Глава III. «ОПЕРАЦИЯ НОЧЬ».

1

Штормовой ветер низко мчал по небу разорванные в клочки облака. Тугой и порывистый, он сгибал тополя в дугу, оттягивая ветки, срывал с крыш черепицу и швырял ее на землю, больно щелкал по лицу камешками, засыпал глаза песком.

Идти навстречу ветру было трудно, но весело, то и дело приходилось подставлять то бок, то спину, а на перевале к Капселю Юра и Степа даже согнулись чуть не вдвое и цепко удерживали в руках ружья.

Вот и берег! Мало сказать, что море бушует или что на море двенадцатибалльный шторм. Чертова свистопляска, вот что делается на море!

Длинные косматые волны, разгоняясь откуда-то из-за горизонта, катили одна за другой, рыча и обливаясь пеной. Не волны, а бешено вращающиеся катки. А ширина каждого катка — от Алчака до Синей горы. У берега каток лопался, закручивался кверху, и тогда сотни «чредой» вышедших из воды водяных коней становились на дыбы, вздымая кверху белые копыта, изо всех сил прыгали «на брег песчаный и пустой» и, перекувырнувшись через голову, катились по песку, расползались, расплывались и бесформенной массой скатывались обратно в море.

Юра и Степа стояли на обрывистом берегу, обдаваемые брызгами и пеной. Конечно, они не за тем сюда пришли, чтобы ожидать, когда «тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных». Прибрежные воды были не ясные, а черные, густые от множества переполнявших их водорослей, кусков дерева, медуз, оглушенной рыбы, камешков.

Рыбу, запутавшуюся в водорослях, то выкатывало на берег, то уносило обратно. Набрать? То, что вода холодная, неважно. Хуже, если собьет с ног и будет таскать туда-сюда. А главное, они пришли сюда совсем не за рыбой. Обычно ветер гонит с моря не только волны, но и уток. Тогда стреляй из засады, а волны выбросят. Но в такой шторм утки, не будь дуры, улетели отсиживаться в укромных местечках. А так хотелось подстрелить парочку…

Друзья вытащили сегодня из тайников свои ружья и «дунули» к берегу в твердом расчете на то, что в такую бурю патрулей на Капселе не будет. Чего им караулить? Ветер? Ведь деникинцы опасаются только большевистских десантов. Говорят, что недавно возле Коктебеля с двух больших катеров высадился отряд красных и ушел с пулеметами в горы. Вот переполошились печенеги! На даче у Володи Даулинга квартируют два офицера, так они три ночи не раздевались, в сапогах спали, боялись нападения на Судак.

Мальчики собрались было уходить, но Степан, пристально всмотревшись в покрытый пеной берег, сказал:

— Погоди… Что-то темное там. Длинное… Видишь?

Пригнувшись, с трудом перебарывая толчки тугого, плотного ветра, они медленно двинулись к морю.

— Человек! — крикнул Степан.

Перед ними на мокрой гальке ничком лежал человек со связанными руками, наполовину покрытый темными водорослями. Рядом валялось излохмаченное, добела изглоданное прибоем большое шлюпочное весло.

Мальчики молча стояли над страшной находкой. Что делать?

Далеко разлившаяся по пляжу волна с шипением набежала на человека, качнула его.

— Живой! Шевелится! — закричал Юра и с испугом отскочил.

— Мертвый! — крикнул Степа и тоже отскочил.

Они оглянулись. Берег пустой, ни души. Только ветер гонит над пляжем водяную пыль.

В двадцати — тридцати шагах от них волна выкатила и, отхлынув, оставила на гальке еще один труп… Мальчики взялись за руки и, тесно прижавшись друг к другу, пошли туда.

— Ты чего дрожишь, холодно? — спросил Степан.

— Это ты дрожишь, — ответил Юра.

За большим камнем лежала женщина, тоже со связанными руками.

— Расстрелянные… — сказал Степан. — Рыбаки говорили, что в Севастополе стоит крейсер «Корнилов», плавучая тюрьма контрразведки. Там расстреливают и сразу — концы в море… И в Ялте, и в Алуште так. Теперь много расстрелов. А здешний капитан из контрразведки — ну тот, что в гимназию приходил, низенький, толстенький, — тоже, говорят, вывозит арестованных на катере и расстреливает в море. Гад!

