Глава VII. ПЕРВЫЙ ВЫСТРЕЛ.

1

— Боже мой, что это? — с ужасом воскликнула Юлия Платоновна, когда Юра, красный и потный, преисполненный гордости и жажды действия, вошел в комнату, обвешанный оружием.

— Это — офицерский наган. Самовзвод. Замечательный револьвер, ты только посмотри… Здорово?

— Ты с ума сошел! Немедленно отнеси все это туда, откуда взял! Ведь тебе за это…

— Ничего не будет. Мне нужен.

— Бог мой, зачем?

— Я теперь вместе с Сережей организатор комсомольской ячейки.

— Что, что?

— Будем создавать в Судаке Коммунистический Союз Молодежи. Это как бойскауты, только наоборот: те — белые, а мы — красные.

— А зачем красным бойскаутам оружие?

— Как — зачем? А если беляки устроят налет на Судак? Сейчас их в горах полным-полно. А я — комсомолец!

— Ведь ты совсем еще мальчишка! И вдруг — организатор комсомола! Кто тебя назначил?

— Гаврилов, председатель ревкома. Для этого и вызывал.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Тогда они несерьезные люди. Это же верх легкомыслия — назначать мальчишку…

— Мама, ты ничего не понимаешь…

— Варвара Дмитриевна говорит, что военные флоты Англии, Америки и Франции с войсками на борту уже плывут к берегам Крыма. Уход из Крыма добровольческой армии — только маневр, чтобы заманить сюда красных.

— Теперь понятно, кто запугивает судачан. Вот я заявлю в Особый отдел — кто распускает слухи, и твоей Варваре Дмитриевне не поздоровится. Белым — крышка! Амба! Каюк! Капут! Точка! «Пароход идет, дымит кольцами, будем рыбу кормить добровольцами».

— Нет, ты скажи: ты отдаешь себе отчет в том, что ты наделал, согласившись стать комсомольцем? Да еще организатором? Ведь это сразу восстановит против тебя всех.

— Подумаешь, испугался! И не всех, а только тех, о ком Лермонтов сказал, что они, «жадною толпой стоящие у трона, свободы, гения и правды палачи», всяких там князей, графов, дворянских контрразведчиков и прочих буржуев, их детей и прихвостней. А ты… подпеваешь буржуазии.

Юлия Платоновна, мало сказать, была удивлена — она была потрясена, услышав все это от сына.

— Господь с тобой, Юра!

— Я в господа бога не верю! Если бы бог, как нас учили, создал человека по образу и подобию своему, человек был бы как бог. А если человек такой еще несовершенный, значит, либо бог такой же, либо бога вообще нет.

— Ну вот что! Я беспокоюсь о тебе как мать. Я еще курсисткой была в кружке революционеров, и не тебе зачислять меня в буржуи… в буржуйские подпевалы.

Юра смутился:

— Ты извини, мама, это я сгоряча!

— Все сгоряча! Сгоряча ты вступил в комсомол. Сгоряча притащил сюда весь этот военный арсенал. То, что ты связал свою судьбу с красными, восстановит против тебя многих. Ты должен быть готов к тому, что некоторые знакомые перестанут с тобой здороваться, будут третировать тебя, распускать о тебе вздорные слухи. Поэтому я очень прошу: не горячись, не ссорься с людьми. Ну, будь красным бойскаутом, но откажись от оружия. Ведь если добровольцы вернутся…

— Я уйду в горы и стану красно-зеленым…

— Но ведь ты еще совсем мальчишка!

Юра рассердился. И неизвестно, что бы он еще наговорил, но в это время вошел отец.

Увидев Юрин наган, кортик и «лимонки», Петр Зиновьевич свистнул от удивления, чего никогда не делал, и спросил почти теми же словами, что и Юлия Платоновна:

— Ты что, с ума сошел?

Юра объяснил.

— Теперь он увлечется, забросит учение, — вмешалась Юлия Платоновна, — и неизвестно, чем все окончится, если учесть, что положение неустойчивое.

— Я не дурак и не брошу гимназию! — резко ответил Юра.

— Честное слово? — обрадовалась мать.

— Честное слово! — ответил Юра и выжидательно уставился на отца.

— Сбивать хлопца с правильного пути незачем, — сказал Петр Зиновьевич. — Организация молодежи — дело нужное. Будущее за большевиками. Только они одни сумели организовать взбудораженные революцией стихийные толпы, направить их на нужные, умные дела, дать этим массам цель, благородные идеи и организацию. Но помни: дело, за которое ты берешься, ты должен изучить досконально: идейную программу, план работы, как проводить собрания, ораторское искусство… Все это не так просто. Ты активен, но уж слишком напорист, ребячлив, резок. С людьми надо помягче. Не зазнавайся и не перебарщивай. И помни, что ты не власть. Учти: до сих пор на тебя никто не обращал внимания, а сейчас о тебе будут говорить, обсуждать твои поступки. Ты должен служить примером для других. Поэтому чаще поглядывай на себя со стороны и помни: у большевиков строгая дисциплина. А в тебе проявляются какие-то анархические черточки. С этим надо кончать! Ну, в добрый путь! Хлеб» получил?

— Нет. Невозможно. Очередь огромная, а хлеб кончился.

Отец выразительно посмотрел на Юлию Платоновну.

— У нас, — сказала она, — еще есть полмешка сеянки! Я испекла лепешки. Говорят, продовольствия в Судаке нет, и будет голодно. Надо бы съездить в степь с вином и обменять на зерно и муку.

— Проезда нет. На дорогах грабят бело-зеленые, — предупредил Юра.

— По-видимому, введут хлебные карточки, — сказал отец.

В маленьком винодельческом курортном Судаке, не имевшем ни фабрик, ни заводов, отрезанном горами от степных зерновых районов Крыма, не было запасов продовольствия. Обычно его все время подвозили, а теперь подвоз прекратился. Поэтому судачане первыми в Крыму начали голодать еще задолго до «большого голода».

2

После разговора с отцом Юра прочел брошюру о комсомоле. Но в ней речь шла главным образом о фабрично-заводской молодежи, а такой в Судаке не было. Об участии комсомольцев в мировой революции — две-три общие фразы. А о том как воевать с бандами белых в горах, вообще ни слова. Правда, брошюра была издана в Твери.

А ведь для них, судачан, сейчас главное — покончить с белобандитами.

Сергей все еще не появлялся. Что делать? Подростки из слободки — Сережкино дело. Юра с Колей отправились по дачам поговорить «с подходящими хлопцами и дивчатами», как сказал Гаврилов. Пришли к сестрам Холодовским. Те сразу согласились записаться в комсомол. Заодно Юра расспросил о пропущенных уроках, узнал, что задано.

По дороге встретили Франца Гута у ворот их дачи. Юра сгоряча сказал ему, чем они с Колей заняты.

— Тебя за твое комсомольство белые, когда вернутся, вздернут на первом же телеграфном столбе. Слушай, брось комсомол. Откажись. Я никому не расскажу, что тебя назначили организатором.

— Ты это серьезно?

— Держу пари, что тебе никого не удастся завербовать в комсомол. Нет таких дураков, чтобы рисковать своей жизнью ради каких-то дурацких идей.

— Значит, ты за белых?

— Нет! Я сам за себя! Я нейтральный.

— А когда пришли немецкие войска, ты не был нейтральным. Кто называл Крым «Шварценмергебите»! Ты не прикидывайся дурачком.

— Ты, красная сволочь, лучше уноси с нашего участка ноги, пока цел!

— А то что?

— Уходи с нашего участка — и все!

— Ах ты гидра! Если я узнаю, что ты запугиваешь других, отговариваешь вступать в комсомол, морду набью!

— А кто ты такой меня пугать? Подумаешь! Герр комсомолец!

— Иди ты к черту! Таких контрреволюционеров, как ты, к стенке! В расход! И вот что… ты тоже на нашем участке не показывайся! Пожалеешь!

Юра ушёл, весь дрожа от ярости и негодования. Коля очень жалел, что они не взяли с собой револьверов. Увидел бы Франц пистолеты, не болтал бы так. А он еще насмехается.

На стенах домов появилась целая серия приказов, объявлений. Одни были отпечатаны в типографии, например об амнистии тем врангелевским солдатам и офицерам, кто выйдет из леса и сдаст оружие. Другие просто написаны чернилами. Были приказы о реквизиции земельных участков, о сдаче оружия, сдаче золота, регистрации бывших белых офицеров, о трудповинности.

В тот же день Юра сходил в Судак, чтобы поговорить о комсомоле со знакомыми девочками и хлопцами. Степу он застал дома. Тот, конечно, здорово обрадовался и потребовал:

— Сразу записывай меня и Фемистокла, сына рыбака Христофора…

Мать Степы не дала ему закончить.

— Никаких комсомолов! И так дебоширит и плохо учится! — заявила она.

— Я твоего разрешения не спрашиваю.

— А я не позволяю. Вот возьму ремень…

Такого афронта Юра не ожидал. Они побежали к отцу Степана. Тот сказал:

— Записывайся. Учись помогать людям и себя образовывай.

Тетка Раи заплакала.

— Ну зачем, я вас спрашиваю, на нашу голову такая напасть. Разве нам мало погромов?

— Белые не вернутся! — уверил ее Юра.

— Я научусь сама защищаться, буду стрелять, — заявила Рая.

Али и Манас тоже записались. А потом мать Манаса догнала Юру на улице, ухватила за ворот рубахи и заявила:

— Не отпущу, пока не вычеркнешь. Манас в бога верует и в церковном хоре поет. Не бери греха на душу.

Юра вычеркнул, чтобы она не волновалась, а потом записал опять.

Из других семерых, записавшихся в городе, трое тоже попросили потом их вычеркнуть, родители не позволяют.

Тем временем перед новоиспеченными комсомольцами возникали все новые и новые трудности. Стало известно, что священник ходит по домам и советует прихожанам «уберечь юные души от скверны неверия».

