Глава 5. Водка.

Водка хорошо сочетается с неминуемой перспективой зимы. Ничто не способно породить столь острое предчувствие грядущего снега. Разве что захват власти коммунистами. Мишель Бернштейн. Вся королевская конница (1960)

В отличие от Восточной Европы, на Западе, особенно в США, водка обрела популярность лишь во второй половине ХХ в., спустя много лет после того, как в 1920-е гг. зародилось великое слияние писательства и выпивки. Поэтому литературные идолы эпохи джаза практически не употребляли этот напиток и почти не писали о нем. Водка поздно явилась на всемирную алкогольную вечеринку, однако в конце концов даже обогнала виски и джин, став самым продаваемым спиртным на планете.

Национальное питье России и Польши.

Ранняя история водки темна и полна домыслов. Ныне специалисты сходятся лишь в одном: этот напиток впервые появился либо в Польше, либо в России. Водка играет важнейшую роль в питейной истории обеих стран, но именно в русскую душу с давних пор впечатана особенно глубоко.

Жженая вода.

По-видимому, название этого напитка восходит к русскому слову «вода» или польскому «woda». Хотя первое письменное упоминание о водке содержится в польских придворных документах 1405 г., однако в своем современном значении (бесцветный алкогольный напиток на основе этилового спирта) это слово стало широко употребляться в русском языке лишь с середины ХIХ в.[35].

Первые прототипы этого бесцветного спиртного гнались из перебродившего сусла на основе зерновых (в том числе кукурузы) или винограда и носили имена «хлебное вино», «самогон», vinum crematum (лат. «жженое вино»), aqua vitae (лат. «живая вода»). Картофель, ставший одним из ключевых ингредиентов при изготовлении водки, попал в Европу лишь в ХVI в.

Польская тинктура.

Поляки уверяют, что производили ранний прообраз водки еще в VIII в., но, возможно, речь идет о чем-то вроде примитивного бренди. Первые документальные свидетельства существования в России хлебного вина относятся к IХ в.

Польская горжалка (букв. «жженая вода»; ведь спирт получают в ходе нагревания) появилась в XI столетии. В Средние века большинство спиртных напитков употребляли в медицинских целях, как лечебные «тинктуры» (жидкости). Эти примитивные продукты перегонки зернового сырья были мутными и мало походили на современную водку.

Одним из первых упомянул водку в литературе польский национальный поэт Адам Мицкевич. В его эпической поэме «Пан Тадеуш» (1834) восхваляются кулинарные традиции старой Польши:

Налито водки, молча усевшись за столом, Литовскую ботвинью все стали есть потом[36].

Как водка появилась в Москве.

Ведутся жаркие дискуссии о том, что считать точкой отсчета для современной русской водки. Согласно одной из гипотез, все началось в 1386 г., когда посланники из Каффы, генуэзской колонии в Крыму, подарили князю Дмитрию Донскому емкость с aqua vitae, водным раствором этилового спирта, полученного с помощью перегонки виноградного сусла.

По другой легенде, некий Исидор, монах Чудова монастыря, придумал первый рецепт высококачественной водки примерно в 1430 г. и нарек сей напиток «хлебным вином».

Царь Иван III, усмотрев в продаже водки колоссальные возможности для обогащения казны, в 1474 г. впервые взял ее производство и распространение под государственный контроль. Впоследствии в российской истории еще много раз будет вводиться и отменяться госмонополия на водку.

«Кубок большого орла».

В России питейная удаль мужчины всегда считалась критерием его жизненной силы. На трезвенников косились с подозрением. Петр I, любивший анисовую водку, гордился, что умеет поглощать огромные количества спиртного, не пьянея и не страдая похмельем. Для гостей, опаздывавших на придворные пиры в надежде избежать чрезмерных возлияний, царь придумал «штрафную» – «Кубок большого орла» (емкостью 1,5 л), который полагалось выпить до дна.

В 1863 г. отмена госмонополии на водку сделала ее доступной для всех слоев общества. Вскоре водка стала любимым напитком большинства русских. Еще в начале ХIХ в. русские солдаты, сражавшиеся с Наполеоном, помогли распространить ее по всей Европе.

Русский Шекспир.

Пушкин первым из великих российских литераторов упомянул водку в своих произведениях. Роль этого напитка в русской жизни хорошо видна, скажем, в повести «Выстрел» (1830): «Лучший стрелок, которого удалось мне встречать, стрелял каждый день, по крайней мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки».