— Что будем делать, Степа? — спросил Юра.

— Знаешь, отнесем их в кусты, а потом в пещерку под Алчаком, где мы ранцы прятали, — предложил Степан. — А я скажу брату и бате, они что-нибудь придумают.

Так и решили. По очереди снесли расстрелянных в кусты. Нести их было нетрудно, если бы не дрожь, которую Юра никак не мог унять. Мужчину они узнали, это был извозчик Леня, а женщина неизвестная. Она была совсем тоненькая, легкая, лет семнадцати, не больше.

— За что ее?.. — все повторял и повторял Степа.

Уложив мертвых в пещерку и замаскировав вход каменными плитками, мальчики молча разошлись.

Юра шел домой, едва волоча ноги. Он вдруг почувствовал такую усталость! Болела голова, подташнивало. Дома он ничего не сказал. Молча выпил стакан чая и поскорее улегся в постель. Уже темнело.

— Что с тобой, почему так рано отправился спать? — забеспокоилась Юлия Платоновна.

— Устал, много ходили против ветра, — ответил Юра и отвернулся к стенке.

Он проснулся от негромких голосов, доносившихся из комнаты родителей. Прислушался. Чей-то очень знакомый голос, очень знакомый… А вот заговорил Никандр Ильич. Значит, он пришел в гости. Но вот снова тот, первый голос… И вдруг Юру осенило: дядя Яша!

Юра вскочил и, во всю глотку выкрикивая:

— Дядя Яша! Дядя Яша! — с треском распахнул дверь.

В комнате сидели мама, папа и Никандр Ильич. Перед ними расхаживал незнакомый офицер с усиками, кавказской саблей на боку и в золотых погонах.

— Не кричи, ради бога, не кричи! — громким шепотом остановила Юлия Платоновна Юру.

В комнате почему-то было полутемно — ее освещал лишь дрожащий огонек маленького светильничка. Окна закрыты…

Взрослые переглянулись. И Петр Зиновьевич сказал:

— Раз так, придется посвятить хлопца в некоторые обстоятельства…

Оказывается, этот офицер и есть дядя Яша. Юра и сам уже узнал его. Только он теперь не «дядя Яша», а поручик Николай Баранов. Ему угрожает большая опасность. Юра уже не маленький, сам должен многое понимать… Кто бы Юру ни спрашивал, ни выпытывал, он должен отвечать, что дядю Яшу не видел уже три года, а подпоручика Баранова видел в первый раз. Ничего плохого дядя Яша не делал — он храбрый и честный человек, а вот преследуют его негодяи. А теперь Юра может обнять дядю Яшу и немедленно отправляться к себе в постель.

Дядя Яша шагнул к Юре, крепко обнял его плечи, поцеловал, прижал к себе.

— Ну и вымахал же ты, с коломенскую версту! — сказал он. — Наполеона не ловишь? Горизонта не ищешь? Зато я, брат, воюю с паршивыми наполеончиками и теперь хорошо знаю, к каким горизонтам надо пробиваться… Ну, слушай команду отца, до свиданья! Может, скоро увидимся.

За Юрой плотно закрыли дверь. Он был оскорблен: его, как маленького, как Оксану, выставляют при таких важных и интересных разговорах взрослых. Нет уж…

Юра вылез через веранду во двор, но приставной лестнице взобрался на чердак и тихонько, как мышь, залег над комнатой родителей. Сто раз ему твердили, что нельзя подслушивать, стыдно. Сам он презирал шакала Табаки за эту дрянную привычку. Но сегодня — дело другое! Дядя Яша в опасности. Юра, конечно, понимает, в чем дело, с какими «наполеончиками» дядя Яша воюет, почему фамилию переменил. Он, Юра, помогал Грише-матросу в горы уйти, немецкие листовки срывал. А дома с ним, как с первоклассником… Та девушка, которую расстреляли, наверно, только года на три старше…

Снизу доносились негромкие голоса, но каждое слово было слышно.