Можно ли записывать в комсомол немцев? Коля говорил, что все немцы были за «Шварценмергебите», за присоединение Крыма к Германии, следовательно, нельзя.

— Нет, не все! — сказал Юра. — И татары тоже разные. У них тоже классы. Даже если отец против, то при чем здесь сын?

Записали Вилли, сына зубного врача. Хороший парень. Не любил беляков.

И снова споры: все ли должны быть в военном отряде — ЧОН?

Юра отправился к Шуре Сандетову.

— На кой нам черт те, кто боится и не умеет стрелять или очень мал ростом! Таким я не дам винтовок! — объявил Шура. — Скоро приедет военный комиссар, начнем военное обучение.

— Мы сами начнем учиться стрелять. Завтра же! — объявил Юра. — Вот список на выдачу винтовок.

— Ладно. Но винтовок на дом не брать! После учения с песнями маршируйте сюда, здесь винтовки сдадите. Но раньше учебной стрельбы проведи занятия по материальной части. И чтобы все винтовки были вычищены!

Прибежал Али. Рассказал, что четверо хороших хлопцев-татар в Таракташе записались.

— Нас уже пятеро. Еще трое хотят. Но ни одна татарская девчонка и слышать не хочет о комсомоле.

3

Вечером Юра пришел в Особый отдел. Любителя перепелов звали Сергей Иванович.

— Обстановка сложная! — объяснил тот. — Сейчас Крым вроде ноева ковчега. Только в ноевом ковчеге было семь пар чистых и семь пар нечистых. А в Крыму этих «нечистых» полным-полно. Все бегуны от революции сгрудились здесь. И разобраться, кто из них активный враг, замаскированный под чужим именем, кто затаился до поры до времени, кто просто перепуганный мещанин, совсем не просто. Товарищ Ленин на днях сказал в одной из своих речей: «Сейчас в Крыму триста тысяч буржуазии. Это источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам». Впрочем, я не зря пожил в Феодосии и Судаке при врангелевцах… Ты уже знаешь, что в горах укрылись белогвардейцы, не успевшие драпануть за море. Они грабят по дорогам, налетают на окрестные села, убивают коммунистов и советских работников. Некоторые из них сдались, другие будут сдаваться по объявленной амнистии. Голод не тетка. Да и зима на носу. Но сейчас кое-кто из крымских буржуев подкармливает бандитов, информирует о положении, укрывает. Против белобандитов уже действуют наши партизаны, знающие горы.

— А белый десант возможен?

— Не думаю. Разве только попытаются эвакуировать кое-кого… Зевать сейчас нельзя. Мы создали чрезвычайный отряд особого назначения — ЧООН, куда войдут коммунисты и старшие возрастом комсомольцы. Если ты и твои друзья увидите или узнаете что-либо тревожное и важное, сразу же сообщите мне.

— Вот, — сказал Юра, — список.

Сергей Иванович внимательно прочитал список, потом положил бумажку на стол и спросил:

— Что значит приписка «контрреволюционер»? Что ты имеешь в виду?

— Не хочет записываться в комсомол. Посадить надо.

Сергей Иванович громко расхохотался, а потом нахмурился.

— Не нравится мне это, Юра, очень не нравится. Ты не сумел убедить, сагитировать и называешь подростков контрреволюционерами. Если посадить одного-двух за то, что они не хотят в комсомол идти, то завтра же к тебе придут десятки трусов, шкурников, обывателей просто из боязни. Комсомол — это союз убежденной молодежи, а не согнанной под страхом. А ты знаешь, что такое арестовать человека? Ты ведь сам был в контрразведке. А с легким сердцем составляешь список: арестовать! Да кто ты такой, чтобы распоряжаться судьбой людей?

— Так они же…

— Они просто политически неграмотные юнцы. Твое дело — пропагандировать, просвещать. Белогвардейцы задурили им голову. Действуй убеждением, поступком, заслуживающим подражания, но не такими жандармскими методами. Это никуда не годится… Мы не врангелевцы.

— Вы же сами…

— Я говорил о вооруженных бандах и недобитых врангелевцах, о политических врагах — деятелях буржуазных партий, о спекулянтах и агентах Антанты. А ты пока еще горе-политик! По-твоему, значит, надо всю молодежь, что не в комсомоле, арестовать?

Юра покраснел так, что даже его уши стали пунцовыми. «Дурак, трижды дурак!» — ругал он себя за злосчастный список.

А Сергей Иванович продолжал:

— Идет гражданская война, враги поднимают мятежи и восстания в советском тылу. Диверсии, убийства из-за угла… Учесть контрреволюционеров, разоблачить их планы — дело нелегкое. Чтобы бороться с тайным фронтом контрреволюции, надо обладать не только пылом, но и политической мудростью, спокойствием. Опираться на помощь народа. Чекист не должен рубить сплеча.

Юра слышал, что предыдущей ночью арестован граф Бернист, пытавшийся бежать на катере в Румынию.

— Вы графа расстреляете?

— Зачем? Он целый сундук важных сведений. А ты свою баронессу Станиславскую-Мацкерле не встречал?

— Тату? Нет. Зачем, она вам?

— Теперь могу тебе сказать: Наталья Бродская — активный агент контрразведки. Ее руки обагрены кровью десятков наших лучших товарищей!.. А что ты думаешь о художнике Максе?

— Кавэдэ — куда ветер дует. Так он сам о себе говорит. Была советская власть — объявил себя красным художником и реквизировал буржуйские картины для народной галереи. Пришли белые — ходил под руку с офицерами и пил с ними. Только вы его не трогайте.

— Почему же так?

— Мы ему обещали, если он нам поможет выпустить из контрразведки за шампанское и «куш-каи» нашего учителя Никандра Ильича, дядю Яшу — поручика Баранова и товарища Василия, то, когда придет советская власть, ему это зачтется, его не тронут.

— Так это вы устроили побег учителя, Баранова и Василия Первухина?

— Мы, а что? Их арестовали как большевистских шпионов и хотели расстрелять.

— Молодцы! А ведь Баранов наш человек и был послан нами. Ладно, учтем. Лишь бы другие чекисты не зацапали вашего Макса. Пусть лучше он переедет в другой город. Но я тебе этого не говорил. И вот что, у тебя есть связи с хлопцами из Таракташа?

— Есть. Там Али, сын Юсуфа. Комсомолец. У него уже записалось пятнадцать человек. И ни одной девушки… Мы с Колей назначили Али секретарем комсомола в Таракташе.

— Секретарей не назначают, а выбирают.

— А Сергей? А я?

— Вы — особая статья. Кому-то начинать надо. На первом же собрании комсомольцев выберете комитет. Может, ребята выберут других. Вполне возможно.

Юра возвращался домой поздно вечером. Здорово ему досталось от Сергея Ивановича! Черт знает, сколько глупостей сделано. Скорее бы приезжал Сергей…

В Судаке военное положение и после девяти часов вечера ходить запрещалось. Но Юре были выданы пропуск и удостоверение «на право ношения оружия». Он был очень горд и пропуском и удостоверением. Чертовски хотелось, чтобы его задержал патруль: «Стой, кто идет?» И Юра не спеша вынет пропуск, покажет и медленными шагами пойдет своей дорогой. Сколько раз их четверка зайцами разбегалась от патрулей! Они прятались по кустам, в ложбинках. А сегодня он спокойно идет по всему Судаку. Пропуск? Пожалуйста!

Как назло, ни один патруль ему не попался. «Надо будет сказать Гаврилову — плохо поставлена патрульная служба», — озабоченно подумал он.

4

Военные занятия начались через два дня, в воскресенье. А накануне, в субботу, Юра пережил очень неприятные минуты. Он наметил в отряд только хлопцев. Но тут запротестовали некоторые дивчата: «Мы тоже хотим, почему нас не записали?» Юра возмутился. Не хватало, чтобы бравый вид комсомольского отряда портили девчонки.

— Эй вы, барышни, не бузите! Не ваше дело воевать.

— Революционная война — не наше дело? — обиделись девочки.

Начался ужасный шум. Пошли к Сандетову. Шура мялся, разводил руками, но толком ничего не сказал. Пришлось обратиться к Гаврилову.

Тот сказал:

— Дивчата правы. Но не всем из них под силу винтовка. Двух-трех самых крепких запишите в строй. Это будет справедливо. А пять — восемь девочек пусть составят санитарное отделение. Красные сестры милосердия очень нужны. Пригласите фельдшерицу Белкину из больницы. Она боевая и грамотная. Пусть поучит девочек.

Так и решили.

Собрались недалеко от гимназии, у Столовой горки, и пошли стрелять к Перчему. Пусть их было немного, всего лишь двадцать человек, причем некоторые из них были «условные» комсомольцы, но все-таки отряд! Вот когда Юре пригодились его военная подготовка и многомесячные наблюдения за муштрой новобранцев на Соборной площади в Екатеринославе.

— На пле-чо! К но-ге! На кра-ул! Ша-агом арш! Ряды вздвой!..

Разбирать затвор и чистить винтовку Юра навострился еще в Екатеринославской гимназии. Сейчас он обучал этой премудрости комсомольцев.

Потом отряд построился в колонну по четыре и двинулся на Перчем. Когда отряд вышел на поляну, Юра построил его в одну шеренгу, показал, как надо заряжать винтовки, целиться, стрелять.

Каждый принес с собой «мишень» — газетный лист с нарисованным на нем посредине «яблочком». У одних пятно было величиной с яблоко, у других — с футбольный мяч. Поспорили и решили все мишени сделать с футбольный мяч. Их прикрепили к кустам, растущим под скалой: чтобы пули далеко не улетали и не убили кого-нибудь случайно.

Каждый должен был сделать три выстрела лежа, потом три с колена и три стоя.

Стрелки оказались неплохие, ведь почти все мальчишки Судака охотились на перепелов.

Стрельба стоя кончилась неожиданно: вдали, под деревьями, показался белый флаг. Степа первый заметил его.