В тогдашней России водку нередко пили даже дети – и не только во время праздников или каких-то обрядов. Считалось, что раннее знакомство со спиртным помогает предотвратить развитие алкоголизма. В 1834 г. Пушкин замечает в письме к жене (речь идет об их маленьком сыне): «Радуюсь, что Сашку от груди отняли, давно бы пора. А что кормилица пьянствовала, отходя ко сну, то это еще не беда; мальчик привыкнет к вину и будет молодец»[37].

Достоевский и жидкое зло.

В русской литературе, в отличие от западной, сравнительно редко идеализируется алкоголь. Многие писатели склонны были мрачно смотреть на данный предмет, несомненно, имея в виду долгую и печальную историю российского пьянства.

Губительное воздействие спиртного на русскую душу – одна из распространенных тем в произведениях Достоевского. Первым, рабочим названием романа «Преступление и наказание» (1866) было «Пьяненькие». Достоевский отмечал в письме издателю Краевскому: «[Роман] будет в связи с теперешним вопросом о пьянстве. Разбирается не только вопрос, но представляются и все его разветвления, преимущественно картины семейств, воспитание детей в этой обстановке и проч. и проч.».

В «Бесах» (1871) Достоевский устами Петра Верховенского провозглашает: «Русский бог уже спасовал пред “дешевкой” [дешевой водкой]. Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты…».

Впрочем, сам Достоевский тоже не гнушался русским национальным напитком. Михаил Александров вспоминал: «Придя однажды к Федору Михайловичу во время его завтрака, я видел, как он употреблял простую хлебную водку: он откусывал черного хлеба и прихлебывал немного из рюмки водки, и все это вместе пережевывал. Он говорил мне, что это самое здоровое употребление водки».

Толстой вечно портил людям удовольствие.

В закрытом обществе, где свирепствовала цензура, где водка, политика, деньги были неразрывно связаны на протяжении нескольких веков, многие писатели весьма неохотно высказывались на тему пьянства. Но Лев Толстой к таковым не относился: возможно, ему придавала храбрости международная известность.

Автор «Войны и мира» (1869) и «Анны Карениной» (1877) считал водку не только отравой, но и прибыльным для самодержавия инструментом угнетения крестьян. В 1887 г. он основал общество трезвости под названием «Согласие против пьянства»[38], а в 1890 г. написал ставший знаменитым очерк «Для чего люди одурманиваются?». В нем Толстой отмечал: «Не во вкусе, не в удовольствии, не в развлечении, не в весельи лежит причина всемирного распространения гашиша, опиума, вина, табаку, а только в потребности скрыть от себя указания совести».

Водочный агностик.

Взгляды Чехова трудно назвать однозначными. Он не раз бранил производителей водки (персонажи его произведений объявляют: «Водка есть кровь сатаны»). Двое из четырех братьев писателя были алкоголиками, так что он знал о губительном эффекте водки не понаслышке. Впрочем, Чехов понимал свойственное человеку желание как-то скрасить суровую реальность повседневного существования. Пьяницы в его произведениях показаны с юмором и состраданием.

В ответ на упреки племянницы, что он «опять напился с доктором», заглавный герой пьесы «Дядя Ваня» (1896) замечает: «Когда нет настоящей жизни, то живут миражами».

А один из беспутных персонажей рассказа «В море» (1883) рассуждает так: «Мы пьем много водки, мы развратничаем, потому что не знаем, кому и для чего нужна в море добродетель».

«И немедленно выпил».

А потом появился Венедикт Ерофеев, несгибаемый водочный энтузиаст, известный своим пристрастием к русскому национальному напитку не меньше, чем своими произведениями. Его трагикомический шедевр «Москва – Петушки» (1969), написанный на заре брежневской эпохи, изображает одного из самых прославленных запойных алкоголиков мировой литературы.

В этой псевдоавтобиографической «поэме в прозе» рассказывается о пропитанном водкой путешествии главного героя (недавно уволенного бригадира монтажников) на электричке из Москвы в Петушки – к любовнице и маленькому сыну. Во время этой фантасмагорической поездки Веничка вступает с попутчиками в философские дискуссии о пьянстве. Проспав свою станцию, он в конце концов пробуждается в электричке, идущей обратно в Москву.

Александр Генис отмечает: «Ерофеев – исследователь метафизики пьянства. Алкоголь у него – концентрат инобытия. Омытый водкой мир рождается заново, и автор зовет нас на крестины. Отсюда – то ощущение полноты и свежести жизни, которое заряжает читателя».

Российские (советские) правители и водка.

Широко известно стихотворное восклицание Маяковского, этого поэта революции: «Лучше уж от водки умереть, чем от скуки!» Российские и советские вожди не отличались единодушием мнений по поводу национального напитка.

