Глава IV. КЛАД.

1

Весна нагрянула внезапно, яркая, солнечная, дружная, с теплым дождем и южным ветром. Узенькая Саксаганка вздулась, вышла из берегов, затопила поемные луга, огороды, а кое-где подступила к самым хатам. Дороги развезло — ни проехать, ни пройти. Вся степь покрылась сотнями и тысячами ручейков. Они звенят, журчат, рокочут…

Как весело пускать кораблик по быстрому ручейку и бежать за ним вниз по склону, а рядом скачут с лаем любимые собаки! А назавтра на месте этого ручейка видишь уже зеленую щетку травянистых усов. Впрочем, нетрудно найти другой судоходный ручей…

Перед самым обедом Юра с Алешей пустили в дальнее плавание деревянный кораблик-долбленку «Руслан» с запиской на дне, залитой воском. «Руслан» благополучно сплыл по овражку в овраг и вынесся на весенний разлив. Теперь он поплывет по Саксаганке в Ингулец, впадающий в Днепр, а по Днепру — в Черное море. Может быть, доплывет и до турецкого султана.

Когда на следующее утро мальчики выбежали в степь с корабликами, ручьев уже не было и снега не было, и только кое-где чуть сочилась вода. Побежали к Саксаганке. Половодье тоже исчезло. Воды было много, мутной, но мчалась она в берегах. Поскорее спустили в речку оба кораблика, и уже нет их — уплыли.

А по степи несется сюр-р-р-рчание сусликов, похожее на тревожный, прерывистый свисток сторожа. Суслик стоит на задних ножках, как маленький желто-серый столбик. Суслики — враги урожая. Это мальчики знают. В прошлом году они не раз увязывались за училищными группами, ходившими травить сусликов или «выливать» их из нор водой.

— Взять его! Вперед! — кричит Юра собакам и вместе с ними несется к суслику.

Скачут Шайтан и Белка, южнорусские овчарки с белой, как у овец, шерстью, налезающей на глаза. Скачут Гром и Пуговка, огромные темно-серые волкодавы с обрезанными ушами и хвостами. Не лая, а визжа от ярости, несутся жесткошерстные фокстерьеры Джоли и Бимба. А суслик уже нырнул в нору.

Конечно, фокстерьеры сейчас же начали яростно рыть землю передними лапами. Глядя на них, начали рыть и другие собаки. Юра и Алеша подбадривали, науськивали. Образовалась большая воронка, почти в аршин глубиной, а суслика нет…

— Боже мой, в каком вы виде! — закричала Ира, подбежавшая к ним с другими девочками. Она очень любит повторять чужие слова, хотя сама всегда готова присоединиться к мальчикам.

Наконец собак удалось отозвать от ямки, только фокстерьеры ни за что не хотели уходить и продолжали рыть еще глубже. Оставив безнадежную охоту за сусликами, Юра и Алеша согласились помочь обезьянам из Бандерлога собрать побольше подснежников. Цветы они отдавали, а клубни съедали. Вкусные клубни! Ими можно будет питаться по пути к горизонту.

Девочки завизжали от восторга, увидев на склонах оврага фиалки. Мальчики тоже пошли в овраг, конечно не за фиалками, — они спустились на дно и попробовали перейти. Дно было мягкое, грязное, топкое. Перейти нельзя. Придется еще подождать!

Наконец наступил день, когда дно оврага высохло. Открывался прямой путь к горизонту.

Сборы не заняли много времени. Юра и Алеша уложили в мешок буханку хлеба, большой кусок сала, секач, совок, спички, кусок брезента из конюшни для палатки.

Груз получился нелегкий. Кто же будет нести? Решили — пусть груз несет собака. Шайтан первый прибежал на зов. Для пробы привязали ему на спину мешок с песком. Перед этим Шайтан весело махал хвостом, но когда ему на спину привязали мешок и потянули за поводок, он будто взбесился: становился на задние лапы, катался по земле, рычал, вывернулся из ошейника, сбросил груз, отбежал и сел. Сколько его ни звали, больше так и не подошел. Повезло с Громом, волкодавом. Он спокойно дал привязать мешок себе на спину, спокойно пошел с грузом, правда, часто оглядывался. Но когда груз сполз на бок, завертелся на месте, и мешок соскочил. Мальчики повели Грома к Ильку, чтобы тот сделал на него седло из кожи и выездил Грома за один день.

Юра и Алеша вошли в конюшню. Пахн уло приятным конским запахом. Почти все рабочие лошади были в разгоне. Навоз был убран, соломенная подстилка подгребена, сено задано. В другом отделении конюшни стояли выездные лошади и племенные жеребцы. Всех лошадей друзья знали по именам. Были у них и свои любимые. Но ни тот, ни другой в стойла не входили. Опасно!

Пробравшись по верху перегородок, мальчики протягивали к лошадиным мордам кусочки сахара. Мягкие лошадиные губы осторожно брали кусочек. Друзья, чуть побаиваясь, гладили могучие шеи. К Орлику и другим жеребцам, танцевавшим в своих денниках, они не подходили, старались забросить сахар прямо в кормушку.

В третьем отделении в денниках помещались кобылы с маленькими жеребятами. Друзья вошли в денник к трехмесячным. Жеребята обступили их, дружелюбно тыча мордочками, и тоже получили по сладкому кусочку. Юра подсадил Алешу на ближайшего жеребенка. Тот испуганно рванулся. Алеша соскользнул с его спины на солому, а жеребята отбежали в угол и оттуда с интересом смотрели на мальчиков.

На шум прибежал Илько и рассердился, что с ним случалось очень редко:

— А ну, геть отсюда! Жеребят мне не портите!

Просьба мальчиков рассмешила и даже задела Илька. Вьючное седло на Грома сделать нетрудно. Но вот выдрессировать его… Выезжают только лошадей, и то надо немало времени. А чтобы собак?

— Нет, хлопчики, пошукайте другого. Може, где и найдете собачьего гусара.

Юра и Алеша грустно приумолкли. Опять не вышло с путешествием к горизонту.

Прибежала Нина, закричала:

— Юр, заячий дядя приехал!

Юру как пружиной подбросило. Через мгновение он уже мчался домой.

2

Юра любил «заячьего дядю» не столько за конфеты, которыми он всегда одарял, сколько за рассказы о том, как эти конфеты ему удавалось со всевозможными приключениями отвоевать у зайцев.

«Заячий дядя» — Дмитро Иванович, загорелый, с длинными усами и в железных очках, с лукавым, всегда шутливым выражением лица, очень напоминал писаря с картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Юра очень любил рассматривать эту картину, висевшую на стене в каморке Илька.

Увидев Дмитро Ивановича, Юра сразу ухватился за его протянутый кулак, пытаясь разжать пальцы и достать конфеты.

— А где твое «здравствуйте»? — строго спросил Дмитро Иванович. — Я даже зайцу говорю «здоровеньки булы». А ты с крестным не здороваешься.

— Здравствуйте! Отняли конфеты у зайцев?

— Их целая рать на плотине меня встретила, все с самопалами, злые, лапами стучат. «Назад, приказывают, стрелять будем!».

— У зайцев нет самопалов!