Что бы это могло значить? Наверное, кто-то из ребят, узнав о предстоящей стрельбе, их разыгрывает?

Юра послал Колю и Степу узнать, в чем дело. Они привели с собой офицера без погон, с белым флагом на палке. Его послала группа белогвардейцев, марширующих в Судак «сдаваться по амнистии». Они сели было отдохнуть у опушки, а тут стрельба! Решили через парламентера сообщить о себе и узнать, кому и где передать оружие. Всех их семьдесят шесть человек.

Это выглядело здорово! По шоссе к Судаку шли белогвардейцы по четыре в ряд, без оружия, а впереди, по бокам и позади, увешанные трофейным оружием, — комсомольцы с винтовками наперевес. Все встречные останавливались, удивлялись. Еще бы! Комсомольцев — двадцать, а белогвардейцев — семьдесят шесть.

Юре очень хотелось пройти через весь Судак и потом обратно, но Сандетов задержал их возле ревкома.

Юра доложил Гаврилову, что комсомольский отряд в результате стрельбы взял в плен семьдесят шесть белогвардейцев: офицеров и солдат.

— Вы молодцы! Герои! Только объясни, как это понимать — «в результате стрельбы»? У вас что, был бой?

— В лесу… у подножия Перчема… — довольно невнятно пояснил Юра.

— А ваши потери?

— Ни одного!

— А среди них есть убитые или раненые?

— Ни одного!

— Что-то я не понимаю. Значит, боя не было? Ты учти. Если вы захватили в плен белобандитов, тогда их будут судить и вожаков, конечно, расстреляют. Если же они сдались по амнистии, это совершенно другое дело — тогда мы их не тронем.

Юра готов был провалиться! Пришлось чистосердечно рассказать, как было дело.

— Да вы носов не вешайте! — улыбнулся Гаврилов. — Ведь вышли они только после вашей стрельбы? Значит, колебались.

Гаврилов объяснил белогвардейцам, что если советская власть объявила амнистию, она выполнит свое обещание. Но только если кто хитрит и собирается снова выступить против советской власти, пусть пеняет на себя. А так — каждому найдется работа. Только мирный дружный труд граждан покончит с разрухой и голодом. В винодельческом Судаке с продуктами туго, но амнистированным выдадут на дорогу паек, судно отвезет их в Феодосию, а оттуда они могут отправляться куда угодно.

На тротуар вынесли стол. Комсомольцы начали перепись: фамилия, имя и отчество, год рождения, место рождения, звание, часть. Но когда были переписаны все семьдесят шесть амнистированных, вдруг оказался семьдесят седьмой: Курышкин Константин Александрович, 1904 года рождения. Юра удивленно посмотрел на стоящего перед ним подростка. Высокий, худенький, одетый в гражданское пальто, щеки ввалились, глаза блестят.

— Ты же не военный и не из их… — хотел сказать «банды», но поправился: — отряда…

— Честное слово, я кадет…

— А почему не в форме?.. Это ваш? — обратился Юра к старшему офицеру.

— Нет! В первый раз вижу.

— Запишите! Очень прошу! Я… голодаю. Я правда кадет. Только я сбежал, когда наш кадетский корпус начали грузить в Ялте на пароход… Если запишете, я получу паек и уеду в Феодосию, а оттуда домой, в Харьков.

— Не запишу. Идем со мной!

И он повел кадета к Сергею Ивановичу. Паренек рассказал, как их, голодавших детей московских рабочих, отправили в Крым на поправку еще при советской власти. Потом Крым заняли белые, и часть мальчиков записали в кадетский корпус. Сейчас, когда белые бежали, кадетов повезли в Ялту, чтобы посадить на пароход. Он сбежал, и не один он… Парень был совсем болен, лицо его пылало.

Сергей Иванович приказал Юре отвести хлопца в больницу.

По дороге Юра спросил:

— Ты военное дело знаешь?

— Учили. А что?

— У нас комсомольский отряд. Хочешь, идем к нам… Военспецем будешь.

— Конечно, хочу… Только сейчас голова очень болит.

— Ничего, поправишься!

Костя, так его звали, скоро выздоровел. До отъезда в Москву он жил у Степы и действительно учил ребят читать военные карты, составлять кроки местности, тактике взвода в бою.

Как-то вечером прибежал Коля и сообщил очень неприятную новость. Сережа наконец-то вернулся в Судак. Но его тут же, через час, увезли на грузовике в Феодосию какие-то феодосийские товарищи, с которыми он ездил по деревням. Сергей будет работать в укоме комсомола, в Феодосии.

— Вот так фунт! — рассердился Юра. — Нас же обоих назначили организаторами комсомола. Я так ждал, что он приедет, мы вместе будем… Свинья он, вот что! Сбежал!

— Да ты что? — удивился Коля. — Ему приказали, не сойти мне с места! А что наш судакский будет в укоме, это даже очень хорошо. Литературы получим побольше, плакатов, — заключил он, хитро прищурив глаз.

События набегали одно на другое. Как будто дни и ночи сорвались с места и пустились вскачь…

Ранним утром из Феодосии пришла фелюга, парусное судно. У Юры защемило сердце. На этой фелюге Петр Зиновьевич должен был уехать в Феодосию, а затем в Киев, куда его пригласили в Украинский наркомат земледелия — организовать сельскохозяйственное училище.

Юра побежал домой. На крыльце он увидел красноармейца. Это его не удивило: кто-нибудь из квартирующих…

Не заходя в дом, он отправился на конюшню покормить Серого.

Его остановил окрик:

— Юрко, ты меня не узнаешь?

Юра обернулся.

— Тимиш! — закричал он и бросился к другу.

— Как ты сюда попал? — только и смог произнести Юра.

— Из Старого Крыма. Тебя навестить отпросился.

Оказывается, Тимиш уже год как пошел добровольно в Красную Армию, воевал, был вторым номером пулеметчика на тачанке… «Эх, и кони у нас были!» Под Каховкой его легко ранили. А теперь, когда Врангеля добили, пришел приказ: отправить из полка пять молодых красноармейцев для учебы на рабфак — рабочий факультет при Московском университете. Там их подготовят к поступлению в университет.

— За три года курс гимназии надо одолеть, — сказал Тимиш, поправляя на голове буденовку. — Вот в Москву еду…

— Как же ты узнал наш адрес?

— Очень просто. Ганна ведь писала в Эрастовку, к своим. Мы знаем, где вы живете. Вот и пришел навестить своих эрастовских…

Пришел Петр Зиновьевич. Он уже знал о прибытии фелюги и был сейчас в гимназии, прощался с товарищами по работе.

Уезжаешь, значит? — сказал Юра, вложив в эти слова все, что было в душе, — грусть расставания, недовольство решением отца, страх перед будущим и неожиданно появившееся чувство одиночества.

— Остаешься главой дома! — не то шутя, не то с оттенком печали произнес отец. — Я вызову вас к весне.

Сели обедать. Отец принес вина. Юлия Платоновна подала суп из крольчатины и каждому по маленькому кусочку кролика и ломтик лепешки.

— Сейчас у нас в Судаке не густо! — пояснил Петр Зиновьевич.

Тимиш вынул из своего мешка буханку хлеба, две банки консервов и положил на стол.

— Э, брат, не примем! — сказал Петр Зиновьевич. — Тебе надо до Москвы добираться, далеконько… А рабфаки — отличное дело! Лет через десять-двенадцать, может, профессором станешь, а? И я по твоим учебникам будущих агрономов учить буду?..

— Где там твой дядько, Тимиш? — спросил Юра.

— В Екатеринославском губкоме партии.

— А Илько? Слышно что о нем?

— Илько командует эскадроном в коннице Буденного. До самой Варшавы доскакал. Был ранен. Сейчас, писали из Эрастовки, он на конезаводе, растит кровных коней для Красной Армии.

Допоздна сидели они на веранде. Юра рассказывал о Судаке, о Генуэзской крепости, о Гоге и Тате Бродских, о комсомоле. Стесняясь, уставив глаза в пол, Юра сказал, что дружил с Лизой. «Очень хорошая она. Только вот беда — дочка графа. Нельзя мне теперь с ней дружить, несознательно будет…».

— Да, брат, — вздохнул Тимиш, — дочка графа… Хуже не придумаешь…

На фелюге из Феодосии приехали Семен с Ганной. Семен был назначен судакским военкомом.

Семен вызвал Шуру Сандетова, Юру и еще нескольких товарищей из разных отрядов. Разговор был не очень приятным.

— Никаких отдельных отрядов не будет, — заявил Семен. — Будет только единый чрезвычайный отряд особого назначения из местных партийцев, комсомольцев и сочувствующих рабочих для борьбы с бандитизмом и охраны города. С партизанщиной надо кончать. Таким, как Юра, несовершеннолетним и военно необученным, нельзя поручать командование не только отрядом, но даже отделением.

Юра был оскорблен, возмущен, затаил обиду, но смолчал.

Райвоенком оказался отличным боевым командиром и несколько раз водил чоновцев «на операцию». Дважды впустую — кто-то предупредил белобандитов. А однажды Юра участвовал в настоящем деле. Чоновцы очищали ближний перевал за Таракташем по дороге на Феодосию. Бандиты залегли, открыли огонь. Тут Семен метнул из-за камня гранату, и очень удачно. Пулемет белых замолчал. Десять человек вышли из леса, подняв руки вверх. Потом сдались еще семнадцать беляков.

А дома было плохо. Юлия Платоновна, оставшись одна, очень нервничала, сердилась на Юру. Она боялась за него и сердилась, что из-за «операций» он пропускает уроки. А тут еще у них украли корову. Юра попросил комсомольцев помочь разыскать корову. Ее шкуру нашел Али с ребятами из Таракташа. А в лесном домике в ущелье нашли часть мяса.