Водка в Америке.

Сегодня каждый третий коктейль в США содержит водку. Но поначалу, когда в 1933 г. отменили сухой закон, ей пришлось нелегко: у американцев уже имелся излюбленный спиртной напиток, не имеющий цвета, но обладающий ярким вкусом и запахом, – джин.

В 1933 г. Владимир Смирнов, сын Петра Смирнова, основателя знаменитого спиртоводочного завода, выдал лицензию на производство водки Smirnoff в США Рудольфу Кунетту. Однако надежды Кунетта не оправдались, и после пяти лет бесплодных усилий он продал бизнес Джону Мартину, президенту компании Heublein Inc., – за $14 000.

Вплоть до 1941 г. уровень продаж оставался невысоким, но затем Мартин познакомился с Джеком Морганом, владельцем голливудского ресторана Cock’n Bull. У Моргана скопились излишки имбирного пива, которые он всё никак не мог сбыть. Вот они и решили объединить усилия, смешав водку с имбирным пивом. Так возник коктейль «Московский мул», мгновенно завоевавший популярность и ставший тем самым импульсом, который требовался для продвижения водки на американском рынке. Бармены внезапно осознали ее колоссальный потенциал в качестве сравнительно нейтрального компонента всевозможных смесей.

Водка с тоником.

В Восточной Европе водку пьют неразбавленной, однако на Западе ее предпочитают смешивать с другими напитками или же включать в состав коктейлей.

Уильям Берроуз, легенда поколения битников, заметил: «Национальный наркотик у нас – алкоголь». Он и сам любил побаловаться водкой с кока-колой: в сознании читателей эта смесь неразрывно связана с его именем.

Вероятно, дольше всего (в историческом смысле) водку смешивают с тоником. Кристофер Ишервуд, автор «Берлинских историй» (1945), где хорошо показано, как пьяная, разнузданная эпоха породила приход Гитлера к власти, остро осознавал, какой непоправимый ущерб выпивка может нанести здоровью. В его дневнике полно записей вроде «Сегодня намерен бросить курить, а также пить водку с тоником».

Поклонником этой смеси был и журналист Пит Хэмилл, завсегдатай таверны Lion’s Head. Здесь он обменивался байками с Маккортом, Хини, Мейлером и другими знаковыми фигурами. В книге «Жизнь пьющая» (1995) Хэмилл пишет: «Думаю, в немногих нью-йоркских барах когда-нибудь собиралась такая блистательная компания газетчиков, живописцев, музыкантов, моряков, бывших коммунистов, а также священников и монахинь, спортсменов, брокеров, политиков, фолк-исполнителей: всех их связывала и уравнивала демократия выпивки». Однако в 1972 г. Хэмилл одумался и решил завязать, опрокинув напоследок водку с тоником.

Взболтать, а не смешивать.

Романист Ян Флеминг невольно подхлестнул продажи водки в 1960-е гг., когда Джеймс Бонд, придуманный им агент 007, попал на экран. В фильмах любимый напиток Бонда, ставший его визитной карточкой, – «водка-мартини» («взболтать, а не смешивать»). До Бонда мартини делали на основе джина и считалось, что встряхивание могло его «помять»; но, по-видимому, водка не отличается таким деликатным устройством.

Однако герой книг Флеминга не так тверд в своей приверженности к водке: он часто пьет и «джин-мартини». В романе «Казино “Рояль”» (1953) Бонд, заказывая коктейль «Веспер»[39], дает бармену точные инструкции: «Три части джина Gordon’s, одна часть водки, полчасти аперитива Kina Lillet. Хорошенько встряхнуть, пока всё это не станет ледяным. Потом добавить спираль из лимонной кожуры. Ясно?».

Еще один британец, романист Лоуренс Осборн, тоже ценит хорошее мартини на основе водки. В книге «Мокрые и сухие» он явно упивается (извините за каламбур) опасностями употребления спиртного в странах Ближнего Востока, по большей части «сухих». Сидя в охраняемом военными бейрутском отеле Le Bristol, Осборн «упражняется в скрытности». Он так говорит о здешнем мартини: «Соленое, точно прохладная морская водица на донышке устрицы, оно поражает своей мрачной крутизной и закаляет нервную систему, ибо требуются крепкие нервы, чтобы рискнуть все-таки принять его в себя».

«Отвертка».

«Отвертка» (апельсиновый сок с водкой) была излюбленным питьем Трумена Капоте. Автор «Завтрака у Тиффани» (1958) и «Хладнокровного убийства» (1966) называл его «своим оранжадом».