— У твоих, детских, нет, а у моих есть. «По какому такому праву, спрашиваю, задерживаете свободного человека?» — «А по такому, говорят, что приказал нам наш пан Эраст Константинович Бродский не пускать археологов в его степи. Запретил выискивать в его степях древние курганы и увозить каменных баб в музей. И хотя вы сами нашли «каминьци» в кургане, вы не имеете права увезти их в музей». — «Смилуйтесь, говорю, паны зайцы! Для вас это «каминьци», а для науки это формочки для изготовления бронзовых отливок. До сих пор считалось, что до скифов не было бронзы у народа, обитавшего в наших степях, а эти «каминьци» свидетельствуют иное». — «А. разве вы забыли, — говорят зайцы, — что находки принадлежат владельцу земли и собственник вправе распоряжаться ими по своему желанию?» — «А чего желает пан Бродский?» — спрашиваю. «Его высокопанское дворянское превосходительство, — отвечают зайцы, — выразило желание, чтобы «каминьци», поскольку они редчайшая находка, украсили его собственный кабинет. А кто пожелает ознакомиться с нею, пусть низко поклонится пану Бродскому. Кому разрешит, а кому и откажет».

— Не пойму я, куме, — вмешался отец, — действительно ты нашел формочку или…

— Никаких «или»!..

— Ведь это крупное научное открытие!

— А я что говорю?

— Эх, куме, нашел, перед кем сыпать бисер, перед Бродским!

— Сам казнюсь! Расхвастался, старый дурень, забыл про честолюбие пана.

— Надо что-то предпринимать, пока не поздно…

— Ох, надо! Просил, молил. Деньги предлагал. Не захотел отдать. Трудно, куме, с нашими панами помещиками! Как будто учились люди и гимназии кончали, а только куда все это девается?.. Побывал я на хуторе Ольги Власьевны Стасючки, выпросил разрешение на раскопку курганов в ее степи. Вдруг, думаю, и там найду «каминьци»!

«Заячий дядя» слегка раскачивался на стуле, словно ехал по степи на иноходце.

— А как въехал во двор, — продолжал он, — глазам своим не верю. На земле, куда ни глянь, развалились коты, греются. Под деревьями лежат коты, на деревьях сидят коты, на крыльце и в комнатах десятки котов. И все там для них: и прислуга, и кухня с поварами, и коров для котов держат, даже телят для них режут.

Дмитро Иванович повернул стул и сел на него верхом, еще больше теперь походя на всадника.

— А рядом с котячьим курортом стоит село, в котором ни больницы, ни школы, ни плохенького фельдшера. Ох, гневят бога паны помещики. Дождутся!..

— Революция пятого года ничему их не научила, — согласился отец. И, подумав, посоветовал: — Ты бы, куме, сыграл на честолюбии Бродского. Он скупой, как Плюшкин, но ради славы готов на все.

— Ты уверен?

— Почти двадцать лет уговаривали помещиков продать немного земли под сельскохозяйственную школу и опытную станцию и не могли уговорить. Паны твердили одно: «Нам это ни к чему». Дикость! Когда Екатеринославское земство пригласило меня заняться этим делом, ох и поколесил же я по губернии в поисках нужных земель! Насмотрелся на помещиков и помещиц. Дикари, хоть и чванятся дворянским званием. Я еще тогда тебе про «котячий хутор» рассказывал, про пани Стасючку. А ты не верил.

— Теперь верю. Ты мне и про других расскажи.

— А чего стоят наши «великие» земские деятели с их прожектами! Для спасения разоряющихся помещичьих хозяйств артишоки, ворсяную шишку и райские яблоки собрались разводить. Эти «земледельцы» только и делают, что прожигают жизнь за картами, в пьянстве, в разврате, в вечном ничегонеделании. А в сельском хозяйстве ничего не смыслят. Есть, конечно, исключения. Редкие, очень редкие. Только одна Лидия Николаевна Бродская училась в Голландии молочному хозяйству. Науку уважает. Она-то мне и подсказала, как получить у старого Бродского землю под школу и опытную станцию. Попробуй и ты.

— Я обещал старику музейную славу. А ему этого мало. Как тебе удалось вырвать у него землю?

— Обещал прославить его на всю Россию, если уступит немного земли под школу и опытное поле. Орден обещал ему выхлопотать через профессора Тимирязева, если даст землю даром, из уважения к науке. Принялся расписывать, как все будут восторгаться благородным поступком Эраста Константиновича Бродского и обязательно выберут предводителем дворянства. Он до того распалился, что даром уступил землю. А чтобы не передумал, я тут же подсунул ему дарственную для подписи. Хочешь, улещу Бродского?

— Ох, куме, век не забуду!

— А зайцы? — нетерпеливо напомнил Юра, пытаясь разжать кулак.

— Зайцы? — спохватился Дмитро Иванович. — Зайцы направили на меня самопалы и ждут. А я говорю им: «Протрите очи и гляньте на меня. Или не узнали своего пана?».

Тут Дмитро Иванович быстро снял очки, нагнул голову набок, изменил выражение лица и громко прокричал, грозя кулаком:

— Давайте конфеты!

— Вылитый Эраст Константинович! — воскликнула мать.

— Ну, тут зайцы испугались и отдали конфеты. Глянь!

«Заячий дядя» раскрыл кулак, на ладони лежали три конфеты.

— А теперь показывай свое богатство!

По подсказу Дмитро Ивановича Юра недавно начал собирать коллекцию почтовых марок.

Юра побежал в детскую за марками. В коридоре его перехватила Ариша и потащила к себе на кухню. Юра было заартачился, но она обещала угостить вкусным.

— Молись, паныч, молись, грешник! — сердито начала она. — Не приведи господи не только слушать, а и видеть этого нечестивца, чтоб он сгинул!

— О ком это ты, Ариша? — спросил Юра.

— О твоем, стыдно сказать, крестном, Дмитро Ивановиче. Леший и тот лучше этого нечестивца! Тьфу, тьфу, тьфу!

— А почему он нечестивец?

— Да станет ли истинный христианин могилы раскапывать? Прах тревожить? А ведь он собственными руками человеческие кости оттуда вынимает. Даже над черепами и то, нечистый дух, измывается, всякие там слова шепчет.

— Ночью роет? — испуганно спросил Юра, вспоминая сказки.

— Ночью, дитятко, ночью!

— И кровь сосет, как упырь или кощей?

— И упырь, и кощей, и сам черт чертович! И не то еще о нем рассказывают. Как такого только земля держит! И как у него руки не отсохнут могилы грабить! Не только золото, серебро выгребет, а даже куска ржавого железа, каминьца и то, ирод, не оставит! Ох, будет ему на том свете, будет. Крестись, бей поклоны! Будешь на нечестивца смотреть — ослепнешь, будешь говорить с ним — отсохнет язык! Чур, чур, чур!

Эти заклинания так перепугали Юру, что, когда пришла мама и позвала его, он убежал в детскую и там забился под кровать, так что его еле нашли.

Юлия Платоновна чуть не силой привела Юру в кабинет. Дмитро Иванович попробовал его обнять, но он отстранился и, по-бычьи опустив голову, сказал:

— Вы грабите могилы, крадете кости и клады!

Дмитро Иванович не рассердился. Он изумленно воззрился на Юру, развел руками и воскликнул:

— Эге-ге, сынку! Где ж ты наслушался таких баек? Ведь это ж старый Бродский говорит так селянам, натравливает на меня баб, чтобы помешать вести раскопки. Уже было раз горячо: собрались бабы вокруг раскопа и камнями чуть не поубивали меня и моих помощников…

Утром, когда Дмитро Иванович уехал, отец рассказал о нем, искателе следов культуры древних народов, живших когда-то здесь.