Вскоре красноармейцы ушли из Судака. Городские улицы теперь патрулировали только отряды самоохраны, а окрестные дороги и леса — чоновцы. Военком очистил ближайшие леса от белобандитов, но те оседлали отдаленные перевалы, и туда с малыми силами нечего было и соваться.

Судак оказался отрезанным от всего мира.

5

Комсомольцы получили свое собственное помещение — пустующую дачу на берегу. Шесть комнат, огромная терраса для собраний и вечеров самодеятельности. Три дня хлопцы и девочки убирали помещение, мыли полы, окна, сооружали в конце веранды помост — сцену. Из другой пустующей дачи приволокли пианино. Гаврилов приказал. Натащили мебели. В одной из комнат появились балалайки, гитара, две мандолины. Кто-то притащил здоровенный барабан. Решили, что в этой комнате будет музыкальный кружок молодежного клуба. Юлия Платоновна согласилась руководить им.

В другой комнате хозяйничали девочки. Фельдшерица Белкина из больницы обучала здесь красных сестер милосердия. В углу стоял скелет человека. Хлопцы надели на него офицерскую фуражку и нацепили на ключицы полковничьи золотые погоны. Чего-чего, а валяющихся погон разных рангов в придорожных лесах было полным-полно!

Наконец состоялось первое собрание комсомольцев. Пришло тридцать девять человек! Явились пять молодых красноармейцев в буденовках, долечивающих раны в Судаке. Один из них даже был секретарем комсомольской ячейки в своем полку.

На помост поднялся Гаврилов, уселся за стол, накрытый красным ситцем, который Юра выклянчил в ревкоме, поздравил молодежь с открытием своего клуба и предложил избрать президиум.

Ребята молчали. Наконец кто-то нерешительно сказал:

— Юру Сагайдака!

— Колю Малаханова!

— Женю Холодовского! Али из Таракташа!

И пошло!

В президиум выбрали и красноармейца Лукина.

Кто-то догадался крикнуть:

— Товарища Гаврилова!

Пересохшими от волнения губами Юра объявил собрание открытым. Доклад о «текущем моменте и задачах молодежи» сделал Сергей Иванович. Протокол вел Лукин — он знал, как это делается.

Потом выбирали комсомольский комитет. В него вошло семь человек, Юру избрали секретарем. Когда голосовали его кандидатуру, Юре стало жарко и горло совсем пересохло.

Из президиума Юра заметил в самом дальнем углу одиноко сидящую Лизу. Их взгляды встретились. У Юры что-то екнуло в сердце, но он отвел глаза в сторону, поправил кобуру с наганом на боку и постарался придать своему лицу суровое выражение. Он твердо решил не смотреть в ту сторону, но нет-нет и взглянет, уголком глаза…

После собрания долго не расходились, пели. Сначала «Интернационал». Потом разные революционные песни. Лукин и его хлопцы-красноармейцы спели новую песню: «Как родная меня мать провожала». Песня очень понравилась. Ее пели три раза.

Инна Холодовская со сцены читала стихотворение «Сакья-Муни».

Пред толпою нищих и смиренных Царь царей, владыка, царь Вселенной Бог, великий бог лежал в пыли!

Закончила она под аплодисменты.

А Лукин прочел замечательные стихи «Сын коммунара». И Сергей Иванович разошелся.

— «Динь-бом, динь-бом, слышен звон кандальный, динь-бом, динь-бом, путь сибирский дальний!..» — затянул он.

Расходились поздно. Над тихими улочками Судака неслось:

…Если б были все, как вы, ротозеи, Чтоб осталось от Москвы, от Расеи?!

6

Заснеженные вершины высоких гор алели в лучах заходящего солнца, когда Юра пришел в дом военкома. Семена дома не было, а Ганна, сидя на корточках, раздувала древесные угли в стоявшем возле дома мангале.

— Военком скоро придет? — спросил он.

— Не знаю, Юрчик, сама его теперь редко вижу. То он на «операции», то еще что… И у меня полно хлопот… профсоюзные дела и женщины. А я как, изменилась?

Юра только сейчас обратил внимание на Ганну. Разве что пополнела она. Но глаза те же — карие, веселые, с искорками.

— Немножко ты… другая.

— Разбавилась?.. Я у вас была уже два раза и все про тебя знаю. Что же ты меня не спросишь, где я была, что делала?

Пришел Семен. Поздоровавшись, он скоро появился из дома, в синих галифе, заправленных в сапоги, подпоясанный полотенцем, и подошел к умывальнику, прибитому к вишне. Широко расставив ноги и покряхтывая от студеной воды, лившейся на шею и стекавшей по загорелой спине, он сильно растирал руками грудь, весело кричал:

— О-го-го! — и фыркал, разбрызгивая воду.

— Мне бы надо в Феодосию съездить в уком, — сказал Юра. — Совсем литературы нет. С Сережей поговорить надо, инструкции получить. Как бы проехать в Феодосию?

— Теперь, хлопец, это очень трудно, — ответил Семен, растираясь полотенцем. — Не знаю, как и помочь… Поговори с Гавриловым.

Гаврилов, холостяк, жил в одной из комнат ревкома. Он сидел без френча за столом и пил чай с бекмесом — сахара в Судаке не было. Усадив Юру, он налил ему чашку, дал три кусочка черствого хлеба, столько же взял сам и предложил винограду и яблок.

— Да мы сами головы ломаем, как с Феодосией надежно связаться. Рыбачий баркас до Феодосии не дойдет по-зимнему морю. Сильно штормит уже вторую неделю. Надо обеспечить народ хлебом. Сегодня ночью прибежали подводчики без подвод. Я посылал их в Феодосию за мукой, а на перевале возле Отуз их окружили бандиты. Лучше всего, конечно, было бы морем добраться. Так ведь беляки все фелюги угнали. Сейчас в Феодосии срочно ремонтируются мелкие суда. А для тех, которые на плаву, есть дела поважнее. Подождем немного. А пока суть да дело, можешь съездить в соседние деревни, организовать там комсомольские ячейки.

— В какие?

— В Туклук, Таракташ, Козы, Аджибей… У тебя ведь есть конь с линейкой.

— Есть.

— Вот и поезжай. Но с собой обязательно прихвати двух-трех ребят с винтовками. На всякий случай!

На другой день Серый повез Юру, Колю и Степу в Таракташ. Село расположилось у подножия скалистого гребня, напоминавшего доисторического ящера. Пять километров проехали быстро и вот уже подъехали к дому Юсуфа. Их встретил Али.

Юра объяснил, зачем они приехали, и напомнил Али, что ведь он согласился быть секретарем местной комсомольской ячейки.

Али помолчал, а потом сказал:

— Пиши! — и назвал фамилии одиннадцати будущих комсомольцев.

— Винтовки и револьверы, — сказал он, — мы сами себе достанем: Только вы должны помочь.

— Как?

И тут Али, выглянув в окно, не подслушивает ли кто, негромко начал рассказывать.

Странные дела творятся в Таракташе. Посмотреть со стороны — все тихо, мирно. А почему татарские буржуи, курултаевцы собираются по ночам и шепчутся с теми, кто тайно приехал из Турции? Почему они посылают продовольствие белобандитам? Откуда-то привозят оружие и прячут его в тайники.

— Так почему же ты до сих пор молчал?! — возмутился Юра.

— А кто я такой, чтобы с минарета кричать всем людям? Отец поехал в Судак, в ревком. Гаврилова не было. Он рассказал его заместителю — Билялю Амиру. Тот заявил: «Не верю, врешь!» Отец рассердился. Тогда Биляль Амир сказал: «Спасибо, верю. Ты настоящий большевик, иди с миром домой. Мы сами будем наблюдать и виновных поймаем». И в ту же ночь, когда отец вышел из дома, в него стреляли. На другой день отец отправился на наш виноградник, в горы, там опять в него стреляли. И попали. Сейчас он в больнице.

— А кому еще рассказывал Юсуф обо всем этом?

— Только Билялю.

— Значит, их подслушали и передали.

— Отец сказал, что, кроме Биляля, никого не было…

— Но не мог же Биляль рассказать об этом вашим буржуям. Биляль — большевик…

— Биляль — другой.

— Какой?

— Розовая редиска. Сверху красный, внутри белый. Ему верить нельзя.

— Скажешь тоже!

Такое не укладывалось в Юрином понимании. До сих пор все было просто: враги есть враги, а большевики — большевики.

— Неужели Биляль — переодетый? Почему же ты не рассказал мне об этом?

— Хотел пойти рассказать! Поэтому и в комсомол вступаю. У кого берут скот для белобандитов? У бедных. Берут и пугают: «Молчи! Убьем!» А защищаться нечем. Мы, молодые, уже собрались и решили действовать вместе. У нас знаешь какие хлопцы — вот! — И он, подняв руку над головой повыше, показал рост ребят.

— Так что же ты предлагаешь?

— Устроим обыск и отберем оружие!

— А где оно?

— Здесь, в Таракташе, недалеко…

— Его охраняют?

— Не-ет! Я видел — в тот дом приезжал Биляль. Ночью я заглянул в окно. Биляль болтал с тем, кто тайно приехал из Турции. Может быть, тот охраняет? Высокий, худощавый. В френче.

Тут же обсудили, как лучше действовать. Решили взять с собой, кроме Али, еще троих, из тех, кого он записал в комсомол.

— Только ты нам, таракташским комсомольцам, каждому оставишь по винтовке, — напомнил Али.

— Оставлю! — обещал Юра. — Вы организуете здесь отряд комсомольцев!

— Тогда запрягай линейку оружие везти!

И это было сказано так, что Юра по-настоящему поверил.

Серый был запряжен в линейку. Через полчаса ко двору подъехала пароконная подвода с местными комсомольцами. Юра, вооруженный наганом, передал свою винтовку Али. Здешние комсомольцы были с охотничьими ружьями.

Светило ли солнце, дул ли ветер, кто им встретился на дороге — ничего этого Юра не запомнил. Было не до того.