Как понял Юра, дядя Яша бежал из Ялты. Контрразведка производит массовые аресты по всему Крыму — в Севастополе, Ялте, Симферополе… Нашелся, вероятно, какой-то провокатор, предатель. Разгромлены многие подпольные большевистские комитеты. Но сопротивление деникинцам и иностранным интервентам растет. Отряды зеленых захватывают имения, подрывают воинские эшелоны, даже овладевают городами. В Евпатории восстание. Там действует партизанский отряд «Красные каски», он наводит ужас и панику на добровольцев. Деникинцы с ним не справились, вызвали два английских миноносца, но те тоже не могут подавить евпаторийцев. Главный штаб самого Деникина укрылся в Севастополе, под защиту французских и английских кораблей. А контрразведка свирепствует. Напала и на след дяди Яши. Крымский комитет партии предложил ему временно укрыться в тихом месте. Он избрал Судак, безобидный городишко. Но его документы на имя подпоручика Баранова не очень надежны… И он опасается — не увязался ли за ним «хвост» из контрразведки.

Петр Зиновьевич считал, что их дача очень ненадежное место. Напротив — графская вилла, то и дело шныряют офицеры. И еще этот графский Малюта Скуратов — татарин Осман со своей бандой карателей. Осман недоверчиво относится к Сагайдакам, шпионит. Графиня неожиданно прибегает…

Послышался глуховатый голос Никандра Ильича:

— Да, на этой даче ненадежно. Я живу уединенно, в домике, где одна старуха татарка хозяйничает. Отсидитесь у меня, Яков Зиновьевич. Я вне подозрений, не связан, к сожалению, ни с какими комитетами. Вместе и пойдем отсюда, часа через три. Виноградниками, кружным путем.

Дядя Яша согласился, а успокоенный Юра выполз с чердака и отправился досыпать.

2

В гимназии Юра, конечно, ни словом не обмолвился о ночных событиях. Зато со всеми подробностями они со Степаном рассказали Сереже и Коле о двух расстрелянных, выброшенных морем на Капсель. Подошла Лиза, мальчики замолчали. Но потом как-то незаметно и Лиза была посвящена в эту тайну.

— Поклянись, Лиза, что ты никому в твоем доме не расскажешь об этом, пока не увезут тела из пещерки! — строго сказал Сережа.

Лиза вытащила нательный крестик, поцеловала его и, взглянув на друзей блестящими глазами, произнесла:

— Клянусь!

Отец Степана обещал сегодня в ночь или завтра — море уже утихло — на баркасе вывезти тела казненных. У него есть разрешение на ночной лов: несколько богатых семей, которым он доставлял рыбу, выхлопотали это разрешение.

На глаза Лизы то и дело набегали слезы. Она выпытывала все подробности об убитой девушке.

— Совсем молоденькая, чуть старше тебя, — объяснял Степан. — Волосы в одну косу заплетены. Красивая…

Обливаясь слезами, Лиза тихонько спрашивала, будто бы себя саму:

— Как так, за что ее?.. Ведь расстреливают бандитов, зверей-большевиков, папа говорил. А ее за что? И руки ей связали…

На второй перемене Надежда Васильевна заметила, что у Лизы веки красные, нос распух.

— Что с тобой? — спросила она.

— Потеряла по дороге в гимназию любимую брошку, — не задумываясь, ответила Лиза.

Третьим уроком должна быть математика, но Никандр Ильич не пришел, наверное заболел. Класс немного пошумел, потом мальчики развернули огромную карту Европы и столпились вокруг нее. Дело в том, что карта эта уже совсем не годилась. «Великий географ» класса Володя Даулинг, держа в руках карандаш и резинку, пытался навести порядок на карте. Подумайте только! За один год столько новых государств появилось! Всю географию надо переучивать.

Володя объяснял: была огромная Австро-Венгрия, монархия. А теперь от нее осталась маленькая республика Австрия. Зато надо нанести на карту новые государства: Венгрию — раз, Чехословакию — два, Югославию — три.

— А какой народ живет в Югославии? — поинтересовался Коля.

— Это объединенное государство сербов, хорватов, словенцев и черногорцев, — без запинки ответил Володя.