— Тебе нравятся следопыты? Вот Дмитро Иванович тоже следопыт, только ищет он древности, чтобы рассказать, как жили, чем занимались и что умели люди тысячи лет назад.

Наибольшее впечатление на Юру произвело то, что Дмитро Иванович ездил на верблюде по пустыне, искал и раскапывал древние селения. В здешних курганах — а это могилы вождей и воинов древних племен — находили сабли, наконечники копий и стрел и даже вполне хорошие луки, с которыми скифы охотились на зверей и сражались с врагами. Вот бы Юре такой лук! Об Аришиных проклятиях он уже забыл, но отец напомнил:

— А ты бы попросил прощения у Дмитро Ивановича, — посоветовал он.

Юра надулся и замолчал.

— Сам обидел человека, да какого, и еще смеешь обижаться? А я думал, ты уже научился владеть собой. Если ты человек мужественный, то обещай мне, как только приедет Дмитро Иванович, сразу же попросить у него прощение за грубость.

Юра глубоко вздохнул, но обещал.

Прошел и один день, и второй, и неделя. Алеша торопил с походом к горизонту, а Юра не хотел идти до приезда крестного.

3

Дмитро Иванович приехал через десять дней. Пока он здоровался со взрослыми, Юра успел спрятаться в детской, чтобы не просить прощения. Его звали, но он не откликался. К чаю он появился так, будто встретился с крестным впервые.

Дмитро Иванович сделал вид, что не заметил появления мальчика, и тот был рад этому.

А потом Юра осмелел и, желая напомнить о себе, спросил:

— А как зайцы?

— Не мешай! — строго приказал отец.

И тот сразу понял, почему к нему такое невнимание: отцу не удалось уговорить Бродского подарить в музей или продать «каминьци». Бродский так кичился этими «каминьцами», что даже не разрешил снять с них копии для музея.

Дмитро Иванович опечалился. Юре стало жалко его, всегда такого шумного, а теперь притихшего.

— Я попрошу прощения, — шепнул Юра после чая отцу, но тот даже не ответил.

Когда гости ушли, Дмитро Иванович уединился в кабинете. Страшась и любопытствуя, Юра чуть приоткрыл дверь и заглянул в щелку. Где же луки, скелеты, золотые украшения, черепа? Он видел лишь сутулую спину. Под ногой Юры скрипнула половица, он замер.

— Я все вижу и тебя вижу. Какой же ты, к черту, лыцарь, — сказал Дмитро Иванович, продолжая писать, — если меня боишься! А я было поверил, что ты не побоялся воевать с Наполеоном.

Юра был поражен. Сидит к нему спиной, а видит! Однако напоминание о том, чего он сам теперь стыдился, рассердило его, и он продолжал молча стоять в дверях.

— Ну чего ты там сопишь? Заходи! — продолжал Дмитро Иванович.

Юра вошел в кабинет и зашипел по-змеиному через выпавший зуб. Это получалось здорово.

— Ты чего сипишь, простудился?

— Это я разговариваю с вами по-змеиному, как Маугли. Я извиняюсь!

Дмитро Иванович повернулся на вращающемся кресле.

— А ты чертячий язык знаешь? — спросил он и смешно сморщил лицо.

— Разве черти разговаривают?

— Ты не знал? Да они так заговорят зубы, что белое за черное примешь. С ними надо умеючи. О! — И он показал указательным пальцем на что-то на стене у потолка за Юриной спиной.

Юра со страхом оглянулся. Это свое излюбленное «О» ученый применял и как знак восклицательный, и как точку, а иногда и как многозначительное многоточие, но почти всегда с оттенками поучительности.

— А вы скажите что-нибудь по-чертячьему!

— Я могу, я все могу, да ведь ты ни черта не поймешь. Ну каких ты, например, чертей знаешь?

Юра начал рассказывать все, что слышал о нечистой силе от бабуси, Ариши и других: как домовые заплетают гривы лошадям, как ведьмы связывают колосья в поле, «перекидываются» в кошек, ходят по ночам доить коров и «портить» их — наводить мор. Больше всего он наслышался о том, как страшно мучают черти в аду лгунов, неслухов, тех, кто крадет сладости, ленится, капризничает.

— Та разве то черти? Так, не зна що! Вот я встречал чертей! Любо-дорого! И не где-нибудь в аду, а на земле — здесь.

Юра с испугом посмотрел на окно, на висевший на стене телефон. И это развеселило Дмитро Ивановича.

— Поедешь со мной по Днепру, через Ненасытец — есть такой порог, где вода ревет и стонет, — там на Днепре водяных чертей полным-полно. Есть старые-престарые, бороды у них зеленые, из водорослей. Есть там и молодые, бойкие хлопцы, и вертлявые дивчатки-ведьмачки — крутятся в пене.

Дмитро Иванович поставил крестника меж колен и продолжал рассказывать о чертях. Так интересно, да еще с изображением в лицах, ему никто не рассказывал. Это был удивительный, дотоле неведомый ему мир очеловеченных чертей, с которыми люди встречались запросто, ссорились и дружили, — чертей из украинских народных сказок, которые так любил Дмитро Иванович.

— Только глупый поддается чертячьим и ведьмачьим наваждениям, — говорил Дмитро Иванович. — А мудрый человек всегда сумеет разгадать все зловредные чертовские каверзы и найдет в себе силы не поддаваться чертям. Больше того, некоторые очень мудрые люди умели заставить чертей выполнять свою волю.

Именно такими хитрыми, хитрее самого хитрого черта, были запорожцы — характерники, которых не брали ни огонь, ни вода, ни черное болото, ни сабля, ни пуля, кроме серебряной.

Характерники всё могли: обернется соколом, полетит в татарский стан, все высмотрит. Но и без этого, через особое «верцадело», они могли видеть, что делается за много-много верст. Характерники запросто жили на дне рек, умели плыть в ведре под водой тысячи верст, а через реки перебирались на рогожных циновках и не тонули. Характерники открывали замки без ключа, могли брать в руки раскаленные пушечные ядра и швырять их обратно во врагов. Они могли влезать и вылезать из зашитых мешков, «перекидываться» волками, коровами, превращать людей в кусты. А сами, когда надо, обращались в реку, камыш. Умели они лечить, заговаривать, напускать страх. Они помогали людям в беде, могли на клад навести и от клада отвести, карали врагов, могли красавицу приворожить, «красного петуха» — пожар — пустить. Человека характерник видел насквозь, и даже на три аршина все в земле под ним. О!

В комнату вошла Юлия Платоновна. Она заметила, что, пожалуй, ребенку об этом знать пока не надо. А вот если бы Дмитро Иванович написал книгу о чертях так же интересно, как он рассказывает, — им из другой комнаты было хорошо слышно, — вот это было бы отлично.

— Э, что там водяные черти! — отозвался Дмитро Иванович. — Надо бы написать про характерника. Бывало, выйдет в степь запорожец-характерник, глянет туда, глянет сюда да как гаркнет: «А ну, люди, тут копайте!» Копают и день, и ночь, и находят в том кургане бесценный клад! О!

— Вы характерник? — спросил Юра.

Дмитро Иванович расхохотался, а мать напустилась на Юру.

— Устами младенцев глаголет истина! А вот Эраст Константинович так и не догадался, что я характерник. А ну, поклянись, что никому не выдашь этой моей тайны и будешь молчать.

Юра поклялся так, как клялся Маугли.