— Значит, так, — шептал Али. — Идите сразу на второй этаж, и там, в кучах фасоли, револьверы. Берите — и сразу вниз.

— А ты?

— Я подожду здесь. И еще кого-нибудь оставь.

Али и Степа остались во дворе, а Юра, Коля и два новых комсомольца, здоровенные парни, вошли в дом.

В нижней комнате Юру встретил дряхлый старик с белой бородой, с острыми, бегающими глазами. Он был одет в черный костюм.

Юра сказал:

— Здравствуйте! Оружие есть?

— Мы мирные люди, — ответил хозяин.

— Пошли наверх, — скомандовал Юра и зашагал по лестнице на второй этаж.

Хозяин пошел следом. Это была очень длинная комната, во всю длину дома. На полу кучами была насыпана фасоль. И больше ничего. Ни шкафов, ни сундуков. Где же оружие. Вот скандал!

— Где оружие? — спросил Юра.

— Нет оружия, — улыбнулся хозяин. — Здесь зерно!

Юра посмотрел на комсомольцев. Один из них показал глазами на кучи фасоли. Юра подошел, засунул руку поглубже в фасоль и — вытащил маузер. Сунул еще раз — и снова вытащил револьверы: маузеры, наганы.

Юра посмотрел на хозяина. Тот уже не улыбался.

— Сами удивляемся, откуда оружие, — сказал он. — Наверное, паршивые мальчишки притащили.

В кучах фасоли нашли семнадцать револьверов, пять мешков с патронами к ним, три винтовки.

— Ты арестован! — объявил Юра хозяину.

И тотчас же в доме раздался плач. Плакали женщины. Неизвестно, как они услышали и откуда взялись, но три женщины окружили старика.

Юра вышел на двор. Там, возле Али и Степы, уже стояли семеро угрюмых мужчин. Они что-то говорили Али зло и угрожающе, тот отвечал по-татарски.

Ребята погрузили на линейку револьверы, сложенные в мешок, мешок с патронами, винтовки и поехали дальше.

Через три дома в стогу сена, стоявшем во дворе, обнаружили тридцать пять винтовок разных систем и патроны к ним.

На улице их уже ждала толпа человек в пятьдесят.

— Он в доме! — прошептал Али.

— Кто? — не понял Юра. — Агент из Турции?

— Да! — совсем тихо ответил Али.

— Пойдем!

Али укладывал винтовки на подводу. Возле подводы стояло уже десять новых комсомольцев, и каждый из них держал в руках выбранную им винтовку.

Али и за ним Юра вошли в дом.

Высокого мужчину во френче они обнаружили под грудой одеял.

— Вы кто? — спросил Юра.

— Я? Партизан! Разве не узнаёшь? Ты еще ответишь. Какое право имеешь меня задерживать, а? На бумагу, читай!

Юра три раза перечитал удостоверение.

— Поедешь с нами в Судак, — сказал Юра, не зная, что и думать.

— Поеду! — согласился мужчина.

Когда они уже проехали полпути, в том месте, где дорога шла через виноградники, арестованный соскочил с подводы и юркнул в кусты. Коля крикнул:

— Назад!

Выстрелил по нему из винтовки, все погнались и догнали. Арестованный пытался вырваться, даже кусался. Но ему связали руки.

С триумфом проехали комсомольцы по Судаку и остановились возле ревкома. Гаврилова не оказалось. Его заместитель Биляль Амир сейчас же запер арестованного в комнате на втором этаже, расспросил Юру о подробностях и сказал:

— Кто поручил?.. Молодцы! Захваченные винтовки сдайте Сандетову на склад.

Но когда узнал, что большая часть винтовок осталась у таракташских комсомольцев, он вышел из себя и приказал немедленно отобрать их и привезти сюда. Юра отказался. Они поссорились.

Юра с Колей отправились к Сергею Ивановичу. Он был чем-то очень озабочен. Хмурил брови, ходил по комнате и выспрашивал все подробности, как все произошло. Юра рассказал о ранении Юсуфа.

— Я как раз из больницы. Получил записку Юсуфа с просьбой поскорее приехать. Но записка попала ко мне поздно. Юсуф умер.

— Умер?!

— Да, умер. Рана сама собой. Но смерть произошла в результате отравления… Теперь слушайте меня внимательно. Какого черта вы оставили арестованного в ревкоме, а не привезли сюда?

— Биляль приказал! — сердито сказал Коля. — Он поместил его в комнату на втором этаже.

— Я уже послал за арестованным. И вот что. Ребята вы боевые, только не самовольничайте. Об этом оружии мы знали и вели наблюдение, а вы нам всё сорвали. Потому что… Одним словом, чтобы больше никаких самовольных обысков! Таракташских комсомольцев разоружать не будем. Только вы держите с ними самую тесную связь. В ближайшее время выступим прочесывать горы и возьмем их с собой.

В дверь постучали. Вошел посланный Сергея Ивановича, молодой смуглый чекист.

— Арестованный убежал!.. — доложил он.

Для Серого уже давно не было овса, не было и крошки хлеба. Впрочем, хлеба не было и у его хозяев — по карточкам выдавалось всего по сто граммов, да и то не каждый день. На шубку, привезенную еще из Эрастовки, Юлии Платоновне удалось выменять немного пшеницы, и Юра перемалывал ее на ручной мельнице. Молоть было не очень трудно, но скучно. Знай вращай верхний жернов деревянной ручкой, приделанной железным ободом к его боку. Правой крути, а левой бери пшеницу по зернышку и закладывай в отверстие посредине жернова. Мука сыплется чуть-чуть, сразу и не заметишь. Собирай ее с деревянного стола — и в тарелку. Ох, и нудная же работа! Мелешь час, мелешь два, а муки получишь всего каких-нибудь полкилограмма. Но и то добро! Можно испечь лепешку. От своего кусочка Юра отрывал и для Серого.

Сена запасти тоже не удалось. В прошлые годы немецкие колонисты из Аджибея меняли его на вино, а в этом году вина у всех было много, так как из княжеских и графских подвалов вывезли не один десяток сорокаведерных бочек. За перевалы, оседланные бандитами, вино не повезешь!

Поэтому по утрам Юра отпирал дверь конюшни и выпускал Серого кормиться на волю. Юра знал — Серый в руки никому не дастся, убежит, и лишь снимал с него недоуздок, чтобы не за что было ухватить. Серый пасся вдоль арыка, уходил в сад, потом к реке, заходил и в другие сады. А к вечеру возвращался в конюшню. Если Юре надо было ехать, он свистел, бил в ведро, и Серый прибегал.

Юра с пустым ведром шел в конюшню, а Серый бежал за ним. Там Юра, закрыв дверь, надевал уздечку, хомут, а Серый, сунув морду в ведро и не найдя там овса, обиженно прижимал уши и силился за обман схватить Юру зубами. Но Юра знал — не схватит.

Ночью Юра размышлял о делах в Таракташе, о смерти Юсуфа, и Биляле, и странном бегстве арестованного.

Утром Юра пошел к Сергею Ивановичу. У того как раз был Гаврилов.

— Мы, комсомольцы, решили выследить Биляля и арестовать его. Али тоже так думает.

— Отберу я у тебя оружие и из секретарей выведу за такие штуки! — пригрозил Гаврилов.

— А может быть, вы не все знаете? Его же надо арестовать!

— Все знаем… Но не все так просто, как тебе кажется! — возразил Сергей Иванович. — Биляля мы пока не тронем, и ты с ним больше не конфликтуй, не мешай нам.

— А что?

— Ничего.

— Но ведь кто-то сообщал бандитам о наших обозах, отправленных в Феодосию за продуктами. Ведь каждый раз…

— Обоз не иголка, его с гор видно, — сказал Гаврилов. — Хуже то, что послали человека в Феодосию, чтобы принять судно с продовольствием для Судака, и о нем с тех пор ни слуху ни духу. Послали второго, и второй не дошел. Телефон не работает, бандиты рвут провода.

— Я дойду. Доеду!

— Ты?

— А что? Я не взрослый. Кто же на меня обратит внимание. Едет пацан куда-то, ну и пусть…

— Логика в этом есть! — заметил Сергей Иванович, не спуская с Юры испытующего взгляда. — Но ведь не могу же я тебя послать принять судно с грузом. В Феодосии тебе не поверят. Мальчишка ты еще. Несерьезно!

— Мне очень в уком комсомола надо: взял бы анкеты, комсомольские билеты, литературу. Они мне и помогут с фелюгой. Там ведь Сережа.

Гаврилов вопросительно посмотрел на Сергея Ивановича.

— А как ты поедешь? — спросил Сергей Иванович.

— Как? Если дороги перекрыты, то через Капсель до Коз, а оттуда на перевал по лесу и дальше тоже лесом.

— Но ты пойдешь без оружия, — предупредил Гаврилов.

— Почему? По дороге бандиты.

— А что ты можешь сделать один против бандитов. Да и винтовка вызовет подозрение.

— Я возьму револьвер.

— Ни в коем случае! Поедешь будто за хлебом для семьи. В Феодосии у тебя родственники. Тетка!

Домой Юра возвратился вечером. Бумажка за подписью секретаря ревкома о том, что «Константину Гадалову, 1904 г. рожд., разрешено следовать в г. Феодосию по местожительству родственников», лежала у него в кармане.

Проходя мимо графской дачи, он решил заглянуть в домик Османа. Пусто. Никого. Даже вещи вывезены. Он отправился домой по сиреневой аллее. Его окликнула Лиза. Теперь они встречались только на уроках и даже не разговаривали.

— Юра, почему ты меня презираешь? — спросила Лиза, глядя ему в глаза.

— Я тебя не презираю. Так получилось. У революционера не должно быть личной жизни. Он живет общественными интересами. А ты классово чуждый элемент…

— Да, — покачала головой Лиза, — ты меня презираешь, даже ненавидишь! За что?

— Я объяснил… А мне думаешь приятно такое отношение к тебе? Ты же знаешь… Но я обязан. Революционный долг!