Потом пытались набросать границы других новых государств вокруг Балтийского моря: Польши, Финляндии, Литвы, Латвии, Эстонии. Дело шло плохо, шумели и спорили. Даже Володя не имел представления о границах Венгрии или Польши. Знал только названия столиц.

— Великий раздел мира, великий раздел мира! — прыгая вокруг карты, кричал Буся Финкельштейн.

Франц Гут мрачно стоял в сторонке.

К концу дня гимназия походила на потревоженный улей. Директору сообщили, что ночью контрразведка арестовала Никандра Ильича.

Всюду — по углам, в пустых классах, во дворе — собирались группы и говорили только об аресте. Никандра Ильича любили.

Перепуганный директор ловил учителей, отводил в сторонку и каждому повторял:

— Я говорил, предупреждал его, просил быть осторожнее… Вы ведь тоже можете подтвердить, что я требовал от него прекратить предосудительные разговоры и строго держаться учебной программы… Ах, он на всех нас навлечет несчастье!

После уроков удрученные друзья молча пошли вместе. Увязавшуюся за ними Лизу прогнали.

«А что же с дядей Яшей? Ведь он ночевал у Никандра Ильича…» — взволнованно думал Юра.

— Никандра Ильича надо спасти! — твердо сказал Колька. — Пусть мы погибнем, но его спасем. Понимаете, хлопцы, ведь и ему могут связать руки — и в море!

Ребята свернули с тропинки в кусты и стали обсуждать план спасения учителя.

Дача, занимаемая контрразведкой на берегу моря, окружена трехметровой высоты каменной оградой. А поверху натянуты на железных стойках три ряда колючей проволоки. Арестованных содержат в каменном подвале. Правда, во время революции народ штурмовал и не такие тюрьмы и освобождал заключенных, но ведь сейчас не революция. Вспомнили, как Никандр Ильич рассказывал о штурме Бастилии во время французской революции.

Юра рассуждал: граф Монте-Кристо, простыни… Дикая, необъезженная лошадь, как у Майн Рида.

Коля предложил переодеться в военную форму и войти якобы для смены караула. Юра сказал, что можно прорыть подземный ход из сарая соседней дачи. Или еще лучше: пойти в горы, разыскать Гришу-матроса, и пусть он приведет отряд зеленых с пулеметами. Ведь добровольцев в Судаке мало. Степа предложил привезти охране пять-десять ведер вина, пусть напьются допьяна, заснут, и тогда можно войти в дачу. Все эти предложения были отвергнуты. За солдат их не примут — они еще не взрослые. Подземный ход если и удастся прокопать, то это займет неделю. За это время Никандра Ильича расстреляют. Где Гриша скрывается в горах — никто не знает. Всех на даче не напоишь допьяна, ведь во внутренние помещения не проберешься с вином.

— Давайте посоветуемся с батей, — сказал Сережа.

Трофим Денисович, оказывается, уже знал об аресте.

Ночью арестовали не только Никандра Ильича. Вместе с ним на его квартире взят какой-то поручик и товарищ Василий. Всю ночь орудовали контрразведчики, обыскали, наверное, двадцать домов и в слободке, и в городе…

Трофим Денисович выслушал друзей и сказал:

— У господ офицеров все продается и покупается. Меня, например, выкупили. Надо только достать денег. А самое главное — иметь руку, знакомство. Может быть, граф поможет?.. — Но сам же ответил на свой вопрос: — Нет, не поможет. Как член особого совещательного комитета при Деникине, он не будет выручать большевиков.

— А разве Никандр Ильич большевик? — удивился Юра. О знакомстве с «подпоручиком» — дядей Яшей — он умолчал.

— Ну, большевик не большевик, не в этом суть, — заметил Трофим Денисович. — Деникинцы весь простой народ подозревают в большевизме. И не напрасно…

— Все-таки, может, их взяли по ошибке, — сказал Юра, но почему-то сразу же сам нашел это объяснение неубедительным.

— Все может быть! — уклончиво ответил Трофим Денисович. — Но тогда зачем же их освобождать? Разберутся и выпустят.

— А если их расстреляют, как тех двоих? — выкрикнул Коля.

