охотников оказывалось мало, так он действовал вовсю своим хлыстом.

— Хлопцы, а я вашего хорошего знакомого в контрразведке встретил. Привели меня на допрос к этому капитану, а у него сидит и вино с ним распивает кто бы вы думали?

— Не знаем, — в один голос сказали мальчики.

— Да этот ваш Макс, великий художник… Разодет что твой принц! Потом уже в арестантской мне о нем рассказали. А что он за человек? Ну-ка, ты, Сережа!

— Он пьянчуга. Черт его разберет! Удрал с немцами… Бабник он, вот кто. Каждый день с новыми гуляет.

— А ты, Юра!

— Макс — сверхчеловек, свободная личность.

— От кого ты это слышал?

— Это он сам так сказал. Он с немцами «Дейчланд юбер аллес!».

— Так этот сверхчеловек, «Дейчланд юбер аллес», сейчас за «единую неделимую». Деникинцы в Судаке. А он уже с ними разгуливает по улице под руку, пьет в шашлычной на брудершафт и укатил с ними в Феодосию. Там господа офицеры первым делом «освободили» товарные вагоны от мануфактуры, мыла, спичек, ниток, кожи, шерсти и других товаров, а цистерны — от керосина. Много успели вывезти немцы из Крыма, а не все. Вот господа офицеры и распорядились! Потом они разграбили цейхгаузы на пристани. Грабили благородно, не так, чтобы заграбастал тюк с мануфактурой на спину и давай бог ноги. Тут же господа офицеры перепродали свои трофеи спекулянтам, а гроши в свой карман. Ну, Макс, конечно, орудовал с ними. А в Судак прикатил на автомобиле. На голове золотистая каракулевая шапка, одет в дорогую шубу, на пальце кольцо с брильянтом, чтобы, когда курит, все видели…

— Он к нам не заезжал! — сказал Юра.

— А на что вы ему сейчас сдались? Он приехал, чтобы в Новом Свете закупить партию шампанского — он открывает в Феодосии бар, под названием «Приют комедиантов». В случае чего осторожнее с ним, не откровенничайте… Ну, марш в гимназию, нечего опаздывать!