— Что это за клятва! — возмутился Дмитро Иванович. — Ты где живешь? В Индии? А ну, повторяй!

И Юра повторил за ним слова клятвы, только совсем другой — слова запорожской клятвы. А потом спросил, нельзя ли ему тоже стать характерником, чтобы найти богатый клад в кургане.

— А зачем тебе богатство?

Он не ответил: не мог же он сказать при маме, что хочет купить на те деньги разные ружья и двух скакунов — белого и вороного.

— Самый богатый клад в курганах не золото, не самоцветы, а предметы вещие. Ну, что ты видишь в окне?

— Ничего не вижу.

— Почему?

— Темно.

— Вот так для многих минувшее человечества темное-претемное. А для характерника всякая вещь из кургана как подзорная труба в далекое прошлое. Глянет он в это «верцадело» и видит: на конях половцы по степи скачут. Видит, как одеты всадники, какое у них оружие. Многое можно увидеть.

— И вы видите?

— Конечно. Я же характерник!

— А мне такое «верцадело» подарите?

— Это «верцадело», брат, с секретом. В нем только тогда видишь, если сам его добудешь, а для этого особое слово надо знать, а чтобы то слово знать, надо много-много учиться. Характерник не для себя старается, а для людей, для счастья народа, для науки. А наука делает людей могучими, умными, смелыми, из темноты выводит.

— Я выучу язык зверей, и змей, и птиц, и они мне помогут найти не только клад, как помогли Маугли, а и «верцадело».

— А почему ты Маугли, а не Сирко, Наливайко, Тарас Бульба? Почему ты не запорожец?

— А какие они, запорожцы?

— Как! Хлопцу минуло восемь лет, а он до сих пор не знает, какие запорожцы?!

— Я видел, как запорожцы писали письмо турецкому султану, — объявил Юра. — На картинке.

— Видел? — Дмитро Иванович оглушительно захохотал и стал еще больше похож на веселого казачьего писаря на картинке. — А ну, кума, дай мне Тараса Бульбу! Вот что послушать хлопчику надобно!

4

Дмитро Иванович раскрыл книгу и начал читать. Читал он очень хорошо, на разные голоса. Читал, конечно, не подряд, а на выбор. В том месте, где Тарас крикнул на площади: «Чую, сынку, чую!», голос Дмитро Ивановича дрогнул. Когда же он читал о том, как Тарас потерял люльку и ляхи его схватили, прикрутили к дереву и сжигали живьем, Юра заплакал.

Дмитро Иванович снял очки, вытер глаза и сказал:

— И я плакал, когда мне читали.

Потом он рассказал о своих поездках по запорожским местам, о Диком луге, о днепровских порогах, пещерах в скалах и запорожских кладбищах. У запорожцев были свои строгие законы жизни: больше всего они любили свободу, предпочитали лютую смерть позорному рабству. Они стояли за равноправие и братство между собой, за друга на смерть шли, были щедры и презирали богатство и скупость, не женились, храбро воевали с басурманами за свою свободу и родную землю. Запорожцы освобождали из плена невольников, защищали слабых против сильных. Смеясь, переносили лишения и боль. «От казалы, воно боляче, колы з живой людины шкиру знимают, а мени воно неначе камахи кусають». Так, издеваясь над врагами, говорил казак, когда с него сдирали кожу. И все они были лихие наездники и курили люльки.

Для Юры этот вечер стал вечером великих открытий.

Вот, оказывается, какие были казаки, писавшие дерзкое письмо грозному султану.

Дмитро Иванович разошелся, рассказывая «бувальщину». Прервав рассказ, он обратился к Юре:

— Эх ты, Маугли! Кем хочешь стать, когда вырастешь?

— Наездником или гусаром! — отвечал Юра, мысленно представляя себя в гусарском мундире и с саблей.

После этого разразилась настоящая гроза.

— Ты кого же, кума, воспитываешь? — обратился Дмитро Иванович к Юлии Платоновне. — На кой черт нам панычи да царские гусары! По этому степу запорожцы на конях скакали. Они шляхту и татарскую орду побивали, народ свой от неволи оберегали! А твое детище — в гусары! Позор! Что за барское воспитание! С малолетства его надо приучать народу служить, о пользе людской думать…

Прервав разошедшегося гостя, Юлия Платоновна приказала Юре идти спать.

Юра лежал в кровати и думал. Кем быть? Отцу он обещал учиться на агронома. Наездником и гусаром тоже хочется быть. И археологом интересно. А еще лучше — запорожцем. Был бы он запорожцем-характерником, посмотрел бы в «верцадело», увидел невольников турецкого султана, «перекинулся» бы вольным соколом и полетел освобождать их…

Юра незаметно уснул, прислушиваясь, как за стеной мама играла, а отец и Дмитро Иванович пели старинную печальную казацкую «думку».

На следующее утро перед отъездом Дмитро Иванович спросил Юру, надумал ли он, куда хочет поступить учиться — в кадетский корпус, чтобы стать гусаром, или в гимназию, чтобы потом стать настоящим человеком: учителем, агрономом, инженером, ученым, кем угодно, но обязательно таким, который принесет пользу людям, своему народу.

Хитро улыбнувшись в усы, он заговорщически прошептал:

— И с оружием можно народу послужить, но до этого, хлопче, ой далеко. Вырастешь — поймешь. А пока говори, куда надумал идти? О!

— В гимназию, — ответил Юра, желая сделать приятное крестному. И даже добавил, вспомнив о кладах в курганах: — Стану археологом!

Дмитро Иванович уехал.

Юра сидел в детской и вспоминал разговоры с ним. «Конечно, быть археологом хорошо. Можно выкопать клад…» — убеждал он себя, с сожалением жертвуя ратной славой, золотыми погонами, кривой саблей, пикой, кирасой, каской с белым хвостом — словом, всем, о чем так занятно рассказывал Илько.

Впрочем, это даже хорошо, что он отказался от кадетского корпуса. Он окончит гимназию и… станет знаменитым наездником. Скакать по ипподрому перед массой публики на сером в яблоках, вороном или огненно-золотом коне! Обгонять всех других наездников, приходить первым! Что на свете может быть прекраснее резвых и могучих коней! Лошади сильнее людей. И все же они повинуются каждому движению твоих рук!

И с упряжкой хорошо! В экипаж запряжена пара орловских рысаков. Слева — серая в яблоках Семирамида, справа — такой же Витязь. Жеребец танцует, роет копытом землю. Конюхи с трудом сдерживают его.

Юра, как Илько, приглаживает усы, поправляет шапку, закатывает длинные рукава чумарки, подпоясанной красным кушаком, ставит правую ногу на переднее колесо, и вот он уже на козлах и не спеша разбирает вожжи. «Ирря!» И рванулись рысаки. Мелькают дома, деревья, изгородь… Конечно же, Алеша на своих вороных пытается его обогнать. «Ирря!» — погоняет Юра и мчится еще быстрей. «Ирря!» — кричит Алеша и почти нагоняет. Навстречу идет Багира — черная пантера. А они уже мчатся по степи. Но вот устали кони. Пора домой…

Коней поставили в детской в угол. Ариша грозит выбросить палки на улицу. Тетя Галя, опустив уголки губ, ехидно спрашивает:

— Неужели вы серьезно воображаете, будто мчитесь на конях? Вам для этого достаточно только вырезать копыто на конце простой палки. Печальная задержка в развитии…

5

И вот пришел день, когда юные Гераклы — Юра и Алеша — отправились, как и он когда-то, на край света. Они шли к горизонту. Что за раздолье, что за ширь! Всего с лихвой — и степи, и неба, и солнца! Ветры пахнут солнцем, теплом, влажной землей, травами и цветами.