— Надо освобождать! — решительно заявил Юра.

— Так ты же, Юра, знаком с Максом, а у него все офицеры — собутыльники. Он запросто пьянствует с капитаном контрразведчиком, — напомнил Трофим Денисович.

— Правильно! — заорал Юра. — Сейчас же побегу!

— Подожди! Может, он не в Судаке, а в Феодосии? Сначала разузнать надо. И что ты ему скажешь?

— Прошу освободить, и все.

— Правильно. Вы, ученики, просите его помочь освободить любимого учителя и его гостей. А учитель ваш никогда не агитировал за большевиков и зеленых, и его арестовали по ошибке. Ну, добавьте, что Никандр Ильич считал Макса гениальным художником. Соврите, что он говорил о Максе: «Через сто лет книгу о нем будут писать». Обещайте вина. Я, хлопцы, раздобуду кое-где деньжат ради такого дела… А если будет ершиться, намекните — тебе, Юра, это сподручнее, — что Красная Армия уже вовсю гонит Колчака и, кто знает, как все повернется, а Максу в случае чего доброе дело зачтется. Действуйте от себя, взрослых в это дело не путайте. А если он не будет соглашаться, то найдется добрая душа и тоже намекнет ему, поможет понять, что к чему…

3

Макс остановился в центре Судака, в гостинице над магазином Триандофило, а маленькую дачку недавно купил на берегу, неподалеку от контрразведки.

Мальчики выследили, когда он остался один на этой своей дачке, и без стука вошли к нему в комнату.

Макс лежал в яркой шелковой пижаме на диване, покрытом персидским ковром, и ел шоколад. Юра вспомнил Пацюка, в рот которому галушки прыгали сами, раньше окунувшись в горшок со сметаной. Плитки шоколада не прыгали сами в рот Максу, а лежали высокой стопкой на кресле рядом. Он с жадностью совал в рот куски шоколада, чавкая, как жирная свинья.

«Вот жрет!» — позавидовал Юра и сказал:

— Здравствуйте!

Макс не повернул головы. Уставясь глазами в потолок, он продолжал жевать.

— Почему не постучал! Невежливо. Чего тебе?

— Да так… по делу.

— Эх, дела, дела! Я устал, как собака, голоден, как волк, даже пообедать некогда, вот и приходится пробавляться английским шоколадом. Спасибо союзникам: они у нас вывозят хлеб, скот, руду. А мы получаем шоколад, игральные карты и дамские чулки, на которых дельный человек может неплохо заработать. Взаимовыгодная операция…

Юра не мог понять, серьезно он говорит или насмешливо.

Не предложив гостю шоколада, не попросив ею сесть, Макс спросил:

— Так чего тебе?

Юра всю дорогу репетировал с друзьями — они и сейчас ожидали его неподалеку, — что и как он скажет. Если Макс ему «так»… то он «так»… А если не согласится, то он тогда начнет его пугать…

Ничего этого не потребовалось. Узнав с первых слов Юры, в чем дело, Макс объявил:

— По двести пятьдесят бутылок шампанского за голову.

— Какую голову?

— Семьсот пятьдесят бутылок — и твой учитель с гостями будут порхать на свободе! Так, говоришь, через сто лет обо мне книги писать будут? Да… Он не дурак, твой учитель!

— Где же я возьму столько вина? — озадаченно спросил Юра.

— Это твое дело. Попроси графиню, попроси княгиню Голицыну… Впрочем, она даром не даст. На днях загрузила итальянский грузовой пароход вином и отправила за границу. Шампанское из Нового Света — это валюта.

— Пятьдесят бутылок! — решительно объявил Юра.

Макс смеялся долго, даже поперхнулся. А откашлявшись, сказал:

— Или семьсот пятьдесят, или катись! Для моего «Приюта комедиантов» ведь тоже нужно из этого числа бутылок триста…

— За мной не пропадет! — повторил Юра пришедшие ему на память слова Гриши-матроса.

И, как советовал Трофим Денисович, напомнил, что Колчака с Урала начали гнать. Всего можно ожидать. Если же Макс поможет, то и Максу помогут в случае чего…

— Это ты-то поможешь? Чепуха!