Викторино Мейтус, автор исследования «Водка: Как спиртное без цвета, вкуса и запаха покорило Америку» (2014), полагает, что коктейль получил свое название благодаря американским нефтяникам, трудившимся в 1940-е гг. на промыслах в Персидском заливе. На работе они тайком добавляли водку в апельсиновый сок и затем размешивали получившийся напиток отверткой – инструментом, который всегда был под рукой.

«Отвертка». Лед. 2 унции водки. Апельсиновый сок. 1 кружок апельсина (для украшения).

В цилиндрический стакан хайбол[40] со льдом налить водку. Долить апельсиновым соком. Украсить кружком апельсина.

Откуда я звоню, просохнув.

Скупая, по-чеховски лаконичная проза Рэймонда Карвера в 1980-е гг. сильно способствовала воскрешению американского рассказа. На протяжении почти всей взрослой жизни писатель пребывал в рабской и безнадежной зависимости от водки, но в конце концов сумел побороть эту привычку.

Карвер вырос на востоке штата Вашингтон, в семье рабочего лесопилки. Отпрыск пьющих родителей, Карвер впервые попробовал спиртное еще ребенком. В 1983 г. в интервью журналу Paris Review он так описал свои впечатления:

«Мать держала в шкафчике под раковиной бутылочку патентованного “средства от нервов” и каждое утро принимала по паре столовых ложек. Отец “лечился” с помощью виски… Помню, однажды я тайком отхлебнул этой штуки и подумал: как можно пить такую дрянь?».

Первым его опубликованным рассказом стала «Пастораль», появившаяся в Western Humanities Review в 1963 г. Он пришел в восторг, обнаружив, что в том же номере напечатано стихотворение Чарльза Буковски.

В 1973 г. Карвер преподавал в Айовском университете вместе с другим последователем Чехова и любителем спиртного, Джоном Чивером. Позже он писал: «Мы с ним только и делали, что квасили… по-моему, даже ни разу не снимали чехол с пишущей машинки».

Кэрол Скленика, биограф Карвера, утверждает, что писатель пил водку, даже когда правил гранки своего первого сборника рассказов «Не будете ли вы так добры помолчать?» (1976). Возможно, потому, что делал это, сидя не в кабинете, а за обеденным столом.

Пьянство разрушило его первый брак. В книге «На что это было похоже. Портрет моей семейной жизни с Рэймондом Карвером» (2006) Мэриэнн Бёрк-Карвер вспоминает, как писатель, сильно набравшись, разбил о ее голову бутылку из-под водки.

В 1977 г., после двух посещений реабилитационного центра для алкоголиков и трех пребываний в больнице, Карвер наконец прекратил пить. Правда, он сомневался, сумеет ли писать, перейдя на трезвый образ жизни.

Вопреки опасениям, последние 11 лет жизни Карвера оказались для него наиболее плодотворными. Сборник рассказов «Собор» (1983) стал важной вехой в истории литературы. Туда вошел знаменитый рассказ «Откуда я звоню». Алкоголик Дж. П., находясь в «заведении для просыхания», вспоминает рассказ Джека Лондона «Костер», герой которого вынужден делать выбор: замерзнуть насмерть или постараться разжечь огонь. Этот костер служит для Дж. П. метафорой исцеления, возвращения к нормальной жизни.

Вспоминая годы пьянства, Карвер замечал: «Разумеется, с выпивкой связана целая мифология, но я никогда этим не увлекался. Я увлекался самой выпивкой. Думаю, я начал серьезно пить после того, как осознал: всё то, чего я больше всего хочу в жизни, никогда не случится».

В эссе «Рэймонд Карвер и кодекс пития» Дэвид Маккракен отмечает, что персонажи многих его рассказов парадоксальным образом полагаются на алкоголь для решения проблем, вызванных алкозависимостью: «Спиртное дает персонажам ощущение мимолетной стабильности, чтобы успеть получше оценить свою жизнь».

Помимо всего прочего, Карвер еще и очень много курил. Он умер в 1988 г. от рака легких.

«Кровавая Мэри».

Трудолюбивым, но пьющим авторам неизбежно приходится преодолевать самое большое препятствие, мешающее возобновить работу на другой день после возлияний. Мы, конечно, говорим про похмелье. Хемингуэй и Карвер предпочитали «лечить подобное подобным». Обычно в роли лекарства выступала «Кровавая Мэри».

Согласно популярной легенде, впервые водку с томатным соком смешал в 1920-х гг. парижский бармен Фернан Петио из парижского Harry’s New York Bar.