Разноцветный ковер раскинула весна по степи: синие фиалки, желтые одуванчики, белые подснежники, лиловые тюльпаны.

Степь поет: гудят басовые струны шмелей, журчат вокруг цветов пчелиные дисканты, подсвистывают на своих флейтах суслики, шелестят травы, стараются птицы — переливчато свистят, чир-чиркают, стрекочут, каркают, а над всем этим звенят, заливаются в небе хоры жаворонков. И будто сам воздух журчит над степью; дрожат в нем, струятся, пляшут в мареве далекие очертания.

Солнце уже на полдне, а горизонт все так же далеко. Будь они Маугли, они бы крикнули коршуну, парящему в небе: «Мы одной крови, ты и я!» — и попросили бы его слетать за горизонт, вернуться и рассказать, что там. Со временем они, конечно, научатся — перепелиный язык они в прошлом году уже выучили. Сейчас они — запорожцы. Юра — Тарас Бульба, Алеша — кошевой атаман Наливайко. А вокруг дикий запорожский «степ». Они идут к горизонту, но если попадут в «туретчину», то вызволят невольников. Оружие у них есть. Правда, деревянное…

В начале пути оба «запорожца» останавливались, чтобы выкопать какое-нибудь растение с корнями и цветами — для гербария. Не отставать же от девчонок! Но нести растения в руках было неудобно, мешали сабли. Надо бы вложить цветы в папку, да ее забыли взять… Мешок со съестным несли по очереди.

Они уже давно дошли бы до горизонта, если бы не собаки. С собой они взяли трех: волкодава Грома и фокстерьеров Джоли и Бимбу. Пусть не получилось из них вьючных животных, все равно с ними веселее и не так страшно. Сначала увязалась вся свора. Прогоняли — не уходят. Пришлось всей компанией вернуться домой, заманить собак в собачник. Грома, Джоли и Бимбу они выпустили, а остальных заперли.

Но фоксы, вместо того чтобы послушно бежать рядом, брать пример со старшего — с Грома, совсем распустились и вели себя так, будто не они находятся при хозяевах, а хозяева при них.

Стоит фоксам сунуть свои длинные, узкие мордочки в нору и почуять там суслика, как сейчас же под их лапами начинается «землеизвержение». Зови — не дозовешься. Тащи — упираются и рычат. Отпусти — снова мчатся разыскивать нору. Что за мучение иметь дело с неслухами! Конечно, их высекли. Но это нисколько не помогло. Их бы в наказание надо отвести домой, да жаль пройденного пути, тем более что тот самый курган на горизонте, к которому шли путешественники, почему-то оказался на полпути к горизонту. Они даже не поняли, как так получилось? Опытное поле они прошли. Степь между опытным полем и дальним прудом Бродского тоже прошли. Грачий лесок за прудом прошли; еле удержались, чтобы не полезть на деревья «драть грачей», собирать грачиные яйца. И степь до кургана прошли. Просто удивительно!

Теперь они разглядели, что на кургане не палочка торчит, а стоит каменная баба. Нет, не баба — султан басурманский! В бой! Повалились на землю головы басурман- верхушки чертополоха. Но когда ударили саблями по султану, деревянные сабли разлетелись на куски…

Опомнились «запорожцы», поглядели по сторонам — вот так штука: горизонт все так же далеко! И там, возле горизонта, был виден точно такой же курган. Получалось, как в сказке «Про белого бычка». А каменная баба держится смешными ручками за живот и ухмыляется. Запорожцы прилегли немного отдохнуть, и тут Алеша — Наливайко как крикнет:

— А сабли есть в кургане!

— Давай отроем! — согласился Юра. — Какие же мы запорожцы без сабель? Может быть, найдем и каминьци для Дмитро Ивановича.

Но где рыть? Впрочем, каменную бабу не зря поставили именно здесь. Ясно, что она клад сторожит.

Запорожцы решили раскапывать курган там, куда будто глядит каменная баба. Юра стал на колени и рьяно принялся рубить секачом дерн. Как снимать дерн, они знали: помогали обкладывать дерном цветочные клумбы. Но вот уже сняли пять четырехугольников, а сабель не видно. Земля была влажной, но очень плотной. Копать ее совком тяжело. И когда вырыли ямку в локоть глубиной, а сабель не нашли, то очень огорчились. Не там, видно, рыли. А солнце уже поворотило с полдня. Черт с ними, с саблями. Секач есть, собаки есть. И спички есть, чтобы развести костер, если встретятся волки.

Теперь надо было идти очень быстро, чтобы успеть к обеду прибежать домой. Спешат мальчики, а еще больше спешат фоксы, так и тащат за собой на поводках. Мальчики читали о езде на собаках, запряженных в сани, а эта «езда пешком» за собаками — их собственное открытие. Будет о чем рассказать обезьянам из Бандерлога. Теперь Юра и Алеша нарочно науськивают собак, кричат: «Вперед!» Фоксы хрипят, но тащат изо всех сил — приходится бежать.

В овраг почти скатились. Все дружно прильнули к ручейку. Вода была очень холодная, даже зубы стыли. Напились вдоволь. Потом перескочили ручей и увидели невдалеке на склоне небольшую худую, ободранную и облезлую рыжую собаку.

А может быть, это вражеский разведчик?

Когда Джоли и Бимба с яростным лаем ринулись к ней, едва не вырвав поводки, она поскакала по склону и вдруг исчезла. В этом месте оказалась нора. Ага, лисица!

После этого почти версту уже мальчишкам пришлось тащить фоксов, упиравшихся изо всех сил. Поневоле устанешь!

И снова в небе журчат трели жаворонков. Ветер стих. Душно! И очень жарко!

Второй курган все ближе, а горизонт дрожит. И не поймешь, что с ним делается. На курган-то они взошли, а радоваться нечему — горизонт опять далеко. Будто в «кошки-мышки» с ними играет. Линия горизонта в мареве, еле-еле видна.

— Что т-там?! — испуганно кричит Алеша и показывает вперед, на горизонт. — Т-турецкая орда?

Юра в недоумении: под горизонтом шевелится что-то непонятное, огромное, темно-серое.

— Оно шевелится! — закричал Юра. — Смотри, вытянуло правую ногу!.. Теперь левую!.. Растекается вширь!.. А сейчас вытягивается по горизонту. Чудо-юдо какое-то!

Сердца мальчиков бьются. Глаза смотрят не моргая. Может, они уже дошли до горизонта? Может, это таинственное чудовище не что иное, как чудо-юдо рыба кит? Один из трех, на которых держится земля. А где слон? Вдруг он увидит их. Что делать- бежать? Нет, «это» двигается медленно. Надо подползти и посмотреть.

Алеша первый сказал:

— Овцы! — и добавил: — Отара!

— Сам вижу, — процедил Юра и даже топнул ногой с досады. — Ну до чего же не везет! Горизонт убегает, чудо-юдо оказывается простой отарой овец… Ох, водит нас, водит, как того казака из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», о котором читала мама.

Алеша тоже согласен: «Водит». А кто водит? «Нечистой силы» не видно. А если нечистый «перевернулся» в собаку? Они по очереди перекрестили всех собак, приговаривая: «Сгинь — пропади». Ни одна собака не исчезла. Все трое умильно поглядывали на мешок со съестным. Гром даже залаял.