— Найдутся люди!

— Кто?

— Найдутся.

— Ну хорошо, я всегда сочувствовал революционерам. Я помогу, но ведь и я должен дать. Что же останется мне? Никто не отпустит просто так, за здорово живешь.

— Ладно! Двести пятьдесят бутылок шампанского и сто «куш-каи» за всех, — предложил Юра.

«Куш-каи» — редчайшее вино, секрет производства которого знал только один винодел грек, работавший у князя.

— Я еще не знаю, согласятся ли они, — сказал Макс. — Приходи завтра в это же время, скажу. Все зависит от того, трезв штабс-капитан Семечкин или пьян. Если трезв, плохо. Надо напоить.

— А вы сейчас сходите!

— Нет, разыщи меня завтра утром. А сейчас — бон суар, покеда!

Юра поспешил к товарищам, не зная, радоваться такому исходу или жалеть. Те повесили головы — на двести пятьдесят бутылок шампанского нужна уйма денег, а «куш-каи» — очень редкое вино, стоит еще дороже.

— Отец достанет!.. — объявил Сережа и помчался домой.

— Макс обманет! — покачал головой Петр Зиновьевич, когда Юра рассказал ему обо всем. Он был очень обеспокоен арестом дяди Яши, взволнованно ходил из угла в угол веранды.

— Может, предложить ему нашего вина? Отдадим все сорок ведер, — сказала Юлия Платоновна. — А двести пятьдесят бутылок шампанского да «куш-каи» — это не только огромные деньги, которых нет. Главное в том, что вряд ли удастся уговорить княгиню Голицыну продать. А Максу верить нельзя. Может быть, мне самой с ним поговорить?

— Нет, пусть взрослые не путаются в это дело! — решительно объявил Юра. — Ты только испортишь. Он ведь сам сказал: «Ученики просят за своего учителя. Трогательно!».

На следующий день, уйдя с урока, Юра побежал к Максу.

Дверь была закрыта, пришлось стучать.

Сонный, сердитый голос спросил:

— Кто там?

— Это я, Юра!

— А-а-а-а! Двести пятьдесят бутылок и еще сто. Когда доставишь?

— А сорок ведер вина?

— И сто не пройдет. Только шампанское и «куш-каи». И поскорее, а то может быть поздно…

К уроку истории Юра опоздал. На перемене приятели уединились во дворе.

— У меня новая идея, — объявил Юра. — Как-то я ездил в Новый Свет за вином с отцом Сергием. Бутылки продавали в подвале. У отца Сергия там грек приятель, один из голицынских виноделов. Если прийти и сказать: «Послал отец Сергий», а потом мне остаться и спрятаться в подвале? Кто-нибудь из вас ночью спустит мне веревку в отдушину, а я буду подвязывать бутылки.

— А зачем оставаться? — сказал Степа. — Помнишь, как вы меня спускали в подвал через вентиляционную дырку? Когда мы горный хрусталь искали… Я вам тогда шампанское наверх подал.

— Верно! — закричал Коля. — Всё! Ночью мы спустим Степу в подвал и вытащим все двести пятьдесят бутылок.

— Можно взять нашего осла, — предложил Сережа.

— Двести пятьдесят бутылок да еще сто — это для осла слишком большая тяжесть, — возразил Степа. — Может быть, привезем на нашей лодке?

— Нет, к лодке надо тащить, потом из лодки выгружать… Давайте так: Сережа приведет осла, а я приеду с тележкой с Серым…

Они во всех подробностях обсудили план, который назвали «Операция Ночь».

На большой перемене Юра подошел к отцу Сергию и смиренно попросил от имени отца написать записку виноделу Нового Света с просьбой продать сто бутылок «куш-каи».

— Отец будет вам очень благодарен. Десять бутылок, он сказал, преподнесет вам с благодарностью, — добавил Юра.

— Что ж, от «куш-каи» я не откажусь… Только Голицыны весьма неохотно продают его. Предпочитают вывозить за границу, получая франками, долларами, фунтами стерлингов. Однако попытаемся. «Куш-каи» стоит того… — сказал, поразмыслив, отец Сергий.

И он написал греку записку.