В 1934 г., после отмены сухого закона, Петио стал заправлять баром King Cole в нью-йоркском отеле St. Regis, где угощал всех желающих коктейлем из водки, томатного сока, цитрусовых и специй. Винсент Астор, владелец отеля, возражал против названия «Кровавая Мэри», так что вначале напиток именовали «Красный окунь».

Комик Джордж Джессел, утверждавший, что именно он создал этот напиток (в 1927 г., в ресторане La Maze на Палм-Бич), объясняет название тем, что якобы одна светская львица пролила эту жидкость на свое белое платье и воскликнула: «Теперь ты можешь называть меня Кровавой Мэри!»[41].

Еще одна расхожая, хоть и не подтвержденная фактами, теория гласит, что коктейль назван в честь английской королевы Марии Кровавой Тюдор, жестоко расправлявшейся с протестантами в ХVI в.

Кроме того, существует миф, что своим рождением напиток обязан Хемингуэю. Впрочем, если писатель и не сам создал «Кровавую Мэри», он все-таки придумал для нее свой особый рецепт, что отражено в его письме 1947 г. Вам потребуется большая бадья или кувшин, поскольку Хэмингуэй считал, что «делать меньшее количество бессмысленно».

«Кровавая Мэри» (рецепт от Хемингуэя). Лед. 16 унций хорошей русской водки. 16 унций ледяного томатного сока. 1 столовая ложка вустерского соуса. 1½ унции свежевыжатого сока лайма. Сельдерейная соль. Кайенский перец. Черный перец.

В кувшине, наполовину заполненном льдом, смешать водку и томатный сок. Добавить вустерский соус и перемешать. Затем влить сок лайма и снова перемешать. Добавить небольшое количество сельдерейной соли, кайенского и черного перца. Перемешать и попробовать. Если получилось слишком крепко, разбавить томатным соком. Если же, напротив, вышло неубедительно, влить еще водки.

В конце Хемингуэй рекомендует: «Чтобы побороть совсем уж убойное похмелье, увеличьте дозу вустерского соуса, только следите, чтобы смесь не потеряла свой приятный цвет».

Absolut: Водка по-шведски.

Хотя само название «водка» Швеция взяла на вооружение лишь в 1950-е гг., там тоже несколько веков выпускали brännvin («жженое вино»). Самую знаменитую водочную марку страны, Absolut, создал в 1879 г. Ларс Олссон Смит.

В 1979 г., под руководством предпринимателя Петера Эклунда и технолога Бёрье Карлссона, Absolut подвергся ребрендингу для выхода на мировой рынок. Позже это изменит облик водочной промышленности. Во многом благодаря их изобретательной рекламной стратегии водка (причем не только Absolut) в конце концов затмит скотч, джин и вино, став самым продаваемым напитком на планете.

Тоска по старым добрым временам.

Гари Штейнгарт, подобно Мише Вайнбергу, главному герою своего романа «Абсурдистан» (2006), относится к водке с большой симпатией. Штейнгарт родился в СССР и в 7 лет вместе с семьей эмигрировал в США. Верный своим российским корням, он предпочитает пить водку неразбавленной. Его любимая марка – «Русский стандарт»: «К ней не прилагается красивая история о том, как ее трижды фильтровали сквозь алмазную пленку в носорожью задницу, но она все равно действует как надо».

Давая в том же 2006 г. интервью изданию Modern Drunkard Magazine («Современный пьяница»), Штейнгарт сетовал на упадок питейных традиций среди литераторов:

«В наши дни так трудно быть писателем. Наша профессия стала стерильной, все мы отлично знаем свой рейтинг на Amazon до последней цифры после запятой…». «Теперь почти ни с кем и не выпьешь. Литературная тусовка меня совершенно в этом не поддерживает. Я так одинок…». «Я по-прежнему воспринимаю мир, в котором живу, как мир Фицджеральда и Хемингуэя. И Достоевского. Эта готовность в одночасье всё пропить или проиграть – ее больше не существует».

Безвкусная, но великая.

Лоуренс Осборн отмечает, что водка стала «самым ходовым рукотворным наркотиком всех времен». Однако, хотя она бьет рекорды продаж, алкогольные пуристы (и писатели, находящиеся вне сферы влияния русской литературы) до сих пор так и не стали ее поклонниками.

Есть тонкие ценители водки, но в целом ее популярность объясняется отсутствием вкуса и запаха. Гордо неся знамя этой безвкусности, водка никогда не порождала почтительного преклонения, которое вызывают более изысканные разновидности спиртного. Кингсли Эмис в книге «Пить каждый день» утверждает, что водка «рассчитана на тех второсортных людишек, которым не нравится вкус джина – или вообще алкоголя».