6

Жаль, солнце опускается. Но ничего — они успеют вернуться домой к ужину. Мальчики заторопились. Однако не прошли они и двух верст, как в ложбинке увидели рельсы. Оба сейчас же приложили ухо к рельсу.

— Слышу! — закричал Алеша. — Орда скачет!

— Эй, тю на вас! Оглохли, чи шо? — послышался строгий окрик.

Запорожцы подняли головы и увидели неподалеку на пути пожилого бородатого человека. В правой руке он держал молоток на длинной рукоятке, в левой — лопату. Ни лука, ни сабли. На воина из турецкой орды непохож. Гром, Джоли и Бимба с лаем кинулись на незнакомца.

— Заберите собак! — закричал мужчина.

Он размахивал молотком, но собаки хватали рукоятку зубами. Быть бы беде, да подоспели Юра и Алеша.

Гром покорно отошел, а Джоли и Бимбу пришлось оттащить за ошейники.

— Где вы таких злых чертенят достали? — спросил незнакомец. — Мне бы такого, сторожку караулить.

— Разве тут есть разбойники?! — крикнул Юра почти с восторгом.

— Всякий народ по шпалам шляется, — уклончиво ответил человек. — Недаром черкесы пана Бродского на конях по степу гоняют то туда, то сюда… А вы чьи будете и как сюда забрели?

— Мы из училища. Гуляем, — сказал Юра.

— Теперь скажите, чи вы сказились, чи вас несчастная любовь заставляет головы на рельсы класть? Или, может, вы пришли железо на рельсы положить?

— Железо на рельсы? Зачем? — спросил Юра.

— А я знаю? Шоб крушение было…

— Крушение? А вы когда-нибудь видели крушение? Как это? — У Юры и Алеши заблестели глаза.

— Видел… Не приведи бог такое видеть. Путь был разобран. Паровоз сошел с рельсов и под откос… А на него вагоны!

— Как так — разобран? — не понял Алеша.

— А так…

— Зачем?

— А я знаю? Говорят, шоб солдаты, ехавшие на усмирение революции в Екатеринослав, не доехали… Та шо вы ко мне пристали? А ну геть отсюда, шоб духу вашего тут не было. Еще рельсы попортите.

— Честное слово, нет! — горячо воскликнул Юра. — Не сердитесь. А щенка, если хотите, мы вам подарим.

— А не обдурите? Та я ж не сержусь. Только посторонним ходить по путям не дозволено да еще головы на рельсы класть… Вам шо, жизнь надоела?

— Разве жизнь может надоесть? — удивился Алеша.

— Это смотря какая она, эта жизнь. Если вы из училища, то, к примеру, у ваших батькив большой земли и гуртов скота нэмае?

— Нет!

— А есть такие богатеи, что мают боле тыщи десятин. У одного, значит, тыщи, а у другого ни десятины. А если и земли много и скота, денег цельный банк, то такой не положит голову на рельсы, а наймет черкесов богатство свое караулить.

— Как Бродский?..

— У кого ни кола, ни двора, ни земли, ни работы — тому жизнь не в жизнь. Ложись и помирай с голоду. Такой, если слабодухий, и под поезд бросится, а то за ружье да в лес…

— Здорово! За ружье да в лес! — с восхищением воскликнул Юра.

— Здорово? Смотря как, кто и для чего в лес бежит. А если, скажем, обворует старика или вдову с малыми, заберет последние медяки?

— Так поступают только подлецы, воры! — с важностью сказал Юра.

— Правильно, хлопцы! Грабить неимущего большой грех! Тут черкесы ловили одного. Этот тоже грабил. А кого? Брал у богатых и отдавал бедным. Помогал голодным. Жизни своей не жалел… — Затем, помолчав, добавил: — А ты мне собаку задаром отдашь или гроши хочешь?

— Даром! Вы хороший… А этот разбойник храбрый?

— Ще как! Храбрее его нет. Его ищут здесь, а он переоденется паном и сам в гости к большому господину приедет. Прямо кум королю! «И деньги, говорит, у тебя не твои, а народным потом печатанные!» И назад требует.

— Вот здорово, так он же хх-характерник! — воскликнул Алеша. — А мог он «перевернуться» камышом, соколом или пп-плыть в ведре под водой в туретчину?

— Все мог! Только продали его, выдали! Судили и засудили.

— И он на каторге? — спросил Алеша.

— Удрал!.. Та що это я з вами забалакался. Вы куда маршируете?

— К горизонту! — выпалил Алеша, не в силах скрывать тайну от человека, знающего так много.

— Это как же понимать?

— А что тут понимать? — удивился Юра и доверительно добавил: — Мы идем посмотреть, что там — за горизонтом, только «водит» нас…

— И скоро вы думаете дойти до горизонту?

— Вы не знаете, сколько туда в-верст? — ответил вопросом на вопрос Алеша.

— Сколько ни будете идти — и день, и месяц, и год, — все время перед вами будет впереди горизонт.

— Будет отодвигаться? — Алеша пытливо уставился на незнакомца.

— Та вы шо? Разве вам ваши батьки и мамки не говорили, шо Земля круглая? Я и то про это в школе узнал…

Они поднялись на насыпь, и за тропинкой во рву дядька показал им на безголового зайца.

— Поездом вчера ночью зарезало. Паровоз своими фарами, наверное, ка-ак даст ему по глазам! Ослепил.

Гром, Джоли и Бимба обнюхали зайца и по-братски поделили.

— Нет, мы не паны! — продолжил Юра начатый разговор. — Мы из училища.

— С училища, а что такое горизонт, не знаете! Видите? — Обходчик показал на столб дыма, показавшийся за горизонтом. — Если бы Земля была не круглая, а как блюдо, то вы отсюда увидели бы весь поезд, а вы пока видите только дым.

— Поезд за бугром, — не сдавался Юра. — Вы тоже идете к горизонту?

— Я путевой обходчик, и зовут меня Юхим Петрович. Проверяю путь.

— Ага, чт-тобы солдаты д-доехали усмирять революцию? — напомнил Алеша.

Обходчик горько усмехнулся и не ответил.

— А что такое революция? — вдруг спросил Юра. Он уже слышал это слово, не раз спрашивал, и всегда ему отвечали: «Вырастешь — поймешь!».

— Э-э-э! Подрастешь — узнаешь. А я что? Я человек темный! Ну, бувайте… А то тут с вами… Придержите собак, поезд идет. — Он поспешно выхватил из кожаного чехла свернутый флажок и сбежал вниз к рельсам.

7

Юра и Алеша еле волочили ноги от усталости. Их длинные тени колебались впереди. Джоли и Бимба утихомирились и шли позади, даже не пытаясь удрать.

Вот и роща, что виднелась раньше у горизонта. Оба заспешили. А вдруг?.. Они почти бежали вдоль опушки. Но никакого «вдруг» не оказалось. Горизонт был от них все так же далек. Они молча уставились в глаза друг другу и будто по уговору повалились на землю лицами вверх и широко раскинули руки.

Близкий лес стоял темной громадой, только верхушки деревьев багровели в лучах заходящего солнца. Грачи неистовствовали. Они суетились и каркали так, будто тоже возмущались шутками горизонта.

Юра просительно протянул руку. От усталости он не мог говорить. Алеша молча вытащил из-под головы мешок, достал хлеб и сало, половину отдал Юре, а половину взял себе. Ели лежа. Вплотную подошли собаки, завиляли хвостами и жалобно повизгивали, умильно поглядывая на мальчиков.