Значит, деньги нужны только на «куш-каи». Тех, что достал Трофим Денисович, как раз хватит.

4

Вернувшись с занятий, Юра показал отцу записку законоучителя к виноделу Нового Света и попросил позволения сейчас же съездить привезти эти бутылки.

Юлия Платоновна не хотела пускать его, говоря, что поздно, он не успеет вернуться к вечеру. Но Юра настоял. Он быстро запряг Серого в телегу, поставил на нее большие плетеные корзины и поехал. В Судаке к нему подсели Коля и Степа с мешками и веревками; Подъехал Сережа в таратайке, запряженной осликом.

В Новый Свет они приехали уже после обеда.

Прежде всего они разыскали грека и передали ему записку отца Сергия. Толстый грек долго шевелил мясистыми губами, вздыхал, крестился. Затем велел оставить три высокие пустые корзины и приехать сюда часа через три, когда стемнеет.

Хлопцы увели Серого и ослика в ложбину и подождали там до сумерек. Когда они явились с осликом к подвалу, грек уже ждал. Они отдали ему деньги и погрузили на таратайку корзины, полные бутылок. Грек велел их крепко привязать к таратайке и ехать осторожно.

Итак, первая часть «Операции Ночь» завершилась благополучно.

Хлопцы перегнали Серого и ослика на склон холма, куда выходила вентиляционная труба. Ведь голицынские подвалы тянутся под землей очень далеко.

Укрыв телегу в густых зарослях диких маслин и подбросив Серому и ослу сена, они взяли мешки и веревки и осторожно, под прикрытием зарослей, пошли на склон.

Больше всего их тревожило — не потолстел ли Степа, пролезет ли он в отверстие? Еще вчера его просили не ужинать, а сегодня не обедать, чтобы поменьше был живот. Говорили шепотом, хотя здесь было безлюдно и невдалеке шумело море.

Разыскав среди кустов полыни дыру, они обвязали Степу веревкой под мышками, а вторую веревку дали в руки. Степа бросил две небольшие корзинки вниз и спустил в лаз ноги. Они влезли легко, живот тоже, но локти застряли.

Степа ужас как боялся застрять в этой вентиляционной норе, как мальчик в рассказе Куприна, который чистил трубы паровых котлов: ни туда, ни сюда. Как его ни тащили, не смогли вытащить. А пароходу надо было уходить. И тогда затопили топку, и он сгорел. Этот рассказ они читали как раз накануне. И еще Степа боялся, что потеряется или погаснет свеча и он заблудится, как Том Сойер и Бекки.

— Подними руки вверх! Сожмись в плечах! — скомандовал Коля.

— Не вылезу! — прошептал Степа, но все же поднял руки вверх, и его начали спускать.

Вскоре веревка ослабела, значит, Степан уже стоит на полу. Наконец Степа дернул веревку два раза. Ее потянули и вытащили корзинку с четырьмя бутылками. Так и таскали: одну опускали, вторую поднимали.

Натаскали уже бутылок сто, когда неподалеку послышался стук колес. Кто-то едет!

Мальчики быстро закрыли бутылки и лаз куртками. В эту минуту рядом фыркнула лошадь. Это Серый отвязался и пошел искать хозяина. Все облегченно вздохнули и снова принялись за дело.

Так волноваться, как они волновались, когда ехали обратно, никому из мальчиков еще не приходилось.

Сгрузив вино в сарай во дворе Степы, друзья разошлись по домам. Наступало утро.

— Где ты пропадал? — спросила мама, когда Юра, поставив повозку и лошадь на место, вошел в комнату. — Я всю ночь не спала. Бегали узнавать к Сереже, но и его не было.

— Все в порядке, мама, вино достали.

Утром в гимназии Сережа сказал:

— Отец говорит, надо Максу дать вино так, чтобы не обманул. Как он будет освобождать? Ведь это самое важное.

Друзья разыскали Макса в кофейной. Он вышел с ними в садик.

— Их повезут в семь утра на линейке в Феодосию, — сказал Макс. — И в двух-трех часах езды от Судака они убегут в горы. Конвоиры будут стрелять вверх. Но сначала доставьте шампанское и «куш-каи» ко мне домой. А то еще обманете.