— Что я знаю?

— Ну… мое отношение к тебе…

— Презрительное!

— Наоборот…

Лиза печально смотрела на него.

— Юра, прими меня в комсомол, — тихонько сказала она.

— Тебя? В комсомол?

— А что такого?! — вдруг громко, с возмущением воскликнула она. — Ну, я дочь дворянина, а что из этого? Дворяне всякие бывают. Были дворяне-декабристы.

— Ты даже не просто дворянка, ты графиня и дочь советника Деникина и Врангеля, — сказал Юра.

— Юра! Ты же знаешь, что я не такая, как все у нас в семье. Я ненавижу все барское. Ненавижу лживость в нашем доме. Юра! Ты ведь называл меня Джеммой, Нэлле… Я все время и до прихода большевиков хотела жить иначе и ссорилась с мамой. Я никогда не была монархисткой, как отец. Ты ведь знаешь! Софья Перовская была племянницей генерал-губернатора. Я недавно читала. Кропоткин был князем…

Юра угрюмо молчал, старался не встретиться с ней глазами, потому что знал — не выдержит. Ведь правда — это Лиза, его Джемма, хорошая и самая красивая Лиза!

— Я подумаю, спрошу, — вздохнув, сказал он. — Но знаешь, революционер обязан отречься от всего личного.

— Я… я отреклась, Юра. Я поссорилась и ушла из дому. Я здесь в саду, потому что дожидалась тебя…

— Куда ты ушла? — испугался Юра.

— К Ганне. Я у нее уже два дня живу. Она хорошая, она все поняла. И Семен тоже. А ты, ты… — И по щекам Лизы покатились слезы. — Я уже работаю. Ганна устроила меня учительницей в школе ликбеза…

Юра потерся лбом о лоб Лизы.

— Я постараюсь, Лиза. Только сейчас нельзя. Я в Феодосию уезжаю. Я там поговорю.

— Ты приказывай… Я докажу. Могу и патрульной пойти.

— А где Осман и его жены?

— Жены переехали в Таракташ, а Осман… бежал.

— Он в банде Гоги?

— В банде! — тихо сказала Лиза.

Они уже входили на крыльцо. Навстречу вышла Юлия Платоновна.

— Юрочка, ради бога, угомонись. Это же ужасно! — Она протянула Юре записку.

«Дурной мальчишка. Кончай свой глупый война. Пусть весь комсомол сидит дома и в лес не ходит. Кто ходит — голову потеряет. Нас будешь стрелять — тебе смерть».

Подписи не было.

— Это он пугает, — сказал Юра и сунул записку в карман.

Юлия Платоновна обратилась к Лизе:

— Наконец-то! Варвара Дмитриевна в истерике. Где ты пропадала?

— Я поссорилась с мамой. Я живу у Ганны.

— Я сейчас же приведу твою маму. Вы должны помириться! — воскликнула Юлия Платоновна.

— Пожалуйста, не надо! Она придет за мной сюда, и мы поссоримся окончательно.

Юлия Платоновна вышла.

— Покажи записку! — Лиза требовательно протянула руку. А когда прочитала, то воскликнула: — Осман! Я знаю. Это почерк Османа.

7

Юра настороженно ехал на Сером по тропинке, вьющейся по склону Георгия. Серый не оседлан. Вместо седла на нем мешок, набитый сеном. Вместо стремян — веревочные петли. На Юре — постолы, а за спиной тощий мешочек: кусок мамалыги, сушеные фрукты, запеченные картофелины. Наган. Он все же взял наган, несмотря на запрещение Сергея Ивановича.

Небо чистое, голубое, и только кое-где по нему неслись с юга белые пухлые облачка. Вот и знакомые ущелья, где когда-то добыто столько зайцев!

Все будет хорошо! С этими мыслями Юра спустился на шоссе. Вот и перекресток. Домик дорожного обходчика пуст, даже рамы унесены. Юра переехал мост и по заросшей тропинке начал подниматься на перевал. Он внимательно оглядывал окрестность. Не было видно ни души. «Если меня задержат, обыщут и найдут наган, что тогда? — думал он. — Конечно, соврать, что теперь у каждого есть оружие. На земле валяется… А лошадь поймал в лесу. Видите, она даже без седла. Простой недоуздок на ней».

Он все время репетировал в уме разговор в случае возможной встречи. В кармане у него лежало золотое обручальное кольцо (отца) и толстые серебряные часы с тремя крышками, как будто для обмена на хлеб. В крайнем случае за эти вещи можно будет откупиться.

Серый поднимался все выше и выше. До перевала оставалось совсем немного. Вот вдали, внизу, уже виднеются красные крыши домов в Отузах. Фу! Кажется, пронесло…

— Стой! — услышал он голос позади.

Оглянувшись, Юра увидел двоих с карабинами в руках. Они поспешно спускались к нему.

«А наган в мешке! Вот дурак!» — промелькнуло в голове, и он что было силы ударил Серого ногами по бокам и помчался вниз. Не заметив длинного сучка приземистой сосны, он наткнулся на него, слетел с лошади и три раза перевернулся, но сознания не потерял.

— Вставай! — Носок сапога больно ударил его в бок.

— От нас не ускачешь! — насмешливо сказал молодой мужчина в папахе, ткнув Юру дулом карабина в грудь.

— Почему убегал? — спросил пожилой, с резкими морщинами на одутловатом, давно не бритом лице.

Третий, похожий на татарина, круглолицый, с оспенными рябинками, добавил:

— Попробуешь еще раз удрать, получишь пулю! Усвоил?

— Усвоил! Очень испугался я! — ответил Юра.

— Морду тебе набить надо, чтобы зря не беспокоил людей! — сказал пожилой.

— Отпустите меня, товарищи!

— Товарищи? Ах ты сволочь! — воскликнул молодой в папахе. И ударил Юру кулаком по уху.

Юра упал. «Вставать или не вставать? — соображал он. — Лучше, кажется, встать». Он медленно поднялся.

— Куда ехал и зачем? — спросил пожилой. — Только не ври, нам с тобой возиться некогда.

Юра быстро соображал: «Сейчас меня обыщут и найдут наган, тогда… Эх, зря не послушал Сергея Ивановича, взял его». Вдруг его осенило:

— В Феодосию. Голодал очень… Есть нечего. Ну, по дороге решил подработать…

— Подработать? — переспросил пожилой.

— Ага! Руки вверх и — отдавай съестное.

Молодой с усиками и круглолицый захохотали. Пожилой тоже усмехнулся и спросил:

— А позвольте вас спросить, чем же это вы намерены были «брать на бога»?

— Наганом!

— Каким наганом?

— А тем самым, какой я украл у красного командира в Судаке.

— У тебя наган? Ну-ка покажи!

Юра вынул из мешка наган. Пожилой повертел его в руках и сказал:

— Ну и ну! Серьезный конкурент! Что делается! Даже мальчишки бандитами становятся. Вот она, советская власть. А кто ты такой?

— Я? Я из симферопольского кадетского корпуса, Костя Гадалов. Нас погнали грузиться на пароход, и я отстал. В Феодосии есть родственники… Очень голодал. Последнее время наганом кормился… Выплакал в ревкоме разрешение идти в Феодосию. Ну, и двинулся туда пешком, думал — доберусь.

— А где коня взял?

— В лесу нашел, неоседланного…

— Что же нам с ним делать, с таким? — спросил молодой.

— Наган отобрать, — предложил круглолицый, — пусть катится на все четыре! В назидание — набить морду. А коня зарезать на мясо.

Серый все время стоял у дороги, смотрел на хозяина. Он прижал уши, когда Юру ударили, и заржал. Белобандит с оспинами подошел к Серому и протянул руку. Лошадь вскинула голову и отошла назад. Юра был спокоен. Он знал, что Серый никому не дастся в руки.

— Встречал кого на дороге?

— Ага! Секрет красных. Я им бумажку из ревкома показал.

— Секреты расставили? Это что-то новое. Тогда вот что. Пойдешь с нашими в штаб и там обо всем этом расскажешь.

— А наган отдадите?

— Ишь какой скорый! Ты, господин кадет, видать, малый тертый. С таким лучше ночью не встречаться…

С Юрой шли четверо. Трое, судя по внешности и по разговору, были офицеры, один солдат. Офицеры продолжали ранее начатый спор.

— Нет, ты мне скажи, до каких пор еще ждать? — сказал офицер помоложе.

— Нервы сдают, поручик? Так недолго и пулю пустить себе в лоб, — отозвался пожилой.

— Я не хочу умирать! Понимаете, не хочу!

— Кто же хочет?

— Бродский хочет. Этим дурацким ожиданием судна он всех нас погубит. И вам, полковник, трудно рассчитывать на амнистию. Как-никак, а вы крупное лицо в контрразведке. А у нас грехи малые…

— Считаю необходимым напомнить, что приказы старших не обсуждаются.

— К черту! То было в армии, а мы не армия. Да, да! Мы сейчас превратились в самых настоящих бандитов. Грабим на большой дороге! Вроде этого мальчишки.

— Голод не тетка!

— К черту! Ведь сдались же красным по амнистии отряды Донецкого, Лукашевича, Белецкого.

— У них не было выхода к морю и тех связей, какие есть у нас!

— Связи! Беспардонное вранье! Сначала обещали десант. Был даже приказ готовиться поддержать десант с моря. А где этот десант, спрашиваю я вас? Нет и не будет. Теперь новое — мы ожидаем судно, которое якобы придет за нами. Но уже три срока прошло!

— Надо ждать. Другого выхода у нас нет. И прекратите истерику! Держите себя в руках!.. А ты, молодой, неженатый незнакомец, что ты скажешь?

— Я? Есть всякому надо!

— Золотые слова!

— Грабить, говоришь, захотел? — язвительно спросил поручик. — Ничего, поживешь с нами, выучишься! Пилявин, ты как насчет амнистии?