— А зайца кто съел? — крикнул Юра.

Все же тройка получила по кусочку, а Гром больше всех.

— Пойдем д-домой! — не то позвал, не то спросил Алеша. Он сел, вытряс из мешка крошки хлеба на ладонь и шумно втянул их в рот.

— Нет, ты скажи, почему американцы не падают вниз? Может быть, у них ботинки устроены, как ноги у мух? Мухи ползают по потолку и не падают вниз, — размышлял Юра.

— Может быть. П-пойдем домой, а то нас там, наверное, д-давно уже ищут.

— А если ищут, то зачем нам спешить? Разведем большой костер. Маяк в степи. Вот нас и увидят.

— Кто?

— Как — кто?

— А ты забыл, о чем нам дядя Юхим рассказывал, кого в степи черкесы ищут?

— Так ведь те берут у богатых. А у нас что взять, деньги есть? Нет! Хлеба и то нет. Они сами нам дадут. Не бойся. Собаки услышат незнакомого, залают, а мы в лес спрячемся… Без костра нельзя. Волки боятся огня.

Алеша не ответил.

Юра кряхтя поднялся, взял секач и поплелся в лес за дровами. За ним, хотя и не сразу, двинулся Алеша. Улегшиеся было собаки не утерпели, догнали хозяев.

8

Если бы из кустов на опушке не выскочил заяц. Если бы Юра не завопил: «Заяц!» Если бы собаки не ринулись вдогонку за зайцем в лес, а мальчики, забыв об усталости, не кинулись за ними следом. Если бы собаки не сцепились с врагом…

— Волки! — заорал Алеша и, сжимая совок в руке, полез на дерево.

Юра мгновенно оказался на соседнем дереве. В копошащейся куче трудно было что-либо разглядеть. Рычанье, лай, визг разносились по всему лесу. Однако собаки были сверху.

— П-победа! — громко объявил Алеша.

Оба спустились на землю, а фоксы уже устремились в ближайший овражек, где из земли торчали гранитные глыбы. Мальчики осторожно подошли и увидели, как Гром трепал волка. Да волк ли это?

— Барсук! — крикнул Юра.

— Скажешь! — возразил Алеша. — П-просто волчонок.

— А белые полосы на узкой морде? А короткий хвост? Ты что, не видел барсука в зоологическом кабинете?

— Надо исследовать! — не сдавался упрямый Алеша. — Моя мама п-просила дядька Антона д-достать ей барсучьего жира!

— Некогда. Если фоксы занорятся, придется ждать их до утра. Бежим скорее!

И они побежали в овражек, на лай фоксов. Внизу было холодно, мокро, а местами лежали даже комки грязного снега.

Если бы фоксы не пустились вдогонку за вторым барсуком…

Джоли начала бой в норе. Бимба вскочил на валун, перепрыгнул на второй, побежал принюхиваясь, вернулся обратно, вспрыгнул на земляной бугор между валунами, понюхал и вдруг начал яростно рыть землю.

На этом бугре между каменными глыбами виднелось лишь небольшое углубление, будто земля чуть-чуть осела. Рядом лежал камень величиной с кулак. Почему же там роет Бимба, ведь там нет барсучьей норы? И как роет! Земля летит, как струя из пожарной кишки. Уже только хвост торчит наружу. Значит, нора! Они все же успели схватить Бимбу за задние ноги и потащили. Как он сопротивлялся, как цеплялся передними лапами, как рычал!

И все же мальчики его выволокли, защелкнули карабин поводка на ошейнике и привязали к дереву. Фокс рвался изо всех сил, верещал тонким голосом, просил отпустить его помочь Джоли. Юра решил попробовать отозвать Джоли из норы — как бы ее там барсук не поранил. Он опустился на четвереньки прямо в грязь у норы, из которой глухо слышался голос Джоли, и громко позвал:

— Джоли, сюда! Джоли, сюда!

Джоли залаяла еще яростнее.

Юра отошел, поднял валявшуюся на земле скомканную тряпку и стал вытирать ею руки. Желтая тряпка была сильно замаслена, наверное от сала. Он протянул тряпку Алеше. Тот удивленно смотрел на тряпку, на Юру и не брал.

Теперь и Юра разглядел, что это была не их тряпка, в которую они завернули сало. Та была белая, маленькая, а эта — из сурового полотна, вся просаленная и в земле.

Он швырнул тряпку, посмотрел, чем бы вытереть руки, и увидел на земле… патрончики. Возле них валялась полураскрытая черная плоская коробка. А ведь когда они подошли, ни коробки, ни патронов здесь не было. Откуда они взялись?

Мальчики собрали патроны и уложили в коробку. В медных патронах длиной в полмизинца торчали блестящие продолговатые пульки. Самые настоящие! Это ли не удача? Ну и счастье им привалило! Это куда лучше старинных сабель. Ни у кого нет таких патронов!

Юра поспешно вскочил и прежде всего оглянулся. Алеша прислушался. Никого. Только лают фоксы, особенно Бимба, привязанный к дереву. Других шумов не было слышно.

Юра шагнул к вырытой собаками норе и запустил туда руку.

— Ну?! — нетерпеливо крикнул Алеша.

Юра извлек еще одну продолговатую коробку патронов, подал Алеше, потом еще и еще… Так он вытащил двадцать коробок и клеенку, в которую они были завернуты. Затем Юра нащупал и потащил что-то большое, какой-то тяжелый сверток, который даже застрял в норе — отверстие было слишком узко. Юра секачом, а Алеша совком начали расширять дыру. От камней летели искры — нора была заложена камнями и присыпана землей. Когда отверстие расчистили настолько, что можно было засунуть туда не только руку, но и голову, Юра вытащил сверток печатных листков. Неинтересно! Юра снова запустил руку и выволок еще один совсем тяжелый сверток. Тут уж не бумага! Оба нетерпеливо срывали бечеву, клеенку, промасленную мешковину, и под ними обнаружили продолговатый ящик, закрытый на защелку. Откинули крышку, и… у Юры в руках оказался обмазанный желтым вазелином револьвер! Этот револьвер был по крайней мере в пять раз больше монтекристо Гоги Бродского. Мальчики были так потрясены, что не могли сказать ни слова.

На револьвере было так много вазелина, что пришлось скоблить его веточками, стирать тряпкой и бумагой. Осмотрели револьвер со всех сторон. Между рукояткой и дулом в него был вставлен пузатый барабан с дырками. Его можно было крутить вправо, а влево ни за что.

Сбоку, позади барабана, им удалось отодвинуть в сторону узкую заслонку. И тогда они увидели, что в сквозных дырках барабана, как в гнездах, сидят патроны. Они вытолкнули все патроны веточкой. Потом Алеша двумя руками держал револьвер за рукоять, а Юра двумя руками оттянул до предела курок. Затем он нажал на спуск, курок, громко щелкнув, опустился. Оба дружно крикнули «ура».

— Давай бабахнем! — предложил Алеша.

Они поспешно вложили все патроны в барабан и закрыли задвижку. Алеша опять обхватил револьвер обеими руками, направив дуло в лес. Юра снова тянул курок назад что было силы. Нажал сильнее, еще сильнее. Курок не шелохнулся. Оба тяжело дышали.

Тогда Юра крикнул Алеше, чтобы тот поднял дуло, схватил камень и ударил им по курку спереди.

— Поломаешь! — испугался Алеша.