— А если вы обманете? — тем же тоном ответил Юра.

— Тогда вам не жить! — пригрозил Коля.

— Ну, ты! От горшка два вершка, а угрожает!

— Надо, чтобы их отпустили в Судаке, — сказал Юра (так им наказал Трофим Денисович!). — Пусть их поведут куда-либо на допрос. А вино вы можете посмотреть. Не обманем. Честное слово. И надо предупредить арестованных, в каком именно месте они должны бежать и куда сразу направиться. Там их будут ждать.

— Пойду поговорю. Ждите меня возле береговой дачи.

Следующим утром, когда троих арестованных вели из контрразведки якобы для того, чтобы они указали место за слободкой, где зарыта большая партия большевистской литературы, они бежали.

Трофим Денисович строго-настрого запретил хлопцам и близко подходить к месту, где должен был быть совершен побег.

— Найдутся подходящие люди, которые встретят, помогут и уведут беглецов куда надо, в надежное место. А вам там делать нечего, — сказал он. — Вот только передайте через этого Макса письмо Никандру Ильичу, Василию и поручику Баранову. Насчет этого поручика мне теперь известно все. Освободить его надо, хоть кровь из носу.

Мальчики письмо передали, а первую часть приказа Трофима Денисовича выполнили только наполовину: они все же залегли на винограднике, неподалеку от назначенного места.

Вначале все произошло так, как было намечено. Никандр Ильич, дядя Яша и товарищ Василий, как им было предложено в письме, разбежались на перекрестке узких кривых улочек в разные стороны, чтобы потом сойтись неподалеку. Там их будет ждать повозка с двумя товарищами, одетыми в солдатскую форму. Накрыв брезентом, их повезут к Георгию, а оттуда тропками проведут в горы, в партизанский отряд, где Гриша-матрос. Таков был план Трофима Денисовича.

Все бы шло хорошо. Подкупленные конвоиры выполнили свою роль, отлично стреляли в воздух. Но в контрразведке у Никандра Ильича разбились очки с толстыми стеклами. А без них он был беспомощен, как ребенок. Он побежал совсем не в ту сторону, потом спохватился и медленно, из-за одышки, вернулся к перекрестку. Там его и застрелил случайно подвернувшийся полупьяный офицер, видевший за три минуты до этого всю сцену побега.

Никандр Ильич упал замертво. Вокруг него столпились конвоиры, убийца-офицер, прибежавший на выстрел Трофим Денисович… Подбежали мальчики, пытались приподнять Никандра Ильича.

Учитель был мертв. Приехавшая через час подвода увезла его тело в контрразведку.

Убитые горем друзья поплелись к Сереже. Коля плакал и говорил:

— Я знаю этого офицера, он живет в гостинице. Я его убью, возьму ружье и убью…

Вернулся Трофим Денисович, злой, мрачный. Покусывая усы, он сказал:

— Ну, поручик Баранов и товарищ Василий в порядке, вывезли их удачно. А вот учитель… Эх, пропал хороший, настоящий человек!..

На следующий день в Судаке только и было разговоров, что о побеге. К вечеру прикатили контрразведчики из Феодосии, но беглецов и след простыл. Зато в Судаке быстро нашлись «очевидцы». Один рыбак утверждал, что «своими глазами» видел, как в бухту зашла моторка, причалила к берегу, беглецы прыгнули в нее и умчались в море.

Другие, наоборот, не верили в побег. Они тоже «своими глазами» видели автомобиль, в котором везли арестованных в Севастополь. А кое-кто говорил и так: «Сами расстреляли арестованных, а делают вид, будто ищут».

Для подобных разговоров были все основания, так как даже арестованных по подозрению нередко расстреливали без суда и следствия.

В Судаке о Никандре Ильиче сожалели многие, и еще долго его имя поминалось добрым словом. В «клубе» возле парикмахерской часто можно было услышать: «Жаль, нет профессора… Он бы точно объяснил». А отец Коли, горестно качая головой, повторял: «Святой человек был, мудрый…».

Осиротевшие мальчики после смерти учителя посуровели и как-то сразу повзрослели.