Молодой солдат повел темными глазами и сказал:

— Тут — конец один, а там — может, и шлепнут, а может, и домой вернешься… Не понимаю я, с чего это наше начальство той амнистии, как черт ладана, боится. Ведь в других частях тоже не дураки были.

— А ты помолчи, дурак! — сказал пожилой офицер.

— Их благородие спрашивают, я и отвечаю. А живыми остаться, чай, всем охота.

— Довольно! Поговорили! — сердито сказал старший офицер.

Юра шагал храбро, а на душе скребли пять кошек, как выражался Сережа. Встреча с Гогой Бродским не сулила ничего хорошего. Убежать? Не выйдет. А если попробовать? Сердце забилось сильно-сильно. Он оглянулся. Серый следовал за ними сзади, на порядочном расстоянии.

— Ты что это волчонком на кусты поглядываешь? — спросил полковник. — Не советую. От пули не убежишь.

— Смотрю, где бы присесть по нужде.

— A-а, это пожалуйста… Пилявин, отойди с ним!

Юра подождал, пока трое ушли вперед, отошел к кустам. Пилявин стал рядом, не спеша скрутил цигарку и закурил.

— И долго ты будешь сидеть? — спросил он, почти уже докурив ее.

Юра встал.

— Слушай, — сказал он, — отпусти меня. Я тебе золотое колечко подарю.

— Да ты что, обалдел? — Пилявин поднял винтовку. — А ну живо вперед! Нашел дурака! Чтобы мне за тебя всыпали. Марш вперед по дороге! Руки назад!

— Ты же умный, — сказал Юра. — И ты за то, чтобы сдаться по амнистии, хотя ваше начальство и не хочет.

— Нашкодили, вот и не хочет. Только ты мне зубы не заговаривай. Вижу гуся по полету.

— Что ты видишь?

— Что ты разбойничать на дорогу вышел.

— А если я соврал?

— Как так соврал? Зачем?

— Чтобы отпустили…

— Так кто же ты? Может, их разведчик с наганом?

— Теперь оружие у каждого.

— И то верно.

— Куда ты направлялся?

— В Феодосию. Выменять продовольствие за золотое кольцо.

— Это у тебя-то золотое кольцо? Уморил! Хватит, поговорили. Шагай!

8

— А, старый знакомый! — И кавказский князь из контрразведки, которого Юра прозвал тогда Карлой, засмеялся, и его глаз еще больше выпучился. Он сидел за маленьким столиком, на котором светилась коптилка. — Каким ветром тебя сюда занесло? Что это ты так вырядился?.. Напрасно тогда мы отпустили тебя. Ходить ночью с отрядом против наших ты научился. Делать обыски ты тоже научился. А вот врать не научился… товарищ секретарь судакского комсомола! Сам видишь — я все знаю. В Судаке есть наши люди. Допрашивать тебя сейчас я не буду. Пусть с тобой поговорит Бродский. Он тогда, по-моему, с тобой не договорил… А пока посиди в яме.

В лесу под деревьями темнело четырехугольное отверстие ничем не прикрытой большой ямы.

Яма была глубокая. Юре просунули веревки под мышки и спустили вниз. В яме уже были другие узники. Худые-прехудые, кожа да кости. Но как ни обросли они и как ни были худы, Юра узнал Шуру Сандетова.

— Нас тут держат заложниками, — сказал Сандетов. — Нет ли чего-нибудь поесть?

Юра, успевший еще раньше сунуть кукурузную лепешку в карман, поделился с товарищем.

Говорили долго и никак не могли наговориться. На потемневшем небе уже стали видны звезды.

Но вот в яму спустили ствол дерева с набитыми поперек планками, приказали Юре вылезть и повели. Сопровождал тот же солдат Пилявин.

— Куда ведешь? — спросил Юра.

— В офицерский дом. В лесничество.

— Слушай, — прошептал Юра. — Если ты меня отпустишь, я тебе за это отдам золотой перстень.

— Брось трепаться!

— Украл у барыни в Ялте. Сумочку украл.

— Поди ты! А ну покажи…

Юра вынул толстое обручальное кольцо. Солдат взял, повертел его и сказал:

— Блестит. А золотое оно или позолоченное, без ювелира не скажешь. Но я жить хочу. Отпущу тебя — самого к ногтю возьмут…

Юра задал заранее обдуманный вопрос:

— Это правда, будто вы все хотите сдаться по амнистии, а полковник из контрразведки и капитан Бродский, боясь ответа за расстрел советского правительства Таврии, запрещают вам сдаться?

— А если и так, тебе-то какое до всего этого дело?

— Вас, дураков, жалко. Пропадете ни за что!

— Подумаешь, какой жалостливый выискался! И кто это сбрехал насчет расстрела советского правительства? Когда это было?

Юра коротко рассказал.

— Самое верное для вас — связать и полковника и Бродского! — закончил он.

— Да за такие разговоры, за такую большевистскую агитацию я тебя сейчас шлепну при попытке к бегству. Брось меня разыгрывать, провокатор чертов!

— Ну скажи, что мне сделать, чтобы ты мне поверил? Пойми! Эта встреча с Бродским для меня смерть. Понимаешь? Если уж умирать, так с музыкой. Понимаешь? Сам умру, но и эту сволочь уничтожу!

— Ей-богу, не пойму я, что ты за человек! Чего хочешь?

— Далеко еще идти?

— Не, сотня шагов!

— Слушай! Я вас освобожу и от полковника, и от генерала, и от Бродского. Дай мне свои гранаты. Тебе-то что? Ты жив останешься! Вы сдадитесь. Чем раньше сдаться, тем лучше. Уже многих из ваших по домам отправили.

— Ну, дам! С гранатой тоже надо уметь обращаться.

— И трус же ты! Ему спасение предлагают, а он сам в петлю лезет. Ну и подыхай! А гранаты я знаю, бросал.

Солдат оглянулся, полез в карман шинели и вытащил гранату.

— На! Ляд с тобой. Может, и выйдет что… Но если поймают тебя… Сам убью!

Юра лихорадочно сунул гранату в карман.

Несколько минут они шли молча. Подошли к домику лесника. На крыльце появился Гога Бродский.

— В чем дело?

— Арестованного привел, ваше благородие.

— А-а-а! Старый знакомый! — протянул Гога, увидев Юру. И, обернувшись к солдату, сказал: — Стой здесь. Через полчаса вызову. Отнесешь труп этого… А ну-ка, Сагайдак, зайдем!

Юра вошел в комнату. Под потолком горела небольшая керосиновая лампа.

— Рад видеть вас, товарищ секретарь судакского комсомола! Садитесь!

Юра поспешно сел. Гога стоял напротив, опершись правой ногой о табурет.

— Что бы мне с тобой сделать, а?.. Оглядываешься? Бедная изба!.. Да, вот до чего дожил Бродский!.. Я отлично знаю, что ты, как секретарь комсомольской ячейки, явился сюда разведать наши силы и намерения. А откровенничаю я с тобой потому, что ты никогда уже не сможешь навестить своего Сергея Ивановича! Не ожидал?.. Знай, что у нас везде есть свои люди и нам все известно! Так что же мне с тобой сделать? Попроси, может, помилую!

Гога явно издевался над ним. И Юра это прекрасно понял.

— Я тебя ненавижу! — крикнул он. — Ты никогда не дождешься, чтобы я просил тебя. Вы все здесь сдохнете! Вас перестреляют, как перепелов! Ты сам боишься сдаться по амнистии, поэтому и другим не позволяешь. А вас все равно всех перебьют, как крыс. Большевики победили!..

Юра очнулся. Он начал двигать руками и ногами: удостоверился, что они целы. Целы! И голова даже не болит. Только нос запух, и из него все еще сочится кровь. И тут Юра вспомнил… Удар в нос. От этого удара он тогда упал. Второй удар, сапогом, пришелся в плечо. В этот момент вбежал Осман и крикнул:

— Красные идут со стороны Отуз.

Тут его кто-то ударил в голову, и он потерял сознание.

Юра осторожно приподнялся. Через открытую дверь он увидел сгрудившихся в другой комнате белобандитов, склонившихся над картой, расстеленной на полу. Один из них держал в руке лампу.

— Ну как, отошел? — услышал он взволнованный шепот, над ним склонился Пилявин с винтовкой.

Руки Юры коснулась холодная жесть. Он сел, сжал руками кружку и жадно выпил всю воду. И тут Юра снова ощутил прикосновение холодной стали.

— Бери скорее.

Пилявин сунул ему наган и зашептал, обдавая ухо горячим дыханием:

— Граната цела?

Юра кивнул головой.

— А это — твой наган, на столе он лежал. Вещественное доказательство. Гранату бросай сейчас, пока они все в куче. Бросай с выдержкой. А убегать будешь через окошко. Ты не смотри, что оно закрыто ставней. Толкнешь — откроется. И вот что… если ты обманешь, гад, сробеешь, гранату не бросишь, а сам утекешь, пристрелю, как бог свят. Ты гляди!

— Гляжу! — злым шепотом ответил Юра.

Пилявин пошел на цыпочках к двери и осторожно прикрыл ее за собой.

В руке Юра сжимал гранату. Наган торчал за поясом. Он поймал себя на том, что заносит гранату для броска… Вот дурак! Для верности надо обязательно, как сказал солдат, с выдержкой. Это значит первый, негромкий взрыв капсюля должен произойти, когда граната еще в его руке, и тогда отсчитать одну, две, три секунды. Так он еще никогда не бросал.

Юра, привстав на колено, отвел предохранитель, снял с ручки гранаты кольцо. Затем разжал пальцы, рычаг упруго отскочил в сторону, и раздался негромкий щелчок. Юра замер. В той комнате никто на это не обратил внимания. Но Гога распрямился и быстро вышел в третью комнату домика, хлопнув за собой дверью. «Один… два», — считал Юра и несильно бросил гранату вперед. Описав дугу, она упала меж склонившимися головами. Кто-то вскрикнул. Юра бросился к окошку, толкнул его створки и мгновенно очутился во дворе. Было светло. На чистом небе сиял полный месяц.