— А тебе какое дело? Это мой револьвер! — заявил Юра.

— П-почему т-твой?

— А ты себе другой возьми.

9

Пока Юра возился с револьвером, Алеша распаковал второй сверток и крикнул:

— У меня лучше!

Это был совсем другой револьвер — черный-пречерный, без барабана, без курка, с двумя стволами — один над другим. Рукоять у него была прямая, а не изогнутая. И патронов не видно.

Алеша нажимал на спусковую скобу и раз и второй, револьвер не щелкал.

— Хочешь меняться? — предложил он.

— Покажи!

Но и в Юриных руках, сколько он ни нажимал на спуск, револьвер не щелкал.

Друзья поспешно развернули и пересмотрели другие револьверы. Все были точно такие же — без курка и барабана.

— Ну, чего скуксился? Придем домой, там разберемся. Может быть, твой лучше моего.

— Да-а, лучше! Дай мне т-твой, а этот возьми себе… — Алеша готов был заплакать.

— Если бы Гога Бродский увидел твой револьвер, он бы сразу променял на него свой монтекристо, — успокоил его Юра, не без задней мысли уклониться от обмена. — А все мальчишки будут бешено завидовать нам! — в восторге кричал он.

— А д-девчонки? Весь Бандерлог п-просто с ума сойдет! Нас встретят, а мы: «Руки вверх!» — и в воздух б-бах, бах!

— Нет, не так! Ночь… Все спят… А мы входим и начинаем бахать. Сторож кричит. Собаки лают… Люди выбегают из домов. А мы тут как тут! Все сейчас же начнут просить: «Покажите! Подарите!» А мы не жадные, мы подарим. Один — папе…

— И моему п-папе, — добавил Алеша.

— Это два. Третий подарим Ильку, четвертый — дядьку Антону, пятый — дяде Яше…

— Тимишу дадим, — предложил Алеша, — чтобы, если на него нападет Гога, у Т-тимиша был револьвер, и Гога должен будет сдаться в п-плен.

— И знаешь что? Дадим один револьвер мамке Тимиша, чтобы ей было чем обороняться, когда на нее, как на ведьму, опять нападут…

— Сашке не дадим!

— Сашке не дадим! — согласился Юра. — Остальными револьверами вооружим хлопцев. И у нас будет отряд запорожцев. И мы будем брать у богатых и отдавать бедным! Явимся к Бродскому: «А ну отдайте все каминьци и каменных баб с курганов Дмитро Ивановичу в музей!».

— И п-пусть ваши черкесы, — добавил Алеша, — не дерутся нагайками возле пруда, и п-пусть все хлопцы бесплатно ловят в нем рыбу.

Мальчики пришли в такой раж, что не говорили, а кричали во все горло. Собаки лаяли. Встревоженные грачи, усевшиеся было по деревьям на ночлег, поднялись всей стаей в воздух, летали и тоже кричали.

Наконец друзья собрались домой. А чтобы черкесы Бродского, если встретятся, не отобрали револьверов, решили взять пока только два и две коробки патронов, а остальные запрятать обратно. Сказано — сделано. Они заложили нору-тайник теми же камнями, залепили их пригоршнями грязи, а на грязь уложили один к одному куски дерна. Получилось очень здорово. Теперь у них был собственный клад, своя тайна.

Стемнело, а им ни капельки не страшно. Фоксы взяты на поводки. Револьверы в руках. Грома пустили вперед. И друзья уже идут по степи. В темном небе ярко лучатся звезды, а на горизонте шумит поезд и летят светлячки окон.

Когда вышли на рельсы, револьверы спрятали в мешок, чтобы обходчик не увидел. А если черкесы даже будут сдирать с них кожу, они скажут, как тот запорожец, что их будто комары кусают. Ха-ха-ха!

Перешли рельсы. А дальше куда? Не лучше ли зайти к обходчику и спросить? Ведь он живет за поворотом.

Мальчики пошли по шпалам и очень скоро увидели его домик и его самого за самоваром.

Жена обходчика, полная, румяная женщина, собак в дом не пустила. Их пришлось привязать возле дверей. Она была очень удивлена и встревожена тем, что «хлопцы заблудились в степу». А когда узнала, в какую даль они ушли без спроса, принялась ругать их, жалела «бидных тату и мамко». Это не помешало ей усадить запорожцев за стол и накормить яичницей, молоком, творогом и медом.

— Ну как, дошли до горизонта? — усмехаясь, спросил Юхим Петрович.

Мальчики дружно объявили, что сколько ни иди, горизонт отодвигается, и попросили объяснить, как лучше до дома дойти.

Тетка Марина запретила им даже думать идти по степи ночью и заставила путешественников лечь спать. Те пошептались и легли, положив мешок под подушку, чтобы ночью убежать. Но проснулись они лишь утром от нетерпеливого лая собак.

Тетя Марина покормила и мальчиков и собак. Ребята и ей обещали обязательно принести щенка фокса. Дома у них пять щенят.

На дрезине, на которой утром привезли шпалы, Юхим Петрович повез друзей вместе с собаками к станции Эрастовка. Мальчики попросили остановиться вблизи Грачьей рощи, у дальнего конца пруда — отсюда им ближе. Юхим Петрович было заспорил, да разве Юру с Алешей переспоришь? Они, конечно, понимали, что обходчик прав — со станции ближе. А если они встретят на станции того самого жандарма и он отберет револьверы?..

На прощанье «Тарас Бульба» и «Наливайко» обещали не только щенка, но и деньги за проезд.

— Лучше горилки! — засмеялся Юхим Петрович, но сразу же поправился: — Водки не надо, а щенка принесите на станцию кассиру. Або ж дайте знать, я сам зайду.

И снова они идут, даже бегут по степи. И снова светит солнце, журчат песни жаворонков, сюрчат суслики и ветер ведет хоровод.

По пути они раз двадцать пробовали выстрелить, но курок не взводится, хоть плачь! А разве может быть сюрприз без пальбы? И тогда они решили перенести салют на завтра, когда исправят курки.

Во рву, отделявшем опытное поле от степи, они зарыли револьверы и обе коробки патронов, завернув все в бумагу.

Домой они шли, побаиваясь.

Конечно, были крики, слезы, расспросы, упреки… На этот раз не избежать бы Юре трепки, если бы не его чистосердечное раскаяние. Он признался во всем с самого начала: как они в прошлом году решили пойти к горизонту, чтобы посмотреть, что за ним, и что к горизонту, на край света, чтобы поддержать небесный свод, ходил Геракл. Юра подробно рассказал о вчерашнем их походе: как они увидели настоящую лисицу, как встретили обходчика, как поезд зарезал зайца, как собаки охотились на барсуков, а Гром — обжора. Юра рассказал и о ночевке у обходчика, где их накормила тетя Марина, а потом подвезли на дрезине. А за это они подарят Юхиму Петровичу щенка. Папы не было, поэтому о кладе Юра умолчал. И он и Алеша решили, что рассказ о кладе должен прозвучать в громе выстрелов.

Мама, Ариша и дядя Яша прикинули, сколько верст они прошли — получилось чуть ли не тридцать!

Теперь все наперебой старались объяснить Юре, что такое горизонт и земной шар. Он быстро соглашался со всеми, лишь бы его поскорей отпустили.

После умывания и завтрака, взяв с него честное слово, что он не убежит сейчас же со щенком к обходчику — ему это разрешат потом и помогут, — его отпустили погулять.