Юра плохо рассчитал прыжок и распластался на земле. Раздался взрыв гранаты. Юра кинулся в кусты. Но что это? Еще один взрыв, кто-то бросил еще одну гранату. Пилявин?

Из объятого пламенем дома неслись вопли. А из крайнего окна выпрыгнула длинная фигура.

«Гога!».

Юра, держа в руке наган, пошел по дорожке, залитой лунным светом, навстречу Гоге. Тот, увидев его, отпрянул и мгновенно выхватил из кобуры пистолет.

Юра шел как завороженный, не страшась, не видя ничего, кроме ненавистной фигуры. Бродский поднял пистолет. Один за другим раздались три выстрела. Что-то опалило щеку Юры. Он, не целясь, навскидку поднял наган. Выстрел…

Бродский сделал еще два шага и свалился всем телом вперед.

Юра прошел мимо и прислонился к стволу дерева. Его лихорадило. Он очнулся, когда услышал голоса из глубины леса. В руках он еще держал наган. Машинально покрутив барабан, он увидел, что патронов в нем больше нет…

Пока не поздно, надо спасать друзей. И Юра побежал к яме. Пустой наган пригодился и здесь. Часовой не только спустил в яму «лестницу», но и помог пленным вылезть. Сандетов схватил его винтовку и патроны, и все семеро побежали в лес. Добро — ночь! Юра свистнул. Прислушался. Свистнул еще раз. Послышался топот. Из-за деревьев показался Серый. Юра поцеловал Серого в лоб и вскарабкался на его спину.

Пробирались по лесу осторожно, как бы не напороться на другую банду. Шли, отводя встречные ветки и изредка перебрасываясь словами.

9

Зимний вечер наступает рано, а тут свирепый норд-ост пригнал с севера тяжелые тучи, и они сплошь затянули небо. Стемнело еще раньше. С севера надвинулась снежная стена. Все кругом — вверху, внизу — белое. Не поймешь, где степь, где горы, где дорога. Пришлось остановиться. Наконец снежный шквал пронесся, и вдалеке впереди засверкали то ли звезды, то ли огоньки.

— Феодосия! — радостно воскликнул Сандетов.

В Феодосийском укоме РКП (б) шло заседание.

Дежурный вызвал секретаря укома с заседания:

— Явился какой-то настырный парень из Судака, от Гаврилова. Требует, чтобы сейчас же позвали главного. Говорит, что у него очень срочное, секретное дело.

Секретарь укома с интересом воззрился на высокого, худенького паренька: рваная одежда, за поясом наган, на ногах постолы, лицо измученное, а глаза смотрят требовательно, даже исступленно.

— Вы меня вызывали?

— Я из Судака. Секретарь комсомола Сагайдак.

— Будем знакомы… — Секретарь укома подал руку и ощутил очень крепкое пожатие. — Только ты обратился не по адресу. Здесь уком партии, а тебе надо обратиться в уком комсомола. Но тебе повезло. Сейчас мы как раз обсуждаем вопрос о работе среди молодежи Феодосийского уезда. Заходи. Выступишь в прениях. Расскажешь о ваших делах.

Юра с интересом приглядывался к секретарю — товарищу Бушуеву. Еще молодой. Буйная шевелюра. За очками — умные, веселые, с огоньком глаза. Он слышал о нем от Семена. Бушуев при даре три года отбывал на каторге. А в, Крыму был одним из руководителей керченских повстанцев.

— Я пришел не на обсуждение… А за судном с продовольствием. Судак голодает. На перевалах бандиты.

— Разве не нашлось никого другого послать?

— Более взрослого?.. Посылали двоих. Их захватили белобандиты.

— Убили?

— Не успели! Теперь Сандетов и Воробьев на свободе. Они здесь. Главарь банды Бродский и его помощники уничтожены.

— Ты серьезно? Значит, дорога на Судак очищена?

— Не знаю. Есть, наверное, и другие банды.

— Наши чоновцы сейчас вылавливают несдавшихся бандитов. Большая часть вышла по амнистии. Ладно, пойдем. Доложишь обстановку.

Юра покачнулся и, чтобы не упасть, должен был схватиться за Бушуева.

— Что с тобой?

— Ничего… уже прошло!

Секретарь пропустил Юру в кабинет. Юра вошел и остановился, смущенный. В большой, ярко освещенной комнате в креслах, на стульях, на диванах сидело много людей, и все повернулись в его сторону. Ему стало стыдно за свой вид. Оборванный, в грязных постолах… Бандит бандитом! А у всех сидевших одежда была чистая: кожанки, бушлаты, гимнастерки. Юра глубоко вздохнул.

Бушуев обнял Юру за плечи, прошел вперед и представил:

— Это товарищ Сагайдак, секретарь судакского комсомола. Прибыл с хорошими вестями. Самая свирепая и упорная банда полковника Нагаева и капитана Бродского, оседлавшая перевалы за Отузами, разгромлена. Только сегодня мы толковали о ней. Ну, комсомол, давай рассказывай!

И Юра не очень связно, волнуясь, рассказал о положении в Судаке так, как велели ему Гаврилов, военком и Сергей Иванович. И в конце — очень коротко о разгроме банды.

— Там солдат Пилявин и один поручик ведут, наверное, людей сдаваться. Им навстречу нужно выслать небольшой отряд, чтобы принять их… Пилявин мне помог…

Закончив, он стал рассматривать присутствующих. Что это?.. Не может быть! Неужели? Ну конечно…

— Дядько Антон? — негромко спросил он.

И действительно, из-за стола поднялся, улыбаясь, дядько Антон. Подошел, положил руку на Юрино плечо.

— Старый дружок мой, еще с дореволюционных лет.

Все засмеялись.

— Серьезно! Тогда он все искал горизонт. Что ж… Видать, верную дорогу нашел. К большим, широким горизонтам вышел… И вот тебе, товарищ Никита, ответ на наш давешний спор, — обратился он к человеку с длинными, до плеч, волосами и в очках с железной оправой. — Хлопец этот — сын агронома, директора училища. Из интеллигенции, значит. А показал боевитость, преданность нашему делу, напористость. Интеллигенция, она разная бывает. А в основном мы ее своим союзником сделать должны. Кого-то еще надо убеждать, постепенно привлекать. А многие сразу под наше знамя стали, на равных, так сказать… А ты всех под одну гребенку: не доверять, и точка! Нет, Никита, не туда ты гнешь, не этому нас товарищ Ленин учит.

— А сколько врагов среди них! — не унимался длинноволосый.

— Ты не горячись. Конечно, есть интеллигенция враждебная, развращенная долгой службой буржуазии. Но есть интеллигенция народная, близкая пролетариату, голову свою на виселицах да на каторгах сложившая за дело революции. А социализм строить без интеллигенции вовсе невозможно. Скоро через рабфаки пойдет в университеты и рабоче-крестьянская молодежь, вырастет наша, советская интеллигенция!

Потом выступил Бушуев. Он не очень был доволен «военным креном» комсомольской работы в Судаке. Конечно, он понимает всю сложность обстановки в первое время после освобождения Крыма. Комсомольцам необходимо участвовать в вооруженной борьбе. Это и необходимость, и школа борьбы. Судакские комсомольцы — молодцы. Но теперь главное в другом. И чего только он не назвал! Политическое самообразование — это в первую очередь организация разных кружков, руководство учкомом, помощь в ликвидации неграмотности, помощь Рабоче-крестьянской инспекции и многое другое. Большие трудности создаются в связи с надвигающимся голодом. Продовольствие для Судака уже погружено на судно. Надо будет организовать питание учащихся, детей. Налаживать правильное распределение продуктов. Комсомольцы- первые помощники партии!

— Теперь, товарищ секретарь комсомола, скажи нам, чего ты просишь?

— Литература, плакаты, анкеты, комсомольские билеты, песенники, программы кружков, — стал перечислять Юра. — И потом есть у меня личная просьба…

— Какая? — поинтересовался Бушуев.

— Пошлите меня помогать делать революцию в Индии!

Многие из присутствующих засмеялись. Юра нахмурился.

— Ты не обижайся. Они смеются по-хорошему. Их веселит то, что ты такой еще молодой, а уже хочешь помогать другим революционерам. Интернациональная солидарность — великое дело! Сам знаешь, как французские матросы нам помогли. И английские рабочие всеобщие забастовки устраивали под лозунгом: «Руки прочь от Советской России». Надо сказать, что это свою роль сыграло… Но то, о чем ты просишь, — фантазия. Индийцы сами организуются, сами начнут борьбу против колониального рабства.

Когда все расходились после совещания, подбежал Сережа и повел Юру в комсомольское общежитие. Всю ночь они проговорили.

Был разговор и о Лизе…

— Нужно принять ее в комсомол, — твердо сказал Сережа. — Она не обманет. Она докажет… Мы ведь знаем ее.

Утром в укоме к Юре подошел дядько Антон и обнял его:

— Война есть война. В крепкий переплет ты попал, Юрко, на перевале. В том, что твоя пуля уложила этого гаденыша Бродского, есть своя закономерность. Твой первый настоящий выстрел точно сразил нужную цель. Но не увлекайся, Юра, стрельбой, не это теперь главное. Еще в Эрастовке я тебя учил: обращайся с оружием осторожно! Теперь главное — учиться и строить!

…Юра остановил Серого на повороте горной дороги. Внизу перед ним мерцали огоньки Судакской долины. На вечернем небе четко рисовался силуэт древних стен Генуэзской крепости, темнели ее башни.

Юра был в бушлате, в буденовке, в ботинках. Феодосийские комсомольцы одели его. Плечи оттягивал солдатский вещевой мешок, набитый литературой.

Впереди темнело необъятное море. Горизонт чуть угадывался. Юра всей грудью вдохнул свежий ветер и тронул Серого вперед, к огонькам.